Здравствуй, мама!

Вечернее небо плавно тонуло в холодных дождевых облаках. Маленький провинциальный город то ливнем плакал промозглым, то тихонько так, едва слышно — каплями ледяными. А то и вовсе кричал — гомоном дворовой молодежи, плачем маленьких детей… иногда и соседским воплем о муже-алкаше да о дочурке непутевой. От картонных стен ветхой «хрущевки» мало что можно скрыть. Впрочем, одинокая пожилая жительница сего дома даже радовалось подобному «обществу» соседей. Все же лучше, наверное, чем могильная тишина. Не кладбище чай. А тут хоть какая-то жизнь за стеной… Ольга с грустью смотрела во мглистую даль. В грязном оконном стекле отражался тусклый фонарный свет, такой же блеклый, наверное, как и сама ее жизнь. Жизнь в ожидании сыновей. «Раз в году письмо скупое» — это все, чем могла довольствоваться одинокая мать, в то время как сыновья продолжали «успешно устраиваться» в суетливом Питере. Старший — Виктор, кажется, и вовсе забыл об «отчем доме», младшенький же, «отсидев в штабе писарем», недавно вернулся с Чеченской войны и упорхнул на поиски брата, клятвенно пообещав вернуться. Страшная сила — город, ой, страшная. Город пожирает изнутри. Едешь туда с большими надеждами, целями, с твердым желанием жить. Но проходит время, и понимаешь вдруг: не ты уже в городе, а город в тебе. Он, словно опий внутри наркомана, постепенно стирает все то, с чем пришел: твои принципы, установки, взгляды — тебя. И ты уже вовсе не личность — так, лишь маленькое звено большой-пребольшой системы. Тяжелая слеза скатилась по щеке пожилой женщины и упала на облупленный подоконник. Писк дверного звонка навряд ли предвещал что-либо хорошее. В десятом-то часу вечера! Может, соседи с какой-нибудь экстренной просьбой или же, что вероятнее, алкаш из сто тридцать пятой вновь шатается по квартирам, дабы слезно просить на водку. — Кто там? — с опаской пробурчала женщина, направляясь в коридор. — Петрович, ты что ли? — Это я, ма. Голос. И небо вроде бы светлее стало. Пусть не на улице, нет — ее личное небо. Голос. Из сотни других она узнает лишь его. Голос. Самый-самый дорогой, родной. И просто самый. Даже слезинки на ее щеках, кажется, заиграли совсем по-другому. — Данечка! Данечка! — лепетала она, возясь с дверным ключом. — Привет, ма, — пробубнил Данила, нехотя вынимая наушники из ушей. — Я уже и не надеялась, что ты вернешься! — всхлипнула Ольга, обнимая сына. — Раздевайся, проходи скорее. Господи, спасибо за ж то, что ты внял моим молитвам! — добавила женщина и слегка закашлялась: грубый вязаный свитер Данилы насквозь пропах потом и куревом. — Хорошо, ма. Похавать есть чего? — Сейчас, Данечка, все тебе приготовлю! Обычный ужин под стать провинциальной «хрущевке» — макароны, гречка, мясо, черствая корка хлеба и неизменный «Майский чай». Скромно, но несказанно радостно: родной сын ведь за обе щеки уплетает! — Ну как ты ж там, рассказывай! — суетилась Ольга, подкладывая Даниле свиную котлету. — Да нормально я, — невнятно ответил Багров, продолжая жевать макароны. — Слыш, а это… покрепче ничего нет? — добавил тот, брезгливо косясь в сторону чашки «Майского». — Ничего. Ой, Даня-Даня, покрепче ему все! Ну весь в отца, весь! На вон, чайку лучше попей. Как Витя-то? Нашел его хоть? — Нашел, — буркнул Данила с неизменно спокойной сухой интонацией и отправил в рот очередную порцию макарон. — Ну, говори, говори! Как он? Что он? Как живет? Устроился уже поди? В отличие от тебя-то, оболтуса, — с пристрастием расспрашивала мать. — Небось женился там уже! А ты все железки свои слушаешь! — Это не железки. Это «Наутилусы». «Крылья», во как. Я, между прочим, самого Бутусова видел. Ниче такой парень. Хороший парень. Ну такой… свой, — за все это время на лице Данилы первый раз появилась улыбка, глуповатая, но такая, что называется, русская и своя. Под стать тому парню. Из «Наутилусов». Мать глубоко вздохнула: уж очень не хотела верить, что «какой-то там Бутусов» сыну, кажется, важнее, чем родня. — Ну про Витю-то расскажи! — А че про него рассказывать? Нормально Витя. Вон, кстати, денег тебе передал. Держи, ма. Данила отложил вилку и кинул на стол пачку зеленых купюр. Ольга с минуту смотрела на них удивленным взглядом: такие суммы разве что по телевизору показывали в каких-то новомодных бандитских сериалах, но чтобы так близко, что можно даже потрогать… да еще и в валюте, черт возьми! Нет, в жизненные рамки бедной пожилой женщины подобное вписывалось чуть более, чем никак. — Даня, ты чего? Откуда ж такие деньги? — дрожащим голосом произнесла Ольга, едва отошла от минутного шока. — Витя устроился. А маме помогать надо? Надо. Собственно, произнесенное «надо» звучало совсем не как душевный порыв, скорее как заученная аксиома, свалившаяся с неба. Просто так надо — помогать родным. Ну, а ежели надо, то как же не помочь? — Вот верно тебя воспитала, — мать осторожно взяла купюры, глядя на них, словно на сувенир. Не удивительно, если женщина завтра же положит пачку в шкаф и каждый месяц щепетильно станет вытаскивать лишь «на кварплату», да так вытаскивать, чтобы «хватило до самой смерти». — Спасибо тебе, Данечка! Без тебя б, наверное, уже померла. — Да ладно тебе, бери, пока дают. Мать слегка успокоилась и, по всей видимости, вновь решила продолжить свой допрос: — А девушка-то у тебя не появилась? — Не-а. — Чего ж так, Данечка? Жениться уж скоро пора. — Не знаю чего, — все с той же интонацией буркнул Багров и вставил в уши один наушник. Собственно, он и правда не знал. Была же баба? Была. Хорошая такая баба. И «Наутилусы» ей нравились. Была баба? Сплыла баба. Чего сплыла? А хрен ее знает. — Ладно, ма, я спать. Недолгий вышел разговор. Да и был каким-то сумбурным. Данила не из тех героев, что трепетно улыбаются нам с экранов и шепчут с нежной интонацией: «Ах, я так сильно люблю тебя, мама». Он другой. Но для нее никто не сравнится с сыном. Родной. Любимый. И? И просто свой.