Любовь?

Ранее Отчего мы делаем больно тем, ради кого отдали бы жизнь? Почему самые обидные слова мы готовы сказать именно тем, кого любим и найдя уязвимое место, ахиллесову пяту, мы знаем, что именно это пронзит до дрожи в коленях, до немой помощи на дрожащих губах в тщетных попытках поймать воздух. Это уничтожит, низведет до атомов, обратит в пыль. Мы бежим не оглядываясь, так быстро, насколько хватает сил, от боли и страха, пронзающих душу. Боль, в этом слове все — сожаление, безысходность, отчаянный крик никем не услышанный, никем не понятный. Дерево за деревом сменялось, будто кадры, размытые в каплях дождя. Ровная поверхность асфальта тихо поскрипывала под давлением скользящих шин. Он хотел лишь одного — не чувствовать, не знать. Мгновение, и конец. Хэппи, мать его, энд. Марк хотел, чтобы это было быстро, безболезненно. Он трус, трус, трус. Чего стоит его жизнь, его слава, если он сам несчастлив. Джефферсон, который так легко убеждал себя, что все хорошо — сломался. Всего один удар, больно не будет, уверял он себя. Как когда-то также уверял — всего одна доза, ничего не будет, только эйфория, мгновение. Он вспоминал глаза брата, который тряс податливое тело, умоляя — «только живи». И он выжил. Прохладный осенний воздух обжигал легкие, среди зеленых пейзажей бесконечного леса он бежал, оставив все — машину, телефон, мысли. Он снова не смог. Ни тогда в дорогой безвкусицей квартире, ни сейчас. Марк отказался от славы и стал тем, кого он так презирал. «Пф, учитель, да за кого меня этот Холден принимает!» — думал он.

***

Сейчас Огни города, отражаясь в витринах, придавали ему грязно-серый оттенок. Марк никогда не любил Нью-Йорк — город грехов и утраченных надежд. Казалось бы, он должен был быть благодарен, ведь мегаполис дал ему шанс. Еще в детстве маленький Джефферсон рассказывал брату, что покорит эту непокорную крепость и он сдержал слово. И в те редкие моменты, когда «Вавилон, все-таки, пал» — баловень судьбы попадал в его липкие сети, медленно, но верно изничтожая себя. Проходя очередную высотку, Марк думал, что же он ненавидит больше — Нью-Йорк или Барокко. Но увы, на этот вопрос он так и не нашел ответа, собственно, как и путь — блуждая от одной безликой высотки к другой, и так уже битый час. В голове был бардак и сейчас, хоть и хотелось верить, что на Максин уже все равно, ведь она молодая, умная — поймет его. Однако, врать себе надоело и Джефферсон то и дело думал, где она, что с ней. Рука тянулась, чтобы поговорить, объяснить, что с ним она пропадет, что он не тот, кто нужен. — До тошноты банально, ну, а как иначе. — думал он. Марк знал, что Джон не отступит. Месть разъедала того изнутри, но он жаждал ее, жаждал отобрать все, что было ценно для Джефферсона, чтобы этот «ублюдок» почувствовал, какого это потерять. И он понял. Джон думал, что тот легко отделался, но он не знал, что Марк не мог себе простить, каждый день просыпаясь в холодном поту и с сожалением думая, какой же замечательный день, то ли чай выпить, то ли повеситься. Но стоило Джефферсону однажды увидеть Максин как что-то странное отозвалось в сердце. Несколько долгих лет он держал удар не желая поддаваться мнимым желаниям, но сдался. Он знал, что все кончится так, но хотел подарить надежду, лучшую жизнь, чтобы та, когда его вдруг не станет — не повторяла ошибок. Марк показал ей жизнь, протянул руку и тут же отпустил. Телефон тихо завибрировал, будто предостерегая, но мужчина незамедлительно схватил его, почему-то все еще надеясь увидеть знакомое имя, но на дисплее было лишь — Сентрал-Парк-Вест, 72. Жду. Конец был близок и Марк вроде бы даже и не сопротивлялся. Но что-то теплилось в глубине души, что-то, что столь настойчиво мешало ему сдаться.

***

— 22:49, а этот сумасшедший даже убить хочет красиво. — подумал мужчина, подходя к каменному зданию «Дакоты». — Марк! — окликнул Джефферсона Джон, держа в руках револьвер. — Ты, ублюдок, посмотри на меня! Но Марк не обернулся. 22:50. Один выстрел, второй. — Боже, боже, что же я наделал, — лихорадочно, мечась из стороны в сторону Джон раскаивался, он желал мести, думая, что это все исправит, он сможет жить, дышать, но сейчас видя как Марк корчась в предсмертной агонии лежал на мокром асфальте, испугался. — Ты же этого заслужил, заслужил! — он так хотел в это верить. Джон бежал, долго, быстро, спотыкаясь. Он все сделал правильно, он отомстил, но почему же так паршиво на душе? — Ха, а ведь и вправду вся жизнь перед глазами, — прошептал Марк, держась за бок. Чьи-то голоса, размытые лица, раздражающий звук сигнала машин, а затем зияющая пустота и тьма, укутывая своими костлявыми пальцами еле-еле напевала — «скорую, скорую!»