Keep Out

      Я переключаю режим на снайперской винтовке и приближаю перекрестье прицела. В моей детской памяти твоё лицо было слегка пухлым, с мягкими и округлыми контурами. Цепкий, задиристый взгляд, золотистые короткие волосы, которые я так любил трогать. Возможно, память сыграла со мной злую шутку: сейчас я видел совершенно чужое лицо: острые, замкнутые черты, надменно вскинутый подбородок в молчаливом вызове, глаз не прочесть за стеклами солнцезащитных очков.       Я перевожу прицел на твоего телохранителя. До тошноты знакомая немецкая выправка сквозила в посадке плеч, в экономных жестах, в том, как он держался – слева и позади на выверенную для тебя одного дистанцию.       Не дилетант. Он держал в поле зрения не только двоих столкнувшихся с тобой, но и проезжую часть, пешеходов, здания, сканировал пространство, оценивал, прикидывал. Судя по всему, старше тебя. На сколько? Не могу прочесть. Что-то в нём было неправильным. Я подкручиваю зум, ближе к немцу.       Так и знал. Глаза.       Я делаю легкий, ровный вдох, плавно сдвигаю прицел и спускаю курок, целя в стёкла фонаря над твоей головой.       Ты лишь вскидываешь лицо на звук выстрела - твой телохранитель мгновенно группируется, пригибает тебя к припаркованной сзади машине, закрывает собой.       Удовлетворенный проверкой, я хмыкаю и было отвожу винтовку, как замечаю твою ладонь на середине его спины.       Брови сами сдвигаются в гримасе раздражения. Немец сжимает твое запястье, прижимает ладонь к своей груди, торопливо что-то спрашивает.       Я стискиваю скрипнувшие зубы и рывком снимаюсь с места, убираясь с точки наблюдения. - Босс, еще несколько людей, желаете присутствовать?       Я скользящим взглядом обвожу отрешенных, вытянутых по струнке людей, предварительно рассматриваемых на роль моего телохранителя. - Это все? - Так точно. Ровно восемь человек. – Каждый из них мне не нравился.       Начальник охраны Штаба откашливается, заполняя повисшую тишину: - Босс?       Джейм Мерре. Крепко сложенный мужик за сорок, ненавязчив, трудолюбив, обладал дивной манерой обращаться на «Босс» при любых обстоятельствах, действиях, в любое время года. Даже когда желал доброго утра или интересовался повседневными вопросами. Непрошибаемый, как надежно закрепленный на грудине бронежилет. - Раз все, то пропусти через прогон. – Я задерживаю взгляд на одном из кандидатов. Слишком молод для подобной работы. – Всех разом, не затягивай.       Прогон, как Мерре называл свой излюбленный метод «вычленения алмазов из грязи» - своего рода мелкая барная драка без правил. Заявивших свои права на роль Щита загоняли в тесное пространство: бетонные стены, гравийный слой вместо пола, низкий потолок, горящий таймер над запертой снаружи железной дверью. Последний в сознании, способный стоять на ногах без помощи, рассматривался дальше и переходил на следующий этап – обсуждение условий контракта, работы, графика.       Жёсткий метод применялся в нынешнее время редко, если работа была законной. - Понял, – Джейм с волчьей готовностью кивает щетинистым подбородком, не скрывая радости от полученного разрешения. - Сообщи, как закончишь.       Я выхожу в коридор, краем уха слыша, как Джейм привлекает внимание кандидатов звонким хлопком: - Дамы! Прошу всех вас выложить оружие, колющее, режущее, снять кольца, браслеты, ремни, часы, серьги, если такие имеются. Верхнюю одежду и обувь – долой. Кто хочет отказаться – никого не останавливаю, остальные…       Я закрываю за собой дверь, заглушая инструкции Мерре, иду по длинному стеклянному коридору, спускаюсь на нижний этаж, планируя дойти до своего кабинета, выпить кофе.       Голова нестерпимо болела, в очередной раз реагировала на резко испортившуюся погоду. Я останавливаюсь у стеклянной стены, смотрю на серую, залитую полосившим дождем улицу.       Вместо людей – отсыревшие верхушки раскрытых зонтов. Вместо неба – вязкая, грязная серость, без лазейки для осеннего солнца. - Льёт как из ведра, да?       Я поворачиваю голову на незнакомый голос, беря на прицел взгляда незнакомое лицо – я знал каждого поголовно в своем Штабе. И этот – был чужаком.       Светлые короткие волосы, прямой нос, твердый подбородок, слегка заостренные скулы. Одетый в стандартный для телохранителей костюм, заправленная за широкий ремень белоснежная рубашка. Выше меня на полторы, а то и больше, головы. Опущенные руки, левая держала запаянный сургучом конверт.       Его фигура будто заполняла собой всё пространство широкого коридора, вынуждая, заставляя фокусироваться на себе, на прямом, открытом взгляде в упор.       Его глаза были неправильными.       Льдисто-синие, опустошенные, удерживающие в поле зрения крепче капкана, накалывающие как на блестящую иголку. - Вы Стальной? - Зависит. От того, кто спрашивает. – Я безотчетно сглатываю, загривком чувствуя предостерегающую дрожь инстинкта самосохранения.       Опасный. Бескомпромиссный. Знающий, что делать. Как делать.       Я медленно поворачиваюсь к нему половиной корпуса, прикидывая, выслушать или достать из-за ремня пистолет. После подобного обращения положение вещей в последнее время регулярно принимало скверный оборот.       Его лицо до странной абсурдности казалось… не знакомым, нет.       Узнаваемым.       Чужак останавливается в трех шагах, предусмотрительно держит руки на виду. А затем - внимательно рассматривает меня, на долю секунды задержав взгляд на правой руке, следом кисти, плотно закрытой перчаткой.       Сканирующий взгляд без тени эмоций, корка льда вокруг черных зрачков, смыкающаяся без единого просвета. - Я бы хотел работать на вас, господин Эдвард.       Собственное имя, произнесенное его тонким ртом, звучит как нечто нецензурное. С усилием - голосом, полным пустоты и иллюзорной наполненности. - Каким же образом? – я смеряю его сузившимися глазами, с трудом преодолеваю желание отойти назад. - Мне рекомендовали ваш Штаб и вас в качестве нанимателя, – ноги в армейских ботинках с тракторной подошвой делают бесшумный шаг ближе. – Я неплохо выполняю роль Щита. - Я не нанимаю незнакомых людей без рекомендаций, документов и визы, – чеканю я занемевшим ртом.       Еще один шаг ближе.       От него исходила всепоглощающая аура контроля ситуации, настолько пугающая, что горло перехватывает. Доставать пистолет на близкой дистанции – идея, отдающая нездоровой логикой, противоречащей долгим втолковываниям Джейма. И всё же. - Не нужно, – он неуловимо ловит мой метнувшийся за спину левый локоть, настойчиво сжимает, вдавливает большой палец в сердцевину сгиба, заглядывает в самый центр зрачков, становится до дурноты близко. – Прошу вас. - Убери руки, – приказываю я сквозь скрипнувшие зубы, резко отвожу правый локоть, опускаю стальное плечо, занимая подходящий наклон для рукопашного, как много раз отрабатывал с Мерре.       Безумная хватка. Он точно сильнее меня, если судить по расстановке ног и недвусмысленной демонстрации хвата вполсилы.       Если буду действовать быстро – хотя бы лицо ему разобью?       Он поспешно отступает, будто уловив ход моих мыслей, поднимает ладони и скупо улыбается: - Все необходимые документы у меня с собой. Вот, – он протягивает в воздух конверт. – У вас прекрасно выверенная планировка, нет слепых зон, последняя защита от взлома, нет нужды никого наказывать за пропуск меня.       Я уставляюсь на него, затем на конверт, который не спешил принимать. Неприступный, железный, пригибающий к земле одним своим ощущением, купол вокруг него не то растворяется, не то вталкивает меня внутрь, закрываясь за спиной. Сгиб локтя - там, где вмялись его пальцы - жгло под рукавом пиджака и рубашки.       Черт возьми, что за чертовщина с этим незнакомым ублюдком? Кто это?       Кто он?       Он явно ждал, когда я при нём вскрою конверт и лично, не со слов, ознакомлюсь с информацией.       Под его вежливую улыбку я распрямляюсь, нерешительно беру конверт, вскрываю печать без оттиска, достаю стопку бумаг и замечаю на них следы от чашки кофе и… Это что, жирные пятна?       Не вяжется. Совершенно точно не вяжется с первым впечатлением. - Прошу прощения, я ужасно торопился с самолета, - и словно в доказательство своих слов он нервно трет покрасневшую шею.       Сумасшедше разительная перемена. Решил сменить тактику поведения со мной? Если так, то слишком очевидно. - Сколько лет? – я впиваюсь в него хмурым взглядом, прощупывая реакцию. - Двадцать девять, господин Эдвард, – без запинки называет он число. - Не слишком-то и опытен для такого возраста. – Все, практически все, отобранные Джеймом кандидаты были старше минимум на семь лет. Матёрые, спокойные как муштрованные волкодавы, обычные, стандартные.       Чужак не отвечает, он словно каменеет под оказанным неотрывным вниманием. Я отрешенно считываю документы.       Напечатанное имя вышибает весь дух, наживую вычеркивает мысли, проникает глубоко внутрь, в застаревшую пустоту под сердцем, обдирает острым, горьким, горячим.       Вот что в его лице так отчетливо отдало неправильностью. - Хайдерих… Альфонс? - Альфонс Хайдерих, - поправляет он расстановку имени и фамилии, склоняет голову в поклоне-кивке. – Так точно.       Я безотчетно сжимаю край документов, чувствуя, как внутренности немеют от тошнотворного, скручивающегося узла под желудком. - У меня уже есть человек на это место. - Не отказывайте мне только потому, что меня зовут так же, как вашего младшего брата, – отсекает он тихо, с хладнокровной проницательностью. Его слова едкими клубами проникают в ноздри, в уши, в рот, в самое нутро.       Я вскидываю голову, до проступивших желваков сжимаю челюсть. Поднявшаяся ярость на миг застилает обзор багровым, кислотно-зеленым.       Я не особо скрывал своё происхождение, но, чтобы его раскопать, нужно постараться.       Значит, этот – постарался.       Он не отводит взгляда, до отзвука четко резюмирует: - Я тот, кто вам нужен. - Это мне решать, – я рывком впечатываю стопку документов в его грудь, сминая, пытаясь оттолкнуть. Чужак не сдвинулся ни на миллиметр. – Выход прямо за тобой. – Контролировать себя становилось труднее с каждой ускоряющейся секундой. – Проваливай. - Господин Эдвард. Прошу вас.       Чужак, совсем не похожий на него. Ни на толику.       Точеный подбородок, фактурные скулы, неровный пробор светлых волос. Широкие плечи, длинные ровные пальцы, дернувшиеся к моим, чтоб накрыть собой.       До безумия красивый. До животного паралича.       Как бы он сейчас выглядел? Отражалось бы в его глазах такое же железное спокойствие? Он был бы выше? Или, возможно, ниже?       Внешностью с братом мы оба пошли в отца, но из нас двоих именно он перенял мамины удивительно красивые, гармоничные черты. - Господин, – тише повторяет он - тот, другой, что похож на моего брата, и если закрыть его пронзительно-синие глаза, то можно было бы представить…       Я рывком, как от ожога, отдергиваю руку от его груди. Полый конверт вместе с документами веером осыпается на каменный пол.       Чужак не шевелится, только крылья носа вздрагивают. Корка вокруг зрачков смыкается плотнее, белеет, покрывается острым инеем.       Я отворачиваюсь от него, быстро прячу руки в карманы брюк. Внутреннюю сторону ладони прошивало иголками после прикосновения к чужой оболочке. Теплой. - Я вернусь за вашим ответом на следующей неделе в это же время. Пожалуйста, обдумайте мои слова.       Не просьбу, не предложение, - бешено думал я, лопатками чувствуя слежку за каждым движением.       Слова.       Пошёл ты.       Джейм сообщил, что отбор прошло двое кандидатов, рекомендовал определиться с выбором в ближайшее время: - У них у обоих изумительно-вышколенные рекомендации, босс.       Его вдохновляющую речь я прервал новостью о Хайдерихе, не вдаваясь в излишние детали. Предварительно выговорив о том, что нарушение периметра без моего ведома и разрешения – неприемлемое явление. - Я приму меры, – тяжеловесно заверил Мерре. А сам оживился от переданной информации о новом, потенциальном в его глазах, телохранителе.       К моему раздражению, послужной список немца оказался внушительным - впечатляющим настолько, что становилось жутко.       Почему я?       Ответ не находился, слишком мало информации.       Я мог съездить к Оракулу. Вот только в последнее время смысл её слов становился всё туманнее и туманнее.       Высокая, тонкая, подобно ивовой ветке, Оракул носила длинные легкие одежды. Большая часть её слов была похожа на загадки сфинкса, который мешал между собой несколько языков и иногда вспоминал, что надо бы говорить на одном. Даже моя приобретённая от частых переговоров мультиязычность иной раз не спасала.       Прекрасное лицо и иссохшие старушечьи руки не позволяли определить ее возраст. Джейм как-то намекнул, что её руки, скорее всего, результат нарочно пролитого кипятка. «Для повышения своей стоимости», – посмеиваясь, добавил он, как только мы вышли от Оракула, не беспокоясь о том, что она хорошо слышала его легкомысленные слова.       На следующий день - совершенно случайно - он поскользнулся на кухне, его ладони вмазались в работающую на полную мощность плиту. Вспучившиеся ожоги сходили очень долго. Он матерился сквозь зубы на забинтованное, горящее огнем напоминание о бездумно брошенных словах, цедил, что больше к этой «шарлатанке» не поедет со мной.       Шарлатанка, не шарлатанка, но в одном она была досконально точна - когда рассказывала, как и что говорили люди, планирующие изнасиловать маму и меня с братом.       Триша прижимает к своей груди Эда и Ала, забившись в шкаф. По комнате, глухо перерыкиваясь, ходили трое чужаков, вытаптывая пушистый ковер массивными отпечатками грязи с подошв. - Может, на другой этаж уползла? - Не будь кретином, с двумя выродками она не уйдет далеко. Ты неплохо ее подправил, кстати, – коротко гоготнул тот, что покрупнее, чьи шаги самые грузные. - Скользкая как змея, – кисло отзывается самый легкий из троих. - Не переживай, вернем тебе твою птичку, наиграешься не только с ножом, – прохрипел третий. – Кстати говоря, что-то крови тут нигде нет. В рёбра, говоришь, загнал? - Ну! По самую рукоять. Аж в локоть отдало, – сладко подтвердил легкий.       Эд судорожно сглатывает и цепляется за намокшую блузку матери, отчаянно вскидывая глаза.       Триша прячет лицо, прижимается побелевшими губами ко лбу старшего сына, часто дыша и обнимая дрожащего Ала крепче. - А ты, может, обдолбался?       Хриплый сипло смеется, продолжая осматривать спальню: - А я говорил не нюхать перед делом.       Легкий с сомнением причмокивает: - Ну не знаю, стонала она прям очень хорошо. - Не знает он, – тяжелый обходит для верности кровать, проверяя. – От меня бы не ушла. Я бы ей так засадил, сама бы заскулила.       Хриплый одобрительно загоготал: - У кого-то давно не было веселья? - Смейся-смейся. Сам-то не прочь натянуть ее на два ствола, – тяжелый опустился на колени, заглядывая под кровать. – Как думаешь, даст она в обе дырки?       Легкий гадко смеется, мелко затрясшись: - Ты разрешения спросить захотел? Джентльменством от спиногрыза заразился? - А с выродками что делать?       Тяжелый задергивает тяжелые шторы: - Что-что. Уж тебе ли не знать, больной ты педик.       Легкий и Хриплый глухо закрякали: - Тоже слышал, как Джонс рассказывал? Куда он, кстати, провалился? - Черт его знает! - А то. Сжимают задницей член, верещат и сами еще толкаются. А внутрь кончаешь – улететь можно! Они недоразвитые там еще – входит влёгкую.       Три пары сапог пересекают ковер, направившись к двери из спальни: - Может, тогда сначала мелких? - Точно, пока Скейл будет натягивать леди, Грег будет учить мелких, как обслуживать взрослых. - Блядь, не спиздани лишнего, как закончим. - Точно заразился! - Завались, Грег!       Сдавленно дыша, Триша вжимается лопатками во внутреннюю стенку шкафа, слушая затихающий гомон.       Ал испуганно смотрит на Эда, дрожа всем телом. Тот поспешно сжимает его за руку, сплетая пальцы. - Эдвард, послушай, – едва слышно, одними синеющими губами шепчет Триша и силится не терять сознание от вытекающей крови, стремительно впитывающейся в плотно обмотанный вокруг ребер палантин. – В этой комнате, за камином, есть проход.       Старший поднимает на мать невидящий взгляд, с трудом понимая, о чем она говорит. - Вот ключ, – она снимает с шеи бурый от собственной крови шнурок с резным ключом. – Бери брата и беги. – Шнурок окольцовывает шею Эдварда, коротко ткнув в живот серебряным кольцом. - А ты? Мы не уйдем без тебя! – в висках глухо бились слова троицы. Мерзкий, липкий как слизь гогот будто все еще висел в воздухе. - Ш-ш-ш, – Триша резко накрывает холодеющей ладонью рот старшего сына, зажмуривая мокрые ресницы. – Это спуск в прачечную, не бойся прыгать – внизу корзины с бельем, - прошептала она на ухо Эду, всё больше накреняясь, пытаясь удержаться на грани сознания. - Мама, мы не уйдем без тебя! – Ал начинает тихо хныкать, вцепливаясь в длинную разметавшуюся по дну шкафа оборванную у левой ноги юбку Триши. - Тише-тише, зёрнышко мое, – она ласково обводит отросшую прядь за ухо младшего сына и прислушивается к тому, что творится снаружи. – Эдвард, идите.       Старший стискивает маму за руку: - А отец?       Триша больно закусывает разбитую губу. В её голове вспыхивают багровые свежие пятна, расползающиеся по простыни - прочь от измученного больной фантазией тела. - Я вернусь за ним, – надломлено шепчет она, торопливо целуя сначала младшего, а после старшего сына: в висок, в лоб, нос, щеки, мокрые глаза. Она настойчиво выталкивает их обоих из шкафа. – Идите, ну же!       Я прихожу в себя как от резкого толчка, глухо вдыхая и запоздало разжимая на серебряной зажигалке побелевшие пальцы. Влитый в её корпус резной ключ был теплым от подушечек пальцев.       Еще один сон, истлевший, стоило стряхнуть с себя дремоту.       Нужно срочно бросать привычку засыпать на работе. Который уже раз, стоило только откинуться в кресле и прикрыть глаза. - Босс, мы закончили. Хотите взглянуть на финального кандидата?       Я не сразу перевожу взгляд на вошедшего в кабинет обеспокоенного Джейма, убираю зажигалку во внутренний карман пиджака, выпрямляюсь в кресле.       Мерре всегда стучит перед тем, как зайти.       На сколько я отключился? Сколько он стоял за дверью, ожидая ответа? - Зачем?       Он растерянно моргает: - Как зачем? - Он тебя устраивает? – уточняю я хрипло, прогоняя сонное онемение. - Он неплох.       Неплох. Это не то, что мне нужно.       Я сдавливаю переносицу, коротко зажмуриваюсь. - Тогда отошли его и ищи дальше. Если память мне не изменяет, на сегодня запланирована встреча со Стивеном?       Джейм в привычной манере скоблит ногтями щетину у подбородка - машинальное действие, когда нужно срочно что-то придумать, чтобы босс не горячился. - У него возникли срочные дела: «непредвиденные обстоятельства». - В следующий раз, когда он изъявит желание назначить встречу и не явится на нее, напомни ему, благодаря кому его торговля еще не превратилась в помойную яму. – Настроение окончательно портится. - Я еду домой, - договариваю тише, устало глядя на часы.       Только время истратил. Знал бы – сразу поехал. - Да, босс. Сообщу на первый этаж, чтобы подготовили машину. - Один, – предупреждаю я встречное предложение, обходя приготовившегося спорить Джейма. Он не одобрял, когда я ездил только с водителем.       «Халатное отношение до добра не доведёт. Водитель – не охрана».       Сам справлюсь.       Я запросил у Джейма дубликат личного дела немца. Судя по количеству листов, которые выплевывал из себя домашний принтер – конверт с сургучом вмещал в себя едва ли треть.       Подробные отчеты от предыдущих нанимателей, фотографии, рекомендации, результаты работы, особенности квалификации и специализации. Причина увольнения неизменна и копировала строки всех предыдущих отчетов: «Желание самосовершенствоваться».       Вчитываясь, я громко хмыкаю и тянусь за бутылкой виски, придвигаю рокс к документам. Доходила половина третьего ночи, я пересматривал личное дело немца уже в пятый раз и никак не мог уснуть.       Я провожу пальцем по переносице, поправляя сползшие очки.       Странным было то, что он отказывался от заключения контракта на определённый отрезок времени.       Чтобы при случае иметь возможность разорвать контракт и не расплачиваться за неустойку? Перекати-поле.       Я подпираю висок кулаком, пересматриваю фотографии нанимателей: каждый вкладывал в своё дело фотографию немца рядом с собой. Негласное правило – приложить доказательство найма, чтобы коллеги по цеху удостоверились в квалификации Щита и могли рассчитывать на «отзыв».       Комментарии предыдущих контрактников были до раздражения все как на подбор – ни придраться, ни подкопаться.       Я отпиваю виски, отставляю рокс, рассеянно стучу стальными кончиками пальцев по стеклянной грани.       Откуда он взялся такой? Почему ко мне? У меня не государственный размах - пока что, но тем не менее.       Сразу обратился по званию, которым я пользовался исключительно на работе.       «Вы Стальной?»       Определил по посадке, вот так просто и с первого раза?       Автомейл легкий, я пользовался им естественно уже много лет, не заваливался как в первое время после установки, не зажимался, рефлекторно переносить центр тяжести давно отучился.       Я откидываюсь в кресле, достаю сигареты, придвигаю пепельницу.       Прежде чем прилететь ко мне, навел справки? Явление довольно распространенное среди тех, кто хотел попасть к определенному нанимателю.       Но, черт возьми, почему?       Я щелкаю зажигалкой, прикуриваю.       У меня не самая лучшая репутация, когда дело касалось «общения» с телохранителями – терпения хватало максимум на месяц. Когда кто-то маячил за спиной, нервировало да мата. К Мерре я быстро привык. Но он и не держал меня беспрерывно в поле зрения.       В моём понимании телохранитель – это круглосуточный надзор. Отягощающая перспектива.       Я подчёркиваю стальным пальцем строчку с местом рождения: Германия, Мюнхен. Лучший друг отца, Маркус, тоже был немцем. Он исчез так же внезапно, как отец познакомил меня и брата с ним.       Я набираю Джейму отложенное сообщение, чтобы не будить звонком, с просьбой копнуть под Хайдериха чуть глубже. Надеюсь, в его данных я найду больше информации, чем в личном деле для «всех желающих ознакомиться».       Я смотрю в темный потолок с мутным пятном от настольной лампы.       Есть ли связь появления-исчезновения Маркуса с тем, что произошло с моей семьей?       До самого совершеннолетия я жил с фамилией отца. Жить с ней дольше я не планировал. Фамилию брата тоже собственноручно сменил, несмотря на официальный статус в его документах: «Местоположение неизвестно».       Детские обиды не забываются так просто. Некоторое время в произошедшем я винил отца. В том, что уничтожили наш дом, маму, брата, меня, его самого.       Он должен был предусмотреть, предвидеть, понять.       Мама верила ему. Брат верил ему.       Если отец любил нас, он должен был…       Я затягиваюсь глубже, закрываю глаза другой ладонью.       Четыре года назад мне позвонили и сообщили, что нашли тело Альфонса Элрика.       Приехав на опознание, я увидел лишь ободранный и обгоревший до неузнаваемости труп, искореженный и поломанный. Я истерически смеялся, когда меня настойчиво уверяли: «Это ваш младший брат. Распишитесь в документах».       Джейм был в панике, он впервые видел меня в подобном состоянии – я смеялся как сумасшедший, держался за стену, сгибаясь пополам от шума в голове от собственного голоса.       В ту же ночь я встретил Оракула. На выходе из бара ко мне подошел человек, блеклой, незапоминающейся внешности, заступил дорогу. Я был мертвецки пьян и подумал, чего мне еще бояться?       «Шальные руки, сгоревшая нечистая кровь» - первое, что проговорила она сразу, стоило переступить порог её владений.       Она смотрела на меня невидящими глазами, улыбалась, обнажив ряд белых ровных зубов. Как будто видела меня насквозь. Как будто знала, о чем я думал, напиваясь третий час подряд в одиночестве, отослав Джейма с четвертого раза.       Протрезвев на следующий день, я судорожно выписывал из памяти на бумагу всё, что она говорила в ту ночь, складывал обрывистые подсказки в единое целое - пытаясь понять смысл её загадок. Она была убедительна, когда говорила со мной. И уверена, что это не последний наш разговор.       Последнее, что она произнесла, обратив интонацию просьбы в констатацию факта: «Ты вернешься ко мне, любимый».       Шальные руки я до сих пор не смог найти, ни одну из трех пар, как бы ни старался.       Сгоревшее тело, которое настойчиво пытались заставить признать, не могло быть моим младшим братом.       В суматошных днях отмеренная неделя пролетает молниеносно. И когда Хайдерих практически бесшумно и без стука проникает в мой кабинет, я ощутимо вздрагиваю.       Чем там занимается мой секретарь, хотел бы я знать? В прошлый раз коридор, теперь - личный кабинет. Неутешительная тенденция. - Прошу прощения, господин Эдвард, – закрывая за собой дверь, он обвел меня внимательным взглядом, - не хотел вас напугать. Похоже, как и в нашу первую встречу, сегодня льёт как из ведра.       Я смотрю как он, соблюдая дистанцию, занимает место напротив стола, закладывает руки за спину, расправляет плечи. Он выглядел обычно, человечно - в отличие от первой встречи - без намека на угрозу.       Погода и правда была мерзкой. Хуже жары для меня была только влажность. Быть может, к ночи ливень уймется. - У вас замечательный кабинет, – мягко добавляет Хайдерих, заставляя отвлечься от обдумывания погоды, слякоти, сквозь которую предстояло добираться к машине в конце рабочего дня. - Судя по твоему резюме, тебе есть с чем сравнивать. Ведешь статистику качества?       На принудительный переход на «ты» он реагирует только вздрогнувшими краями рта. Первая встреча неделю назад не в счёт. Больше засада, чем диалог. - Так и есть. Рад, что вы более подробно просмотрели мое дело.       Такие простые фразы, формулировки без задержек на паузу - будто считываемые с заготовленной перед разговором со мной шпаргалки.       Было бы гораздо легче говорить с ним, разделяй нас стол.       Под его нечитаемым взглядом я с отравляющей решимостью поднимаюсь, обхожу стол и прислоняюсь к краю столешницы. - Почему именно я? – в ожидании ответа я скрещиваю руки на груди в рефлекторном заслоне.       Выверенным движением, которому позавидует любой дворецкий, он склоняет голову в легком поклоне: - Вам нужен телохранитель, господин Эдвард. Я подойду вам.       Похоже, не я один не люблю прямые вопросы. - Я озвучу несколько причин, по которым ты не подходишь, – я смотрю в его неуютные, цепкие глаза. Они были живее, чем неделю назад. - Твоя внешность. – Сам знаю. Придираться ко внешности – последнее дело. Но его внешность далека от среднестатистической. - Моя внешность? – он смаргивает. - С твоими данными можно идти куда угодно, но не метить на место телохранителя. И тем более моего.       Он моргает снова, отчего его лицо приобретает совершенно мальчишеские черты: - Это никогда не будет проблемой. Господин Эдвард, - выдержке в его голосе можно позавидовать. Будь я на его месте, не стал бы выслушивать. А он даже в лице не поменялся. - Внешность можно прогнуть под требования, если это то, что вас беспокоит. Уверяю вас, контактные линзы и покраска волос - не проблема. – Уголки его рта едва заметно подрагивают, грозясь перетечь в улыбку. - Я не закончил. Если ты позволишь, то продолжу. - Он замолкает, покорно опускает глаза, принимая замечание. - Мне не ясны твои мотивы, но по тому, что уже продемонстрировал, могу сказать, что ты своеволен в своих решениях. Проникновение, обход стандартной процедуры отбора: официально зарегистрированный и согласованный звонок, назначение встречи - всё это, видимо, оказалось выше тебя, и ты решил поступать так, как считаешь нужным.       Он вслушивается в холодную враждебность в голосе, дожидается, когда я закончу: - Позвольте объясниться.       Я приглашающим жестом провожу ладонью в воздухе.       Выносить за собой вездесущую тень обычного телохранителя и так было нелегко. Не хватало, чтобы эта тень еще и действовала как ей вздумается. Для решений на скорую руку у меня был я сам. - Прежде чем связаться с вами и предложить свою кандидатуру, я хотел личную встречу. Увидеть вас вживую. - Другими словами, ты захотел убедиться, подхожу ли я тебе, – у меня прорывается почти веселый смешок. Надо же. Зато честно.       Своим людям я хорошо плачу. Главам, которые работают со мной в смежных сферах, это хорошо известно. Моя репутация как работодателя безупречна. Репутация для телохранителей – другой разговор. Не совсем приятный.       Хотел убедиться, что гуляющие обо мне слухи правда? Интересно, какие из. Для неподготовленного слушателя имелось несколько любопытных.       Немец не меняется в лице: - Категорически наоборот. Мне нужно было убедиться, что я достоин защищать вас. Понимаю, для вас это выглядит бесцеремонно – проникать сюда без предупреждения, но я просто не смог удержаться. – Он вдруг сходит с места на один четкий шаг и то ли сощуривается, то ли улыбается одними глазами. – Я хотел убедиться, что не надумываю себе лишнего, что моё нелогичное желание пересекается с вашей нуждой в Щите.       Я сдвигаю брови, когда он делает еще один шаг, балансируя на границе личного пространства. - Вы должны понять. Я хотел увидеть вас. Поговорить с вами наедине. Без свидетелей. – Странный голос. Нечитаемые интонации. Слова, бьющие по строго выверенной траектории.       Я упираюсь в него тяжелым взглядом. Эта прямота должна подействовать на меня? Так он обзавелся идеальными рекомендациями? С помощью умения заговаривать зубы? Мертвой хваткой концентрируя на себе?       Первое впечатление – страшное, жуткое, безвольно стискивающее все пять стальных пальцев в хрустнувший кулак.       Завороженное.       Он отвечает точно таким же взглядом, с ожиданием в центре зрачков. Я безотчетно сжимаю дрогнувшие пальцы под локтем. - Складывается впечатление, что ты какое-то время следил за мной. - Возможно. Это было бы вам неприятно? – он бегло осматривает меня и добавляет мягче: - Даже если так, вам не о чем беспокоиться. Я чту личную жизнь своих контрактников. - Нужный, идеально подходящий ответ. Ощущение, что, несмотря на моё застывшее лицо, меня считывали влёгкую.       Он что-то знает. Он будто знает меня.       Так безошибочно оценивать, реагировать на любое движение, на изменение мимики, голоса, взгляда, посадки корпуса.       Ненормально.       Или у меня развилась паранойя после бессонной ночи за его личным делом.       Немец медленно отступает под моим потемневшим взглядом, восстанавливая дистанцию. Я физически ощущаю, как становится легче дышать, совершенно некстати обоняние выхватывает едва донесшийся запах.       Что-то терпкое, порох, машинное масло, что-то горькое.       От Маркуса пахло отсутствием. - Если вы всё еще не убеждены, я согласен на испытательный срок без оплаты.       Даже на бессрочный контракт? Как он отреагирует на такое жёсткое условие? С его политикой не заключать контракт на определенный отрезок времени - как он отреагирует, если я лишу его возможности самому решать, когда разрывать контракт? Выставить космический счет за досрочный разрыв, чтобы цепью привязать к себе как собаку?       Не глядя на него, я захожу за стол, достаю сигареты, закуриваю. Непонятно откуда взявшееся мрачное удовлетворение туманило мозги.       Так задело, что испугался его в том коридоре?       Мне нужно подумать, адекватно оценить, на что подписываюсь. Тщательно разложить все возможные исходы и принять решение. Он говорит только о желании работать на меня, ни словом больше, ни словом меньше. Ни сроков, ни условий. - Послезавтра у меня встреча. - С глухим стуком я откидываю зажигалку на стол, бросив на немца короткий взгляд поверх завивающейся к потолку ленте дыма от тлеющей сигареты. – Начальник моей охраны свяжется с тобой для дальнейших инструкций. - Смею предположить, что номер вашего телефона вы мне не дадите? Или визитку.       Я сбиваю пепел в пепельницу: - Ты можешь идти. - Было бы лучше, если бы инструкции о предстоящей встрече вы обсудили со мной. Без посредника, – настаивает он.       Я вскидываю брови и, понизив голос, повторяю: - Я ясно выразился. На данный момент этим вопросом занимается начальник моей охраны – Джейм Мерре. Мы закончили, – пальцами с зажатой сигаретой я указываю ему на дверь. - Как будет угодно, господин Эдвард, – он прикрывает глаза, почтительно склоняет голову. – С вашего позволения.       Оставшись один, я подхожу к окну, держа пепельницу на весу. Похоже, кто-то не переносит сигареты - так покосился, когда я закурил.       Год назад я пытался бросить - только нервы просадил до нуля. Бесполезная затея. Проще пить бросить. Проще жить прекратить.       Я задумчиво смотрю перед собой, делая затяжку.       Нечитаемый человек. Одно его присутствие поднимало со дна что-то невообразимое, тёмное и неразборчивое.       Хоть я и плохо ориентировался в людях, но с опытом частых переговоров ко мне все-таки пришла способность считывать эмоции, замечать изменения в мимике, в тембре голоса, в движениях. Не такая сильная как у моего секретаря, но всё же.       Наверное, законченный логик во мне просто не мог смириться с тем, что на его место претендует эмпат-калека.       Изучал меня, значит.       Меня... а значит, и то, что произошло с моей семьей.       Человек, лично не знакомый с моим отцом и его работой, мог бы предположить, что Ван Хоэнхайм довольно закрытый человек с некоторыми проблемами с законом.       Реальность была прозаична по нотам: он действительно был скрытный, не обделенный деньгами, с двумя сыновьями и красавицей-женой. Сутками работал, с нуля построил наш большой дом под чутким руководством мамы. Дом вышел красивым, в старинном стиле - под стать её специализации.       До знакомства с отцом и после мама занималась реставрацией картин. Ее легкие и уверенные движения над старыми холстами ноющим клеймом отпечатались в моей памяти.       Когда она наклонялась, чтобы рассмотреть испорченные временем участки, из-под ленты на её волосах выбивалась длинная шелковистая прядь. Мама убирала ее перепачканными костяшками, оставляя на лице мазок краски, который потом брат безуспешно пытался стереть облизанной подушечкой большого пальца. Она смешно морщилась, но послушно подставляла лицо.       После постройки дома она была невероятно счастлива. Отец иногда шутил, что на самом деле у них трое детей: Альфонс, Эдвард и дом.       Уютный, теплый от внимательных и ласковых маминых рук. Преданный до последнего сгоревшего обломка. На том месте осталось только пепелище. Не уцелел даже сад.       Так и не собравшись с духом, я ни разу не приехал туда.       Видел снимки. Организовал похороны с пустотой в земле. Большего не смог.       У нас не было дворецкого, за мной и братом приглядывала Сара. Отец настаивал на прислуге: дом был большой, он не хотел, чтобы мама лишний раз ранила руки уборкой, нанял несколько ответственных и порядочных людей.       Свою работу отец тщательно оберегал от нашего с братом внимания и безнадежного любопытства. Он ночами пропадал в лаборатории в центре города, годами создавая вакцину от смертельной, неизлечимой разновидности рака.       Его исследованиями заинтересовались несколько крупных спонсоров частных клиник. Именно их финансирование подтолкнуло отца к экспериментам на больных, чьи тела и разумы были уже безвозвратно разрушены. Соглашения подписывали их ближайшие родственники, потерявшие всякую надежду на исцеление.       Отец был одухотворен своей работой, потенциалом исследований. В нем жила надежда, уверенность в неминуемом успехе.       Бесчисленные конкуренты, подделка экспериментов, нежелательные контакты, требующие однозначных мер. Вскоре он оформил патент на своё имя.       Я остался единственным наследником. Мне не хватило стремления для получения медицинского или химического образования. Я не хотел идти по стопам отца в детстве, не захотел и после.       Физика показалась мне подходящей областью. Именно от нее произросла страсть к баллистике, а следом и к оружию.       Вот уже много лет я занимался его производством. Контроль качества поставляемого сырья, разработка и изготовление партий по индивидуальным контрактам, заказы на фрезеровальные установки в цех для особо ювелирных работ, гравировок.       Цех, блок сборки и макетный зал стали для меня оазисом - местом, где под шум станков можно было ощутить целостность. Я мог часами сидеть и смотреть как мастера, по одному лишь чертежу, создавали воплощение завершенности, отвечающее всем заложенным требованиям - оружие, после надлежащей проверки, готовое к действию.       Я помнил, как брат отталкивал меня от себя, прочь от необъятной рухнувшей с потолка преграды, разделившей нас окончательно.       «Не оглядывайся, брат! Спасайся!»       Я помнил, как бежал, не чувствуя ног, сжимая онемевшую и не способную двигаться правую руку. Как позади горел наш дом, вспыхнувший подобно сухой спичке.       Я помнил, как ставили мой первый протез, подключали автомейл. Мне было десять, брату - восемь, когда у нас ничего не осталось от прежней жизни.       Я искал его по сей день. И вот, мне двадцать семь, а я так и не нашел ничего - ни единой подсказки, ни единой зацепки. Но я упрямо, до звериного бешенства, верил, что брат жив.