Любовь?

Несколько лет ранее. Что если я скажу, что все мы смертны? Очевидно, не правда ли? Но почему-то, осознание этого приходит лишь в чуждом для нас мире. В месте, где время имеет совершенно иное течение, не поддаваясь ни законам физики, ни общечеловеческим понятиям. Здесь, в вечной ночи, тишина пугающе притягательна в столь величественной грусти.

***

Лепестки кроваво-красных роз покоились на влажной земле. Природа, как никогда раньше, будто бы стала олицетворение всех тех невысказанных, невыстраданных эмоций, что бурей покоились в душе Марка. Он не видел ее слишком долго, чтобы вспомнить каждую морщинку на лице и каждое ругательство криком сорванное с уст. Образ матери, который сложился в деспотичном окрасе ушедшего детства, никак не мог забыться, идя вразрез с тем, что он видел на размытой фотографии. Угасающий взгляд на бледном старческом лице без тени улыбки. Любой другой, увидев эту женщину, определенно сказал бы насколько глубоко она несчастна и Марк не стал бы отрицать. Он простил ее, но причиненную боль, Марк был не в силах забыть. — Прощай, — тихо произнес он, всматриваясь в такое родное, но чужое лицо. Сейчас.

«Я вас любил. Любовь ещё (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги, Всё разлетелось к чёрту, на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием. И далее, виски: в который вдарить? Портила не дрожь, но задумчивость. Чёрт! всё не по-людски! Я Вас любил так сильно, безнадежно, как дай Вам бог другими — но не даст! Он, будучи на многое горазд, не сотворит — по Пармениду — дважды сей жар в груди, ширококостный хруст, чтоб пломбы в пасти плавились от жажды коснуться — „бюст“ зачеркиваю — уст!»

Иосиф Бродский

Прохладный ветер встречал новый день в тревожном изумруде волн. Золотистые берега пляжей окутывали первые лучи солнца, от которых так старательно скрылись звезды под покровом белоснежных облаков. И первые гудки автомобилей, ядовито ворвавшись в умиротворяющий ход событий, нарушили прежнюю тишину. С высоты 7 этажа пробуждение природы казалось необычайно беспокойным в окрасе карминового рассвета. И глубоко несчастные влюбленные с необъяснимой меланхоличностью наблюдали за этой эйфорией шумного города. — Но… Но ведь это не приговор? — трясущиеся руки Макс нежно касались колючей щетины Марка. — Приговор, — хрипло ответил он. Смотря в эти наивные глаза, мужчина не желал верить во всю подлинность происходящего, ссылаясь на вымысел его больной фантазии. Он бы поверил и в эту ложь, если бы несколькими часами ранее, не признался самому себе в решительно-драматичном исходе этой истории. Казалось бы, романтическая составляющая, средь похоти и грязи этого мира, стала символом их собственного, нерушимого света. Но этот свет канул в забвение, встретившись с реальностью, что с особой жестокостью исполосовала их сердца. — Пойми, — отойдя от девушки, Марк устало посмотрел на нее, — Есть люди, которые совершенно не знают, что значит сопереживание и понимание. — Но ты ведь столько для меня сделал! Если бы это было правдой, то ты, даже и на километр ко мне не подошел, — Макс с надеждой посмотрела на Джефферсона. Девушка не могла поверить в слова человека, который несколько часов назад с обожанием разглядывал ее тонкую талию, придавая своему взгляду, казалось бы, неизмеримую нежность. И вот сейчас, стоя на крыше в этому до жути соблазнительном платье, Макс замечала, что вся ее скромная красота которой столь поэтично посвящал свои дифирамбы Марк, будто бы стала совершенно невидимой для него. — Так не может продолжаться более, пойми. Мы вернемся обратно в Аркадию и все снова встанет на свои места. К тому же, тебе просто опасно со мной находиться. Максин, я был глубоко неправ, когда позволил пересечь границу дозволенного, — Марк коснулся тонких пальцев, слегка трясущейся руки Колфилд и равнодушно отнял от своего лица, разглядывая кристальные слезы на ее впалых щеках. Назвав ее имя, он почувствовал, как что-то внутри жалобно сжалось. Мужчина смотрел в эти потухшие бездонно изумрудные глаза нимфы и крепче сжимал кулаки, дабы оградить себя от нахлынувших чувств. Он, с напыщенным равнодушием, желал лишь одного — сорваться. Прильнуть к ее губам, дотронуться бархатной кожи и вновь услышать сорванный с уст стон. Взять в плен, уехать за тысячи километров и забыться в их маленькой трагикомедии. Но обстоятельства не позволяли. Джефферсон попросту не мог рисковать жизнью той, кто стала причиной ухода от нуарного консерватизма жизни и дальнейшего существования, потерявшего какую-либо надежду, Марка. — Почему! Почему с тобой опасно находиться?! Зачем ты начал это, если все было уже предрешено? — Колфилд нервно сжимала ткань платья, пытаясь собраться с мыслями, не позволять чувствам брать верх, и найти рациональное объяснение этому нерациональному поступку. — Я болен, Максин. Мгновение. Лепестки кроваво-алых роз, падая, сгорели дотла. Ранее. Ресторан «Monte Cristo» — Извините, — молодой официант осторожно обратился к Марку, — Один мужчина просил Вам передать эту записку. — Что еще такое? — недовольно ответил Джефферсон, с неохотой, переводя взгляд от Макс. — Вот, записка. — А автор не представился? — озадаченно посмотрев на сверток бумаги, Марк оглядел окружающих людей, но ни на одном не заметил хоть намека на причастность к этой ситуации. — Нет, — тихо произнес парень, будто бы боясь разгневать клиента, — Но он сказал, что Вы узнаете. — Ладно, идите, спасибо, — недовольно пробурчал Джефферсон, забирая сверток.

«О, милая Дакота, я пал в твои объятия, неужели ты не помнишь меня? Ведь это я, твой идол среди четверки, миротворец, погибший от рук своего же последователя. В тот тёмный день, когда смерть пяти настигла меня.»

— Сукин сын, — сжимая в руках послание, Марк еще раз оглядел ресторан, но снова обратив взгляд на Макс, добавил, — Не беспокойся, один очень надоедливый интервьюер желает встречи со мной. Ложь. Он безусловно знал чьих мыслей этот отточенный стиль пропитанный дешевым пафосом.