Keep Out

      Мы верили в справедливость, когда были детьми. Писали сокровенные желания на белых крыльях бумажных самолетиков и запускали их в небесную синеву. Дрались из-за пустяков, кричали глупости друг другу, спорили кто больше прав, но домой возвращались непременно вместе, держась за руки.       В своих далеких мечтах, еще в детстве, я хотел, чтобы в этом огромном мире рядом со мной всегда была моя семья: мама, папа, и ты, брат. Я наивно думал, что так будет всю жизнь. Наш большой дом, неприкосновенный и застывший во времени, цветущий сад-лабиринт, в котором мы теряли и находили друг друга возле огромного фонтана с серебрёнными скамейками. Зеленые в пупырышках яблоки, нагретые твоими ладонями, украденные до обеда с кухни.       Однажды я понял, что человека ведёт или любовь, или больная пустота. Я всеми силами пытался вспомнить, каково это – верить. К тому времени, как я начну свой рассказ, мною двигало скорее второе, чем первое. К тому времени, я перестал различать эти два понятия.       Итак, начнем? Пролог

Все совпадения с именами живыми или умершими людьми – случайны. Все описанные события – лишь плод случайного воображения. Все случайности в этой вселенной – не случайны. Все случайности в этой вселенной – неизбежность.

- Брат, не глупи, нас увидят! – младший торопливо хватается за старшего, дергает за футболку на спине. – Давай уйдем. - Да брось, ты, – Эд отмахивается от него, упрямо залезает на отцовский высокий стул перед рабочим лакированными столом на толстых ножках с ворохом бумаг, стопками папок с подписанными корешками, раскрытым ежедневником в кожаном переплете. - Что, если папа увидит? Он точно будет недоволен и рассердится. – Голос младшего как заноза царапает старшего. Он раздраженно и громко вздыхает, поворачивает голову и уставляется на брата сверкнувшими глазами: - Сколько можно? Что ты как маленький? - Я не маленький! – тот мгновенно вспыхивает. – У нас разница всего два года! - Да не кричи ты! – Эд шикает на брата. – Хочешь, чтобы нас поймали и отцу доложили? - Поэтому я и говорю – идея плохая. – Младший хватается за него снова, дергает на себя. – Слезай уже! - Как ты надоел. – Старший уворачивается от маленьких пальцев, перехватывает брата за запястье и резко встряхивает. – Иди сюда. Я в любом случае посмотрю – с тобой или без тебя. Ну?       Младший недолго обдумывает перспективу возвращаться по длинному коридору в одиночестве, мимо угрожающих и неприветливых декоративных мечей и щитов, прибитых к стенам. Окутанный сумраком, этот глухой коридор вел к единственной двери из черного дуба, мимо застывших на потусторонней границе чучела животных с остекленевшими, бездонными глазами. Настоящая ловушка для непрошенных гостей – ни сбежать, ни скрыть следов. - Ладно. Помоги забраться, – пыхтит он, вскарабкиваясь вслед за братом. Старший крепко обхватывает его за предплечье, страхуя: - Давно бы так. - Ого! – младший опирается ладонями о край стола, с восхищением окидывает взглядом раскрытые отцовские чертежи.       Сухой ровный почерк, схематичные изображения непонятного происхождения и смысла. Примечания, оставленные на полях, будто другого человека – в них были изящные завитушки и легкий наклон, на мамины не похожи. Поверх чертежа – забытый раскрытый ежедневник. В нем записи теряли четкость и последовательность. Какие-то строки перекрывали другие размашистыми и обведенными в несколько раз буквами, обрывистыми, злыми переосмысливаниями.       На углу стола, рядом с семейной фотографией, в такой же коричневой с золотым рамке фотография: Хоэнхайм, Триша, между ними позади мускулистый, крепкий мужчина, гладко выбритое лицо, очки в прозрачной тонкой оправе, короткая стрижка ежиком, взгляд очень острый, но смеющийся, удивительным образом сочетающийся с массивным телом. Он обнимал родителей за плечи огромными как глыбы лапами, заставив их для фото прижаться щекой к щеке. Справа от Триши – молодая, черноволосая женщина, тугие кудри цвета воронова крыла, изумрудные глаза, обведенные черным, алые губы, изогнутые в насмешливо-вызывающей улыбке. Слева от Вана – мужчина, такого же как он возраста, одного роста. Темноволосый, сдержанность в каждой черте, напускное равнодушие в наклоне головы, азиатский разрез коричневых, мускатных глаз.       Фотограф хитро поймал момент, когда темноволосый мужчина пихал Хоэнхайма в бок, темноволосая кудрявая женщина нежно, почти интимно держала Тришу за талию, протиснув руку между её спиной и скалой-мужчиной позади. В углу фотографии под стеклом угадывалась витиеватая ручная подпись поверх глянцевой поверхности снимка: «Для самого упрямого и его самой прекрасной». - Говорил же. - Эд самодовольно улыбается, присоединяясь к брату. – Смотри, не помни. Отец постоянно сидит за ним, они с мамой в последнее время стали часто здесь запираться, по-моему, они даже ругаются. Уверен – причина, - он тыкает не то в чертеж, не то в ежедневник, - в этом. - Думаешь, маме не нравится, чем папа тут занимается? - Чушь, - фыркает старший, – маме нравится всё что связанно с отцом. Эх, красотища, – восхищенно протягивает он, впиваясь в чернильные с карандашным шаблоном росчерки на бумаге. – Ты только посмотри, Ал! А ты лезть не хотел. - Эдвард! Альфонс! – требовательный оклик Сары раздается из-за двери, заставив обоих братьев вздрогнуть от неожиданности и невольно пригнуться к столу. - Вот черт! – старший рывком хватает брата за руку. – Бежим! - Куда?! – Ал спрыгивает вслед за ним, неловко держась за широкую спинку опасно накренившегося стула. - Здесь только дверь и окно!       Обратно в темный коридор с неверным светом от оранжевых редких ламп? - Спрячемся за доспехами, – решительно отзывается Эд, утягивая брата вглубь кабинета, к высокому шкафу.        Рядом на стойке стояли полные железные доспехи, стиснутые во властном хвате латные рукавицы держали перед собой опущенный острием вниз блестящий на солнце двуручный меч. Мощный шлем с пустыми глазницами был увенчан вертикальными острыми шипами и белым, спускающимся почти до самого пола хвостом.       Младший протискивается за братом, сглатывает, упирается напряженным взглядом в пластины набедренников и притихает, забыв, как дышать.       Эд прослеживает его взгляд: - Это всего лишь груда железа, не бойся. – Он рассеянно треплет брата костяшками по побледневшей щеке. - Я и не боюсь, – откликается он, пытаясь прозвучать сердито, а выходит жалобно.       Неотвратимо приближающиеся шаги Сары слышатся за дверью, звякает прикрепленная к поясу связка ключей. - Веди себя тихо, - предупреждает старший. - А дальше что? – таким же шепотом откликается Ал. - Эффект неожиданности. Дождемся, когда она пройдет, и прошмыгнем за спиной, - торопливо и едва слышно выкладывает план Эд, наклоняясь так, чтобы различать слова было проще. - Очень хитрый план, - младший фыркает и вздрагивает, когда брат резко закрывает ему рот рукой.       Эд расширившимися глазами смотрит на брата, прикладывает к своим губам указательный палец и раздраженно мотает головой. - Эдвард, Альфонс, я знаю, что вы здесь. Выходите сейчас же. Господин Хоэнхайм будет очень недоволен, если узнает, что вы зашли в его кабинет. - Уберу руку, если будешь молчать, – без голоса говорит старший, настойчиво сверля брата взглядом. Младший торопливо кивает, прикусывая изнутри губу от всполошившегося сердцебиения. - Считаю до пяти. Не выйдете – доложу госпоже Трише!       Они некоторое время смотрят друг другу распахнутыми глазами в глаза, затаив дыхание и застыв. Тиканье больших настенных часов над отцовским столом будто стало громче. И чем ближе слышались шаги Сары, тем угрожающе шагала тяжелая секундная стрелка. - Один, два, три…       Старший осторожно убирает ладонь и крепко хватается за руку брата, надёжно сплетает пальцы, приготовившись.       Ван поднимает голову на гулкий топот, доносящийся с верхнего этажа, неодобрительно вздыхает и перелистывает страницу раскрытой книги в руках. - Что за ребячество.       Триша подливает мужу в опустевшую чашку еще порцию чая с имбирём: - Они еще дети. В их возрасте ты тоже носился по коридорам. И, если память мне не изменяет, в университете – тоже.       Пойманный врасплох, он поднимает сползшие по носу очки повыше: - Почему ты всегда говоришь то, что оспорить я не в силах? - Потому что не умеешь со мной спорить? – она выразительно указывает подбородком на чашку перед ним. - Умею. – Он послушно берет чашку, отпивает, удовлетворенно жмурится от горько-терпкого вкуса. - Давай, в таком случае, в покер разложимся? - Откажусь. – Хоэнхайм ежится от воспоминаний о последней игре. Проигрывать он не любил, а признавать поражение глядя в эти серо-зеленые глаза чертовски било по собственному достоинству.       Она негромко смеется, пересаживается рядом, задевает плечом плечо. - Как считаешь, затея была изначально плохой? – спрашивает он в тишину спустя десяток страниц и половину чашки чая.       Триша увлеченно насухо обтирала недавно вымытые кисти. Стоило оставить их обсыхать самим, чтобы не портился ворс, но ей не терпелось возобновить работу прямо сейчас. Она прикладывающими движениями проходится последней, двенадцатой кистью по разложенной на коленях ткани, раскладывает на столе в порядке уменьшения номера на рукоятках и отвечает: - Считаю, что это излишнее бремя для них обоих. И последствия. Но другого выхода не вижу, к сожалению… Ван, дорогой, я поддержу любое твоё решение, каким бы оно ни было. Не тревожься.       Он складывает ногу на ногу, подпирает двумя вытянутыми пальцами висок, мизинцем другой руки закладывает середину книги, чтоб не сместились страницы: - В последнее время он говорит о «Коронации» слишком часто. В лабораторию приезжает каждые три дня. Наверное, у меня прогрессирует паранойя, не знаю. Подозревать лучшего друга – подлость. – Он задумчиво проводит по отросшей щетине костяшками.       Триша внимательно смотрит на мужа: - Лучший способ бороться с паранойей – поддаться ей. – Она мягко гладит его по затылку, по низко собранному хвосту. – Твоё чутьё тебя еще ни разу не подводило.       Ал завороженно смотрит на огромный, обведенный низкой изгородью фонтан, резные скамейки. Вырывающиеся из скульптур потоки воды игрались с падающими бликами солнца. Если присмотреться, можно было бы даже прочесть фантом радуги.       Старший старательно подворачивал штанины до колен: - Ты чего там застыл? Разувайся и полезли. - Вода холодная, не буду. - Нормальная она. Закаляться полезно для здоровья, лезь.       Ал насупливается, втыкается в брата взглядом исподлобья: - Сам лезь. Я в прошлый раз простудился!       Эд перемахивает через стенку чаши фонтана, взметнув ступнями булькнувшую воду: - Ты заболел, потому что спал на сквозняке. Сколько раз тебе говорил – не трогай окно по ночам. А если трогаешь – закрывай. Знаешь как мне от отца влетело? - Ну и сказал бы, что я виноват!       Старший качает головой: - Дурак, что ли, совсем? Делать мне больше нечего, чем жаловаться на тебя. - Сам дурак, чего ты обзываешься? – Ал окунает руку в воду – кожа мгновенно покрывается зазвеневшими мурашками – и брызгает в брата. - Ах ты! – старший зажмуривается от неожиданности, закрывает лицо от мелких капель. – Да я ж тебе сейчас… - Эдвард, – доносится голос отца, низкий, требовательный, затем появляется сам он, безошибочно прошедший зеленый лабиринт к самой сердцевине-фонтану. – Идём со мной, нам нужно поговорить.       Эд сразу же подбирается, выпрямляется, так и оставшись по икры в воде: - Зачем?       Хоэнхайм подходит ближе, останавливается, опускает тяжеловесную ладонь на плечо старшего сына: - Есть кое-что, что я хочу с тобой обсудить.       Притихнув, младший полуиспуганно смотрел то на настороженно застывшего брата, то на серьезного больше чем обычно отца. Последний ловит взгляд младшего сына, жесткий рот трогает едва уловимый намёк на улыбку: - Альфонс, мама встретит тебя на выходе из сада.       Он пропускает сына вперед, плотно притворяет за собой дверь кабинета: - Садись. Эдвард, что в моих словах о том, что тебе необходимо следить за своим поведением, ты не понял? – он идет к своему письменному столу, выдвигает ящик. – Тебе известны мои правила. Соблюдай их.       Старший оцепеневше следил за отцом, стиснув руки в замок между колен. - Не хочу. – Он непримиримо нахохливается, но огрызнуться не решается. - Почему? – ровно и с усталосью спрашивает Хоэнхайм. Кажется, глава семьи не планировал акцентировать внимание на внедрении на запрещенную, много раз оговорённую, территорию.       Эд сжимает вмиг онемевший рот, утыкается глазами в пол: - Тогда я стану похожим на тебя. И мама будет переживать за меня так же, как за тебя. И брат. Не хочу, чтобы брат расстраивался как мама. – Под пронизывающим взглядом отца слова находились трудно, по частям.       С ним – совсем как с мамой – вариант лгать отпадал сам собой, на подсознательном, животном уровне. Где-то сидело выбитое инстинктом знание: ложь при разговоре неприемлема и в случае чего она точно всплывет.       Хоэнхайм выкладывает на стол бронзовые карманные часы. Выпуклая гравировка на крышке в виде не то льва, не то дракона в сердцевине пентаграммы из позолоченных линий. - Возьми.       Эд искоса смотрит на вещь, которую предлагали взять без права отказаться: - Зачем? Что это? - Мои часы. Хочу, чтобы ты взял их. - Если возьму… что это будет значить?       Хоэнхайм остаётся стоять возле стола, прямо и без тайного смысла смотрит на сына: - Принятие ответственности. Или хочешь, чтобы я предложил их твоему брату? - Нет! – поспешно откликается Эд, вскидывая лицо. – Нет. Не хочу.       Ван смеряет сына изучающим взглядом поверх бликующих очков-половинок: - Не зацикливайся на будущем, которое еще не настало, Эдвард. Вижу, что тебе нужно время на обдумывание – на принятии решения прямо сейчас настаивать не буду. Давай отложим этот разговор. Но я буду ждать твоего ответа. Договорились?       Выставив локти на подоконник, Ал мечтательно смотрел в стремительно темнеющее небо, на алые разливы у горизонта. Он боялся лишний раз моргнуть – цвета менялись неуловимо, выпивали багровый ореол засыпающего солнца – не уследить, не запечатлеть. - Брат. - М? - Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? - Думаю, химиком, как отец, точно не хочу становиться. - Почему? - Не хочу быть им.       Младший хотел поймать момент, когда в небесной выси заблестит первая звезда – как разрешение загадать желание, что обязательно сбудется.       От слов старшего он прикрывает глаза и неслышно выдыхает. - Тогда кем? - Хм. Физика любопытная, – рассеянно отзывается Эд, сосредоточенно очищая второе краденое яблоко. Удлиняющаяся лента кожуры улиткой сворачивалась в подставленную тарелку. – А отец… - он запинается, срезав больше, чем хотел. - Отец хочет, чтобы я шел по его стопам. - Но это же не значит быть им! - А что это значит? – огрызается он, разрезая яблоко пополам. - Быть как он. - Это одно и то же. - Ты не прав. - Ал, – он раздраженно обрывает брата, вычищая пухлые зерна из сердцевины. – Не надоело всё время его выгораживать? Ты что, не знаешь, что мама из-за него плачет? - Мама просто очень сильно любит его. – Ал рывком поворачивается спиной к окну, лицом к брату. - И поэтому плачет? Потому что любит? Разве люди должны плакать, когда любят? – Старший безотчетно повышает голос. – Что это за любовь такая?       Младший осекается, стискивает ладони в кулаки, смаргивает непрошенную влагу с ресниц: - Настоящая! Я ведь тебя тоже люблю. А ты меня постоянно достаешь и до слёз доводишь.       Эд моргает, заметив, откладывает нож, яблоко, торопливо обтирает руки о штаны: - Ты опять? Иди сюда, не хнычь. - Да ну тебя! Дурак дураком!       Старший подходит к нему, берется за локоть: - Что я такого сказал? - Не делай из папы злодея! Он же тебя тоже любит, не только меня! - Понял я, понял. – Эд привлекает его к себе, похлопывает по лопаткам. – Из-за такой мелочи…       Младший протяжно шмыгает на вдохе, выдвигает нижнюю челюсть: - Ничего ты не понял. Никогда не поймешь.       Старший хмыкает на такое смелое заявление, а после заговорщически наклоняется к уху брата: - Кстати… знаешь, чего я подсмотрел? – и торопливо продолжает, не дожидаясь ответа брата. - Отец на маму ругался, ну, точнее пытался, ты же знаешь, он не умеет с ней ругаться. А тут, весь побагровел как томат, даже чашкой запустил в пол, можешь представить?       Младший внимательно слушал, задержав дыхание, затихнув в руках брата. - Мама подошла к нему, взяла за руку, обняла, а потом поцеловала. Вот так. - Эд аккуратно дотрагивается губами до влажной скулы брата. - А он потом так смешно молчал! Прямо как ты сейчас. - Он хитро посмеивается и трется носом о макушку пунцового Ала. - Эдвард, познакомься, это мой лучший друг, будь вежлив и не груби ему.       Он снизу вверх напрямую смотрит на мужчину, стоящего возле отца. Худощавый, жилистые руки, в одной – снятая шляпа, в другой – кейс с наружной обшивкой из кожи. Странное, очень странное, филигранное лицо. Непонятного цвета глаза. С неясным выражением. С застывшей копотью вместо зрачков. Вокруг – физически ощущаемая аура стерильного запаха. - Хоэнхайм, твой старший сын? – голос – надтреснутая ветка. Интонации – оценивающие, отбирающие. - У него скулы Триши, – подмечает он после кивка Хоэнхайма. - И младший тут? Альфонс, верно?       Ал нерешительно выглядывает из-за брата, цепляясь за его локоть, бросив робкий взгляд на отца. - Здравствуйте, сорванцы. Моё имя Маркус.       Эд заслоняет брата собой от ощупывающего взгляда гостя: - Здравствуйте. Вы что-то хотите от отца? Или от моего брата? - Ничего-ничего, - гость рассыпчато смеется Хоэнхайму, когда тот показательно откашливается. – Я здесь, чтобы помочь вашему отцу решить некоторые проблемы. Эх, за младшими братьями глаз да глаз, да? – он вдруг наклоняется, вытягивает руку и треплет Эда за щеку, прихватывает двумя прохладными узловатыми костяшками. - Тут ситуация, скорее, наоборот, – нейтрально комментирует Хоэнхайм и вздыхает, а его лучший друг фыркает: - Слышала бы тебя Триша. - Не говори ей ничего, прошу.       Ал сжимает тёплую левую ладонь мамы, смотрит под ноги, тщательно следит за ее туфлями, мелькавшими из-под низкой, шуршащей юбки, чтобы его собственные шаги не слишком отставали. Эд шел с противоположной стороны, держался за её правую ладонь, изредка бросал на брата вспыхивающие остывающей злостью глаза.       У обоих были содранные коленки, одежда в траве и пятнах земли, живописно-помятый вид. Полуденное солнце грело макушку, неровную густую зелень поля, пробивалось сквозь собирающиеся нахмуриться облака. - Итак. Что же все-таки произошло? – искренне интересуется Триша, поочередно глянув на сыновей.       Ал надувается, морщит вытянутые губы. Эд хмуро задирает подбородок: - Ал струсил идти на озеро. Слабак! - Я не трус! – тут же вскидывается младший, безотчетно стискивая руку мамы крепче. – Сам ты трус! Я бы и сам прыгнул, пока ты не начал обзываться! - Эдвард, дорогой, - Триша останавливается, ласково опускает ладонь на голову старшего сына, - то, что твой брат младше тебя, не значит, что он слабее. - Ха! Мне все равно. Буду сам его защищать тогда!       Она ставит сыновей рядом друг с другом, опускается перед ними на колено: - А кто будет защищать тебя, когда тебе нужна будет помощь? - Сам справлюсь! – вскидывается Эд отрывисто.       Триша вдруг переливчато смеется, склоняет голову набок, от чего старший запинается. Густые, длинные, темно-каштановые волосы, перевязанные шелковой лентой, спадают через её плечо. Мрачная решительность старшего сына так отчетливо напомнила ей точно такие же черты в лице одного бестактного юноши из университета. Это была его третья попытка пригласить её.       Отчаявшийся, упрямый, горделивый, самоуверенный.       Меняющийся на глазах, всем лицом, голосом и движениями, когда она улыбалась ему. - Так не бывает, зернышко моё. - Она приобнимает Ала, трепетно заправляет прядь волос за ухо Эду. - Почему? - Потому что… - говорит Триша мягко, убаюкивающе.       От её голоса Эд всегда терял всю свою воинственность и запал. Мама никогда не повышала голоса на них и объясняла так, что сомнений в её словах никогда не оставалось. Ей верилось безоговорочно, как истине, скрытой в многослойных горизонтах миров, доступной только для особенных созданий. – В этой жизни человек должен быть с кем-то. Человек, - она ободряюще смотрит на младшего сына, – невероятно хрупкое существо, и ему обязательно нужен кто-то, с кем он будет связан. - Почему? – теперь спрашивал Ал. - Потому что человек не может жить один, – она гладит младшего сына по щеке, – а вы, – берет их мизинцы и тянет друг к другу, - связаны от рождения, кровью и душами. Вы никогда не будете одиноки, но и освободиться от этой красной нити невозможно. И чтобы от этого не было больно – вы нужны друг другу, чтобы защищать друг друга. От случайных ран, разочарования и обиды.       Она заставляет сыновей сплестись мизинцами: - Для вас не должно быть никого дороже друг друга. Семья – это то, что будет хранить вас всю вашу жизнь.       Хоэнхайм просыпается от трели зазвонившего телефона, сдавливает переносицу, стирая с глаз марево сна. Триша, слабо пошевелившись под боком, поднимает встрепанную голову: - Ван, телефон.       Он снимает трубку, прикладывает к уху: - Слушаю, - слова, едва разборчивые от помех, торопливые, отрывистые от сдерживаемого страха не успеть, не предупредить вовремя.       Хоэнхайм резко садится, рывком откидывая одеяло, спускает босые ноги с кровати: - Нет. Оставайтесь в безопасном месте. Мы скоро будем.       Он кивает голосу в трубке: - Передам, обязательно передам. Мы тоже, вас обоих. С ним всё будет в порядке, обещаю.       Рычаги старого телефона с механическим звуком принимают на себя трубку обратно. Триша сидела за его спиной коленями в кровати, она взялась за его плечо, когда он прощался. Боялась спросить, боялась озвучить.       Ван трудно сглатывает, нашаривает очки на прикроватной тумбе, включает свет. Его похолодевшие пальцы дрожали. - Валентайн тяжело ранен. Она просила передать тебе, что любит тебя несмотря ни на что.       Триша распахивает глаза, закрывает рот ладонью.       Он поворачивается к ней, больно сжимает за плечи: - Триша. Триша, взгляни на меня. С ними всё будет в порядке, но нам нужно уходить. Она сильно рисковала, позвонив нам. Иди за детьми, возьми ключ, - он перевешивает со своей шеи шнурок с резным ключом на её, – и уходите. Если сможешь, забери Сару, но не рискуй, прошу тебя.       Она отшатывается от него, впивается в его руку, погладившую по каштановой волне волос: - Нет. Не решай за меня! Вместе! Вместе, ты обещал мне!       Он наклоняется к ней, прижимается к дрожащим губам долгим, сухим поцелуем: - Так надо, любимая. Прошу тебя.