Keep Out

      Франческ затягивает последний болт на креплении, смахивает несуществующие пылинки с блестящей поверхности автомейла и спрашивает: - Как ты себя чувствуешь? - Изумительно, – я слабо морщусь от пульсирующей боли и вопроса, который за последние дни стал действовать на меня как красная тряпка на быка. - В этот раз без эксцессов, да? – он придирчиво осматривает недвижные стальные пальцы. – Хорошо питаешься, Эдвард? – цепко проходится по запястью, проверяя защитную пластину, закрывающую имитацию костей. - Три раза в день по строгому расписанию, – язвительно отвечаю я. - Три раза? Слышал, для разгона метаболизма нужно минимум пять. – Франческ поднимает голову, солнечно улыбается: - Врешь мне, да?       Не дав ответить, он тараторит дальше: - Я так рад, что ты прочитал мое письмо, и что приехал не один, и что с подарками. Я просто счастлив! - Это я уже слышал. Слушай, если ты закончил, могу я уже одеться? Что у тебя с отоплением опять? Ты решил из меня весь дух выморозить?       Он суетливо освобождает меня из ремней, подает рубашку с жилетом, помогает застегнуть пуговицы: - Ремонтируют что-то. В этом районе в последнее время участились аварии с трубопроводом. До завтра горячей воды не будет. - А вчера об этом сказать не мог? - Ты был занят, – он поджимает губы. - Занят, – я вскидываю брови на его тон. – И чем же, позволь узнать? - Людьми, – уныло бурчит он. - Франческ, собрание было организованно для того, чтобы каждый, кто хотел со мной переговорить - сделал это. А ты уделял внимание собственной тарелке. И пирожным. И Софи.       От упоминания имени дочери Стивена Франческ смущенно переминается с ноги на ногу: - Ты читаешь мне нотации? Я был голодный! Не для красоты же стол такой накрыли!       Я качаю головой, проверяю, все ли пуговицы на жилете застегнуты: - Нет, я не читаю тебе нотации. Итак. Ты хотел со мной вчера поговорить? О чем? - Хотел. Вчера хотел. Сегодня уже не хочу, – нахмуренный, он отворачивается, чтобы отключить оборудование. Тихий гул тут же обрывается. - Я весь внимание, здесь только ты и я, и нам никто не помешает, – очень дружелюбно говорю я.       Он нелюдимо косится на меня: - Ты не захочешь об этом говорить. Вчера не захотел бы. И сегодня не захочешь. - Это уж я сам как-нибудь решу, чего я захочу, а чего нет. Итак? – я ободряюще взмахиваю рукой. - Говорил тут недавно с Ником. - О. Ясно. - Сказал же, не захочешь об этом говорить, – вскидывается он.       Говорить об этом и правда не хотелось. Но куда больше меня интересовало, почему вдруг Франческ вспомнил о нём. - Просто продолжай. Он сказал, почему решил не приезжать? - Ник звонил тебе. - Припоминаю, - сухо отзываюсь я и приваливаюсь к столу Франческа. – Как это мило, что мы общаемся с ним через тебя. После стольких стараний тебя наконец повысили до почтового ящика? - Хватит тебе, а. Не понимаю, зачем нужно быть такой задницей? Прошло уже столько времени. - Чего я не понимаю, так это того, почему ты так озабочен им. Неразделенная внезапная любовь или что?       Он брезгливо морщится, выдергивает из ящика стола коробку с медикаментами: - Если ты так воспринимаешь желание помочь…       Франческ всегда был слишком добр. А еще слишком терпелив и наивен. В последнее время Ник нередко заглядывал к нему. После этих визитов на его лице появлялась парочка свежих недвусмысленных синяков или ссадин.       Наглеть и спрашивать, чем они занимаются наедине, я не буду - не мое это дело, но руки Франческа были моим делом.       Это был тот самый род отношений, который шел вразрез с моим пониманием. Ник приезжал, и - со слов Франческа - изливал свою душу, делился болью. Не в прямом же смысле, в самом-то деле! Пока что это ссадины, а потом что? Руки ему начнет ломать для успокоения нервов?       Я ненавязчиво сжимаю плечо Франческа. Он отвлекается от раскопок нужного лекарства и поднимает на меня заморенный взгляд. - Давай ты скажешь, что хотел сказать, а я выслушаю и не буду перебивать. Обмениваться кислотными замечаниями будем как закончишь. - Кислотные замечания пока что исходят только от тебя. Ладно, – он перестает нервно перебирать свертки с капсулами по второму кругу и прячет руки между колен.       Его состояние, прежде беззаботное и бесхитростное, было более суетливым и рассеянным. Отчего я чувствовал смутное беспокойство. - Он хочет поговорить с тобой, но не может. - Это еще почему? – вклиниваюсь я и сразу же затыкаюсь, наткнувшись на его ершистый, как иголки ежа, взгляд. - Молчу. Продолжай. - Теперь ты работаешь с Беронелли, а Ник здесь уже не у дел. Поэтому он не может приезжать в Штаб, как раньше, и работать на тебя тоже не может.       На меня? Чушь какая.       По всем его действиям я мог точно сделать вывод, что Комеручи видеть меня не хотел, не хочет и хотеть не будет. Доказательство тому – добровольный отказ с его стороны от выплаты неустойки.       Ни единого дня я не думал, что он работает на меня.       Чтобы не усугублять и без того шаткое положение, я избавил его от неприятных и лишних усилий продолжать работу со мной. И себя. И его.       Франческ смотрит на то, как я пытаюсь подобрать слова, хмыкает и опускает голову. - Это всё.       Этот выматывающий конфликт был похож на затяжной развод: долгое время живущие супруги в одно мгновение разучились разговаривать на одном языке и теперь делили круг общения.       Франческ совершенно точно не хотел быть посредником в наших отношениях с Ником. Уже от одного того, что он передал слова моего бывшего партнера по бизнесу, ему было некомфортно.       Как удивительно иронично, что именно он из нас троих делает попытки вернуть всё на круги своя. - Он часто это делает? – я постукиваю себя по тому месту, на котором у Франческа красовалась кровящая, не закрытая пластырем ссадина. Свежая. Значит, Ник приезжал ранним утром.       Реакция Франческа настолько неожиданная и откровенная, что я сразу же жалею о вопросе: он со стыдливым смущением отворачивается, как если бы я спросил о слишком личном, не предназначенном даже для давнего близкого друга: - Только когда я вывожу его из себя. Ты же знаешь, я это дело просто обожаю, – тихо отвечает он.       Я внимательнее приглядываюсь к нему: дужка очков перемотана изолентой у крепления и заушников. В прошлый раз они абсолютно точно были целыми.       Франческ, как любой другой человек с проблемами со зрением, невероятно трепетно относился к своим очкам.       Не моё это дело, ох не моё. Но это мой механик.       Он вытащил меня, когда вместо правой руки было кровавое месиво, научил, как самому заботиться об автомейле. Он заново собрал меня - всего, целиком и полностью. В каком-то смысле он заменил мне родителей, стал больше, чем хирургом, механиком. Больше, чем другом.       Франческ был из тех людей, что полностью отдавали себя работе, но не в силах были позаботиться о себе. Он не умел готовить, не умел убираться, он не обращал внимания на то, есть ли отопление или горячая вода. Он мог спать на полу, укрывшись одним рабочим халатом в пятнах.       О его личной жизни я знал немного. Но знал, что там мало хорошего.       Я безотчетно сжимаю его плечо крепче, с защемившим сердцем проглатываю все те слова, что рвались наружу и могли обидеть.       Некоторые вещи лучше не озвучивать. - Телефон, кстати, просто чудо, – сообщает он, встрепенувшись. - Как ты умудрился поломать предыдущий? – я подхватываю смену темы. - Писал же! – Франческ расслабляется и набирает стандартный набор лекарств.       Вариантов наборов существовало несколько: легкая состыковка – оранжевые капсулы, тяжелая – красные капсулы. На случай тяжелой состыковки с осложнениями - как в предыдущий раз, набор включал в себя сильные обезболивающие – черные капсулы. - Отвлекся, пока обрабатывал запястье, – он протягивает застегнутый пакет с оранжевыми капсулами. – Свалил со стола и телефон, и инструменты.       Блеснув стеклами слегка покосившихся очков, он с предвкушением поворачивается ко мне на крутящемся стуле: - Так, покажи еще раз.       Я завожу глаза к потолку: - Опять? – убрав потеплевшую ладонь с его плеча, я прячу пакет с лекарствами в карман. - Давай. Хочу еще раз взглянуть!       Подавив вздох, я вытягиваю перед собой стальную руку, по одному складываю пальцы в кулак и резко стискиваю, затем сгибаю и разгибаю в локте. Отлаженный, идеально откалиброванный автомейл двигался гладко и без скрипа. - О, просто песня для души, – Франческ счастливо прикладывает сложенные ладони к щеке. - Не слышно же ничего, – я насмешливо хмыкаю. - Ты не слышишь – я слышу! – он торопливо натягивает рукав халата на кисть, ревностно протирает им несуществующее пятнышко на автомейле. – Ох, папочка будет так скучать по тебе… - У меня тут два медика в Штабе нарисовалось, кстати. - Две медкарты, да? – он со злым весельем ухмыляется.       Он до черноты презирал врачей, всех и каждого.       Они ставили страшные диагнозы один за другим, когда меня доставили в реанимацию много лет назад. - Один полевой, другой «личный». - Личный? Это как понимать? Будет бегать за тобой с чемоданчиком и пластырем подклеивать? – он ядовито кривит край рта, вздернув верхнюю губу.       Насчет чемоданчика он не далек от истины. - Агияра Иарэн. Слышал о такой? Она, так же как и ты, кстати, была на вчерашнем приеме.       Глумливое презрение стекает с его лица в считанные секунды. - Твой личный медик Иарэн? – он бросает быстрый взгляд на разворошенный ящик с лекарствами.       Я прищуриваюсь: - Ты знаешь её. - Не знал, что у тебя найдутся средства оплачивать её! – уходит он от прямого ответа. - Она согласилась на минимальную оплату, – небрежно бросаю я.       Франческ распахивает глаза и бледнеет: - Быть не может! Её услуги стоят как два космических корабля, если не больше! Чем ты с ней расплачиваешься?! На что она тебя уговорила?! О боже! - До неё я уже нанял Вебера – полевого. Она настаивала, что хочет работать на меня, поэтому согласилась на минималку. Если бы ты вчера просто посмотрел по сторонам – пообщался бы с ними обоими лично. - Вебера? – Франческ схватился за волосы. – Ткача?! Ты шутишь. Эдвард, скольких ты расчленил и продал на органы? Уже один из них – это чудовищно дорого! Одно общение с каждым из них может вылиться в крупные проблемы!       Откашлявшись, я тру кончик носа: - Кай бывший напарник Хайдериха, и он согласился работать на меня. Хотя… учитывая, как он настаивал на контракте, слово «согласился» не совсем будет уместно.       Выражение лица Франческа вдруг становится очень хитрым и подозрительным: - Напарник Хайдериха, значит. - Ага, - осторожно подтверждаю я, чувствуя подвох. - Ты, наверное, в хороших отношениях со своими новым телохранителем, да? - Ну, не сказал бы, но вроде как... - И людей тебе рекомендует, да? – вкрадчиво интересуется он, как будто намекая на что-то. - Бога ради, в чем дело-то? - Совсем ни в чем, – невинно отделывается он. - Франческ, – с угрозой тяну я.       Он очень ласково прижмуривается: - Ты контрактник по блату. - По… Франческ!       Он уворачивается от тычка в бок: - Сам посуди! Два специалиста с… десятизначными? Я даже пытаться угадывать не буду сколькозначными суммами, и оба уже работают на тебя. И оба по наводке Хайдериха!       Я скрещиваю руки на груди: - Так что ты о них знаешь?       Как старый сплетник Франческ поигрывает бровями, показывая, что тему так просто закрыть не получится: - Как минимум у одного из них острая предрасположенность к нелицензированным экспериментам над живыми людьми.       Восхитительно. - Как минимум у второго – проблемы с психикой. - У Вебера психические проблемы?       Он пожимает плечами: - Эдвард, с таким послужным списком, как у него, невозможно избежать отдачи по мозгам. – И красноречиво крутит указательным возле виска. - Его контрактник вполне соответствует ему, в таком случае, – я невесело посмеиваюсь. - С твоими мозгами все в порядке, – серьезно возражает он.       На это я только хмыкаю. - Ты сомневаешься? – Франческ внимательнее вглядывается в меня.       И когда только в нем появилась эта доскональность в общении?       Я не уловил того момента, когда мой механик из сумасшедшего гения, которому нет ни до чего дела, кроме работы, превратился в настолько цепкого оппонента. - Нет, Франческ, я не сомневаюсь. Я констатирую факт. И нет, при всем при этом мозгоправ мне не нужен.       Что психолог, что психотерапевт, что мозгоправ – всё одно. В юности столько наслушался о том, что мне нужно обратиться к одному из этих «специалистов». Бесполезные шарлатаны, которые только и делают, что сидят и мусолят пережитки детства и высосанные из пальцев проблемы от безделья. - При всем при этом – это при чем же?       Я ёмко отвечаю: - Неприятные сны. - Знаю прекрасное лекарство на этот случай. - И какое же? - Секс. - Ты говоришь как Аджи, – мрачно уведомляю я и, развернувшись, направляюсь к выходу из лаборатории. - Как давно у тебя была разрядка? – деловито настаивает Франческ, семеня следом. - Я должен отслеживать это, что ли?       Этот возмутительный разговор продолжал терять приемлемость и приватность. Мстит мне, что про Ника заговорили? - Ты должен держать организм в тонусе, с твоей-то занятостью. Неудовлетворенность и стресс способствуют повышению отрицательной психосоматической активности!       Какого черта он об этом заговорил?       Как наяву перед глазами вспыхивает ночной переулок возле джаз-бара.       Хайдерих не отстраняется, упирается согнутой в локте рукой в стену возле виска, поднимает потемневший взгляд, в котором растворилась и исчезла паутина инея.       Я смотрю на него распахнутыми глазами, не сразу осознав, что вцепился в ворот его куртки. - Ты… ты что, черт возьми, делаешь? – осипшим голосом выталкиваю я, после того что он вытворял с моим ртом.       Запоздалая краска обжигает шею, пронзает мочки ушей. Не веря в происходящее, я безотчетно сжимаю горящие губы. Все связные мысли, которые могли бы быть словами, вышибло вместе с воздухом. - Прости, - шепчет он без капли раскаянья, - не смог сдержаться.       Он скользит взглядом по моим сведенным бровям, по сжатому рту и неотвратимо наклоняется обратно.       Желудок сплетается в тугой клубок, ухает куда-то вниз и вверх, я торопливо отворачиваю лицо и вздрагиваю, когда его дыхание задевает шею.       Что за реакция такая? Что за… - Ты замерз?       Обезволивающие интонации. Этому голосу язык сам тянется ответить.       Я рывком упираюсь в его грудь стальными пальцами, выронив сигарету: - Слишком близко, отойди.       Черт возьми, как до этого дошло? Как так вышло, что…       Он трется кончиком носа о шею, а затем неторопливо, нарочно медленно прихватывает губами то же место, надавливает там, где обезумев бился пульс. Широкая ладонь вплотную обводит по талии, притискивает крепче. - У вас… надежные барьеры, мой господин.       Шепот на ухо заставляет вздрогнуть еще раз от пронзающей, болезненной волны дрожи, расходящейся по позвоночнику до затылка. - …и раздражительности. - Это миф. Его придумали озабоченные люди, – огрызаюсь я. – Нормально всё со мной, отвяжись уже.       Я отгибаю силиконовую штору, выхожу в коридор и тут же встречаюсь с пристальным взглядом Хайдериха. Проигнорировав диван, предложенные Франческом чай с печеньем, он стоял у стены, заложив руки за спину - подобно бдительно охраняющей неподвижной статуе. Увидев меня, он оживает, критически осматривает в поисках признаков возникших во время сборки проблем и, не найдя, кажется, чуть выдыхает.       Франческ наблюдает, как он накидывает на меня пальто: - Эдвард, у тебя остался раствор для обработки?       Я мысленно прикидываю, сколько оставалось в банке: - На пару раз должно хватить. Пришлешь? – я фиксирую кивок в ответ. – Спасибо. Дополнительно калибровать будешь?       Он порывисто мотает головой: - Нет-нет-нет, все и так идеально. И посадка, и звук, и состыковка. Главное - помни про легкость и не размахивай руками. Нужно… - Нужно время, чтобы привыкнуть, - договариваю я за него, - помню. Забирай, – я указываю ему на Хайдериха подбородком. – Он весь твой. - Господин? – недоуменно переспрашивает Хайдерих, глядя то на меня, то на светящегося Франческа. Тот воодушевленно прикусывает губу.       Я ехидно прищуриваюсь: - Ты же не думал, что я просто так разрешил сопровождать меня? Иди, не заставляй Франческа ждать. Я пока чай попью.       Он с сомнением косится на моего механика, и я подталкиваю его: - Иди. Не бойся. – Как бы я ни пытался сохранять невозмутимость, от его беспомощного вида я все-таки фыркаю. – Он не укусит. - Все будет в порядке. Я просто кое-чего посмотрю и протестирую! – горячо заверяет Франческ, положив узловатую ладонь на плечо Хайдериха.       Чем откровеннее на его лице вырисовывалось воодушевление, тем больше вытягивалось лицо Хайдериха, понявшего, что его подставили и сдали с потрохами на милость безумца, в чьих способностях он ранее рискнул усомниться. - Господин, это было нечестно. Вы могли предупредить меня, – неразборчиво бормочет он под нос, когда мы выходим на улицу. Франческ традиционно не стал провожать, скрывшись в недрах лаборатории. - Условием установки автомейла было то, что я возьму тебя с собой.       Зная, какую страсть Франческ питал к телосложению всех людей, до каких только мог дотянуться, могу представить, что там творилось с Хайдерихом.       Я смотрю, как он поправляет пуговицы рубашки, застегивает пальто, на которое заменил осеннюю куртку. Он достает из кармана кожаные перчатки - они отличались от тех, что я видел, когда он вломился в мою квартиру после подрыва: другой тип и структура кожи, более гладкие и блестящие. Судя по всему – повседневные, не для «работы».       Хайдерих ловит мой угрюмый взгляд: - Господин?       Он так вчера и не объяснился.       Ограничился исчерпывающей в его понимании фразой «я не сдержался» и замолчал до самого подъезда. Будто это не он, а я плевать хотел на субординацию и веду себя как ни в чем не бывало. Нам же работать вместе, о чем он думает?       Я делаю глубокий вдох как перед прыжком в воду и решительно подхожу к нему вплотную. От неожиданности он часто моргает, отступая.       Эта чертова разница в росте катастрофично снижала всю внушительность моих действий. - Тебе знакома формулировка «равноценный обмен»? - Известна, – тихо отвечает он, выдержав паузу. – К чему вы об этом? - К тому, Хайдерих, если ты что-то делаешь, будь готов к последствиям, – раздельно поясняю я. - Расценивать ваши слова как недовольство?       Неужто так сильно не хочет говорить о том, что вчера было? Так старательно ведет себя как обычно, что сам не замечает, как в струну весь вытянулся. Ну и ладно. Мне же проще. - Расценивай. – Я отхожу от него на безопасное расстояние.       Хоть состыковка и прошла гладко, место крепления все равно ныло, разнося глухую пульсацию по лопаткам и затылку. - Господин Эдвард, - заметив, как я морщусь, он придерживает за левый локоть и обеспокоенно склоняется, - я отвезу вас домой, садитесь в машину.       Перед выходом он предусмотрительно включил её на предварительный прогрев. Перспектива ехать в теплом салоне, добраться до дома и переждать, когда отпустят накатывающие волны слабости, была ужасно многообещающей.       Но прежде я хотел получить ответы хоть на какие-то вопросы. - Мне не составит труда вас отнести, - продолжает он тише. - Замолкни, а, – советую я. - Позвольте остаться в вашей квартире на эту ночь. - Для каких же целей? - Я приготовлю ужин. - Только ужин? - Все, чего пожелаете, господин.       Я отвожу от его ладони локоть и хмуро смотрю на него. - Идемте, на улице холодно стоять. Вам нужно быть в тепле после процедуры у господина Франческа.       Он со всеми контрактниками такой?       Остается на ночь, назойливо беспокоится о здоровье, готовит, варит кофе, чуть ли не за ручку водит, постоянно трогает, нарушает дистанцию.       С Беронелли он спал, не удивлюсь, если они и жили вместе. Что же такого произошло, что он решил порвать с ним связь, контракт и сорваться в другую страну, к совершенно чужому человеку.       К такому как я.       Я бы к такому не нанимался телохранителем.       Я понятия не имел, что им двигало и какие были у него мотивы. Ни один человек в здравом уме и трезвом рассудке не будет бросать всё и напрашиваться к неизвестному оружейнику с поганой репутацией у телохранителей. - Я все еще жду, когда ты устроишь мне встречу с Ханом, – нейтрально выдержанным тоном напоминаю я.       Он не двигается, никак не реагирует на напоминание о поручении, о ходе выполнения которого ни разу с того дня не информировал меня. - Да, господин. Я работаю над этим, – лаконично отвечает он.       Ожидаемый ответ. - Сколько еще тебе необходимо времени? - Затрудняюсь ответить. Некоторые мои контакты с недоверием относятся к клиентам, которые длительное время не пользовались их услугами.       Я оббегаю его обмеривающим взглядом. Как бы я ни всматривался в это враз ставшее бесстрастным лицо, понять, лжет оно или нет, было крайне тяжело. Пальцы непроизвольно крутили в кармане зажигалку. - Так вы позволите остаться на эту ночь в вашей квартире? - Оставайся, – я безразлично смотрю перед собой.       Помимо Хайдериха в моем арсенале был еще один человек, способный попасть куда угодно и сделать что угодно. И если Хайдериху нечего скрывать, и моя паранойя – всего лишь паранойя, то результаты у них будут примерно одинаковые. Достаточно будет сверить ключевые моменты.       По ним будет ясно.       Благодаря расширению штата я буквально физически ощутил на себе смысл понятия «делегирование». Все, что от меня теперь требовалось – это своевременно подписывать документы, согласовывать критические моменты с производством, собирать совещания по вопросам, которые не могли решиться без моего присутствия. И привыкать к Беронелли.       Люк с завидной частотой стал приезжать в Штаб, львиную долю времени он уделял цехам, залам сборки и полигонам тестирования партий оружия. Аджи всюду сопровождал его.       Ник больше не звонил, не писал. То ли решил играть в долгую, то ли рассудил, что все дальнейшие действия с его стороны были бессмысленны.       Отделка дополнительных этажей шла полным ходом, я тайком радовался, что в свое время выкупил всё многоэтажное здание.       На фоне затишья у Аджи началась паранойя: он настаивал на введении системы пропусков и вооруженной охране по периметру. Спорить с ним было бессмысленно, вместо этого бесполезного занятия я выделил ему Бодлер и Вюйар, которые с готовностью поддержали его неуёмное желание превратить Штаб в бункер.       «Без фанатизма», - устало сказал я, не особо веря в то, что меня послушают, и махнул на них троих рукой.       Начало недели выдалось суматошным. Весь день я был на ногах, занимался то одним, то другим, и ничем конкретным.       Зверь по имени «Цех» был растерян от активно пополняющегося оборудования и сплошного потока новых людей. Смена графика производства ударила по обыденному распорядку, внесла хаос в стабильность его привычных и понятных задач.       Чувствуя груз ответственности, я не хотел бросать своего зверя: лично изучал новые станки, протоколы регулировки и эксплуатации, сопровождал главных мастеров и помогал освоиться им и новоприбывшим специалистам. Вид руководителя, собственноручно копающегося в железках, их заметно успокаивал.       Закончив выделенные на сегодня дела в цехе, я вызвал лифт и зашел внутрь. Не успеваю я выбрать нужный этаж, как вслед за мной воровато проскальзывает Лэр с ужасно довольной миной: - Вот ты где. А я всюду тебя ищу. - Ошибся этажом? – отвечаю я, подняв бровь.       Он очень редко отсвечивал в Штабе, не попадал ни на одну из камер, перемещался подобно призраку. Чаще всего его можно было увидеть в столовой. - Счастлив наблюдать твою непоколебимость, босс, – Агияра вальяжно приваливается плечом рядом со мной. Двери лифта с мелодичным звуком съезжаются за его спиной, которой он заслонял кнопки этажей. - Слышал, возникла неприятность с расписанием Цербера.       Я перегибаюсь через него, жму нужный этаж: - Слышал или подслушал? - Значит, правда.       Я убираю руки за спину и смотрю на ползущие цифры этажей на экране. - Дай угадаю, - не унимается он, - кто-то стал слишком назойливым? - Лэр, – я перевожу на его самодовольную физиономию отрешенный взгляд. – Доставь мне удовольствие – говори, что хотел.       Он опирается локтем о стену лифта и загадочно наклоняет ко мне голову: - Составь мне компанию на сегодняшний вечер. - И для чего же? - Секрет. - Почему я? - Хочу так. - Ну а я – нет. - Ты сказал, что уделишь мне время, – с деланой обидой бросает он последний довод и утыкается подбородком в мое плечо. Глаза его были хитрыми-прехитрыми и в то же время жесткими. В отличие от рта совсем не улыбались. - И… - многозначительно продолжает он, - если ты хочешь, чтобы я что-то сделал – сделай и для меня что-нибудь. Если, конечно, хочешь.       Я обдумываю его слова, не лишенные логики, и нехотя отвечаю: - Сообщу Джейму, что на вечер у нас «мероприятие». - Забудь про своего пресс-атташе. Достаточно и меня одного.       Ах вот оно что. Утвердился, что сегодня не смена Хайдериха, выловил меня без сопровождения и решил воспользоваться удобным моментом.       Чрезвычайно довольный собой, он трется об меня щекой и отстраняется: - В половину одиннадцатого. Устроит? – лифт останавливается, двери плавно расходятся. - Я заеду за тобой. – Прежде чем я отвечаю, он выскальзывает в коридор оставляя меня наедине со своими мыслями.       Мне и правда нужно было от него кое-что. И если для этого придется просто съездить куда-то – что ж. Из двух зол. Во что, интересно, выльется эта авантюра. Надо бы предупредить Джейма на всякий случай.       Я вытаскиваю магнитку от кабинета и захожу в приемную: - Кто-нибудь звонил?       Аджи протягивает записанное сообщение: - Да, босс. Господин Беронелли просил передать вам контакты запасного состава сопровождения груза. - Понял. Какие-нибудь новости, пока я был в цехе? – я захожу в кабинет, бегло просматривая информацию от Люка. Аджи идет за мной: - Все как обычно. Сделать кофе? - Угу, - я снимаю пиджак, опускаюсь в кресло, подтягиваю к себе ноутбук, - без молока, покрепче. - Планы на вечер? - Если неуемное желание Лэра съездить «кое-куда» можно так назвать. В чем дело? – у Аджи делается такое лицо, будто имя Агияры было сочным, разжеванным лимоном в его зубах. - За ним дурная репутация, - немедленно отвечает он.       Я меланхолично хмыкаю: - Где ты видел чистильщика без дурной репутации? Было бы куда страннее, будь он порядочным человеком.       О том, что я нанял чистильщика, знал только определенный узкий круг лиц. Остальные же могли лишь догадываться о роде работы, которую выполнял Лэр. То, что он редко появлялся в Штабе и лишний раз не мозолил глаза, избавляло от возможных сплетен, которые имели свойство разрастаться от одного чиха. - Босс, - осторожно начинает Аджи, - у вас ведь нет никаких планов на него?       Я надеваю очки, откидываю крышку ноутбука: - Не забивай свою чудесную голову. Я сейчас усну прямо тут.        Он непонятливо моргает, и я добавляю: - Кофе, покрепче, пожалуйста.       Недовольный тем, что я не намерен отвечать на его вопросы, он выходит, оставив дверь открытой.       Я открываю свернутую в прошлый раз закладку с камерами наблюдения. Не то чтобы я делал это регулярно, просто смотреть, как Штаб живет своей жизнью, в каком-то смысле успокаивало. Оживленность в одном из помещений заставляет развернуть изображение на полный экран.       Это был зал, где планировалось обустроить место для спарринга и тренировок. Рабочие активно сновали по пыльному, заставленному стройматериалами помещению без отделки: перетаскивали оборудование для заливки пола и шлифовки стен, раскладывали мешки с цементом и шпаклевкой вдоль окон. Вместе с ними работал раздетый до пояса Хайдерих. В строительных перчатках, взвалив на плечо один из увесистых мешков, он трудился наравне с бригадой.       Что за самодеятельность?       Джейм подключил отличные камеры - они настолько четко передавали изображение, что было видно даже капли пота, от которых поблескивал торс моего телохранителя. -…закончился! – до меня доносится нетерпеливо повышенный голос Аджи.       Вздрогнув, я выныриваю в реальность: - А?       Аджи выглядывает из приемной и с подозрением повторяет: - Перец, говорю, закончился. Босс, что вы там смотрите? - Ничего. – Я бесстрастно закрываю ноутбук в тот момент, когда Хайдерих распрямляется, заводит руку к противоположному плечу, другой ухватывается за предплечье, чтобы растянуть мышцы. – Ничего. – В подкрепление своих слов я отодвигаю ноутбук подальше. - Так что добавить? – Аджи дотошно не сводит с меня взгляда. – Корицу? - Как хочешь, на твой вкус, мне все равно.       Он на некоторое время скрывается, возвращается с кружкой и ставит передо мной: - Вы же не любите корицу. - Сегодня тот самый день, когда я даю ей второй шанс. – Я хладнокровно отпиваю.       Переминаясь с ноги на ногу, Аджи не спешил уходить. С несвойственным ему смущением он неуверенно обдирал надуманные катышки с рукава пушистого свитера. - В чем дело?       Он набирается смелости и выпаливает: - Я спрошу кое-что, только, пожалуйста, ответьте честно. И не смейтесь! - Слишком много условий. - Слишком много? – он округляет глаза. – Их всего два! - Именно поэтому выбирай – честно или не смеяться. - Честно, – кисло выдавливает он и смешно морщит нос.       Я откидываюсь в кресло и милостиво взмахиваю ладонью приглашающим движением: - Спрашивай. - Я красивый?       Подперев висок костяшками, я обвожу своего секретаря изучающим, долгим взглядом. Он неуютно ежится, но приосанивается. - Красивый. Что или кто заставил тебя сомневаться в своих данных? – мягко интересуюсь я.       Кто вообще в здравом уме будет опускать самооценку Аджи Вольфа, моего личного секретаря, зная, кто потом будет спрашивать за нефильтрованные высказывания?       Он закусывает губу, приваливается бедром к столу, заранее отодвинув стопку альбомов из цеха, чтобы те не свалились. - Я еще кое-что спрошу. - Давай, – я всеми силами сдерживаю края рта от насмешливой улыбки.       Приободренный моей разговорчивостью, он заметно расслабляется и начинает тараторить в свой обычной манере: - Скажем… есть один человек, который вам интересен, но вы точно не знаете, взаимен ли этот интерес. Как бы вы заинтересовывали его?       Я снимаю очки, откладываю их в футляр: - Для начала – поговорить. Встретиться, провести время вместе. - Босс, - он недовольно вклинивается в мои неторопливые рассуждения вслух, - мы не в средней школе. У взрослых людей так не принято!       Я тяжко вздыхаю. Советы мне давались так же легко, как психология отношений. - Что плохого в ни к чему не обязывающем разговоре? Разве не так сейчас люди разрешают вопросы? Если тебе нужен совет в амурных делах, то ты выбрал не того человека. Напоминаю – я женат на работе.       Я выставляю указательный, не дав ему снова перебить.       Аджи насуплено надувает щеки, но послушно слушает дальше. - Ты можешь поделиться ситуацией, а я попытаюсь с позиции своего понимания указать тебе на возможные недочеты или неточности. - Босс, это же не чертежи! - взрывается он, не вытерпев.       Ну все ему не так и не эдак. - Не вижу кардинальной разницы в тактике поведения, – возражаю я, чувствуя усталость от всего этого странного диалога. - Разница в том, что нельзя предугадать реакцию другого человека. Один и тот же человек не может среагировать одинаково даже на простой разговор. У всех свои триггеры, свои… «провокаторы»!       На его последних словах я очень некстати подвисаю.       А Хайдерих знал, как я отреагирую?       Когда резервировал столик. Когда заранее приглашал. Когда прощупывал мою реакцию задолго до той пятницы. Когда гладил багровый шарф и неотрывно смотрел в центр зрачков перед тем, как дотронуться прохладными, идеально сошедшимися с моими, губами.       У вас прекрасные пальцы.       Вам идет этот цвет.       У вас надежные барьеры, господин.       Мог ли он рассчитать наперед, что я до сегодняшнего дня буду проматывать в голове этот неторопливый поцелуй?       Кожа до сих пор чувствовала его большой палец под подбородком - ощутимо вдавливающийся, - чтобы я запрокидывал голову выше, навстречу его губам и не смел отвернуться.       Издевательство какое-то, он даже язык не использовал!       Я тру покалывающее лицо и натужно откашливаюсь, включаясь обратно в разговор. - Есть один замечательный закон, Аджи. - О нет, - он протестующе стонет, - опять будете накладывать физику на реалии жизни? - Тихо, – я опасно прищуриваюсь. – Так вот. Есть один замечательный закон. Прилагая максимум усилий понравиться – ты не понравишься, как бы того ни хотел и как бы ни старался. Это работает в обе стороны. - Другими словами, мне ничего не нужно делать и я понравлюсь, – кисло итожит он. - Нет, - я делаю еще один глоток кофе с отвратительно пахучей корицей, – неправильный вывод, - и отставляю кружку. - Ты умен, красив, у тебя прекрасно подвешен язык. Просто будь собой. Ну а если он не обратит внимание, значит – имбецил. Что у тебя с самооценкой, вообще? Ты себя в зеркало давно видел?       Он моргает, будто я внезапно заговорил на китайском. - Вы серьезно? - Нет, шутки шучу.       Теперь морщусь уже я: - Всё, уходи, не утомляй меня, мне еще работать, – я устало отмахиваюсь от него. - Над чем? Опять чертежи будете проверять? У вас для этого целый отряд конструкторов! - он с возмущением ощетинивается. - Ухожу-ухожу, - тараторит он, наткнувшись на мой угрожающий взгляд с утекающими остатками терпения. - Говорил же, надо зайти – тут осыпают бесплатными комплиментами! – голос Лэра звучит в тот момент, когда я спихиваю удобно устроившегося на краю стола Аджи.       Вальяжной походкой заходит и сам владелец голоса, за его плечами маячил безмолвный Хайдерих. - Хэй, босс. – Он двумя пальцами от виска салютует. – Как дела? Соблазняешь секретаря? Не забудь и мне оставить кусочек, – он провожает удаляющегося Аджи похотливым прищуром.       Не одно, так другое.       Я коротко щелкаю пальцами, привлекая внимание Лэра, который чуть шею себе не свернул, примериваясь к талии моего секретаря. - Опять ты? У тебя других дел нет? – я точно помнил о том, что Джейм утром уведомлял о том, что ему нужен был Лэр на сегодняшний день. - Помогал твоему псу играть в грузчика, – лучащийся от самодовольства, он проходит ко мне. – Я так переживал, как бы он не надорвался, что не смог противиться альтруисту внутри себя. Мы же теперь как два брата-близнеца. Что со мной – то и с ним. – Прозрачно напоминает он и по-хозяйски усаживается на место Аджи, сложив ногу на ногу. - Ну так, - он перегибается ко мне и шепчет, - как дела?       Я надеваю очки, искоса бросив взгляд на молчаливого, слившегося с интерьером Хайдериха. Что радовало, так это то, что он был полностью одет и даже в пиджаке. - Изумительно.       Лэр жмурит узкие глаза, от чего его лицо становится похожим на кошачий оскал: - Когда босс счастлив – счастлив и я. Мы зашли сообщить, что разгрузка окончена, теперь твои маленькие муравьи могут спокойно продолжать ремонт. Едем с Мерре к твоему Беронелли. Похоже, у него возникли некоторые препятствия с грузом для следующих партий.       С каких это пор Лэр стал так благодушно говорить о себе и Хайдерихе? - Рад слышать, – отзываюсь я меланхолично, стаскивая со стопки верхний альбом.       Агияра с интересом склоняется поближе: - Даже не спросишь?       Я поднимаю на него взгляд поверх очков: - Накладную и сопроводительную будь любезен доставить обратно. Раз уж ты сегодня на поручениях.       Лэр подхватывает со стола стопку разноцветных стикеров, с мягким шелестом перебирает их подушечкой пальца и с еще большим интересом смотрит, как я перелистываю страницы альбома: - Тебе не интересно, какие проблемы возникли у твоего нового «партнера»?       Я вооружаюсь карандашом, не отвлекаясь от альбома: - В твоих же интересах, чтобы у твоего хозяина было как можно меньше вопросов.       Он откидывает квадратную упаковку стикеров на прежнее место и многозначительно посмеивается: - Как скажешь, босс. Жду не дождусь вечера.       Кое-что вспомнив, я вытаскиваю из верхнего ящика визитку и кладу её перед ним: - Лэр.       Агияра с недоумением уставляется на нее: - Что? - Ты не заплатил за ремонт машины, – я коротко стучу по визитке. – Адрес мастерской. Замена стекла, рамы, полировка, покраска, фары.       По мере того, как я перечислял, лицо у него делалось забавно удрученным. Он с раздражением отмахивается, но визитку берет: - Понял я, понял. Блядь, ты как бабка злопамятная. - Сегодня же. - Понял! - И чтоб машину пригнал обратно.       Когда он выходит, от души хлопнув дверью, приходит сообщение от Беронелли.       Люк еще утром предупредил о задержке доставки. На одном из основных каналов возникли небольшие недопонимания с военными. - Вы куда-то едете с Лэром? – раздается голос задержавшегося Хайдериха.       Не поднимая головы, я продолжаю набивать ответное сообщение Люку: - Так и есть. - Господин, требуется ли вам сопровождение? - Зачем? Я буду с Агиярой. - Как угодно.       От такого тихого и покорного ответа я хмурюсь и откладываю телефон поверх раскрытого альбома.       Да что не так? С субботы ведет себя крайне непредсказуемо. - Подойди.       Качнувшись, он подчиняется, встав перед столом с заложенными за спиной руками. - Хайдерих, я польщен, что ты считаешь, что я обладаю телепатическими способностями, но вынужден разочаровать: таковыми не обладаю. Поэтому задам вытекающий из этой новости вопрос. В чем дело? - раздельно спрашиваю я, нацелившись в него нехорошим взглядом.       Он медлит с ответом, между бровей углубляется складка. - Я слушаю. - Вы уверены, что вам не нужно дополнительное сопровождение? - Ты не доверяешь Лэру? - Он приспособлен для теневой работы, не для открытого сопровождения. - Справится уж как-нибудь. Если мне память не изменяет, сегодня ты в юрисдикции Джейма. – Хайдерих с согласием опускает подбородок.       Его немногословность раздражала. Лаконичность фраз вызывала досаду.       В молчанку решил вдруг поиграть.       Я нервно проворачиваю карандаш в пальцах.       Хайдерих вдруг подходит к столу вплотную: - Господин, если вы почувствуете угрозу вашей безопасности, прошу вас - наберите меня. Где бы я ни был – я приеду. - Умеешь телепортироваться? – неласково огрызаюсь я. – Ты живой человек, а не атомная частица.       Полуприкрыв глаза, он скользит взглядом по моей ладони с мельтешащим карандашом, следом по плечам. - Где бы я ни был – я приеду, – твердо повторяет он и опускает ресницы. – Даже если вам покажется, привидится или послышится, не пренебрегайте своей безопасностью. Я приеду.       Я сжимаю зубы от того, как затянувшийся с пятницы тугой узел под ребрами от этого невыносимого и неясного молчания Хайдериха вдруг ощутимо ослабляется. - Сам разберусь. Не заставляй Джейма ждать, – жестко отзываюсь я, сдвинув брови.       Нормально разговаривать он, видимо, планирует исключительно по требованию рабочей ситуации.       Что за извращенное использование обстоятельств? - Так ты скажешь, чего ты хочешь от меня? - Какой нетерпеливый. Прямо сейчас будем говорить об этом? - Почему бы и нет. Время позволяет.       Что я понял за это недолгое время общения с Агиярой, так это то, что он практически всегда отвечал вопросом на вопрос. Никогда не было ясно, говорит ли он искренне или это еще одна из его окольных шуток, с помощью которой он одному ему известным способ улавливал суть дела без прямого контекста.       Я бросаю на него скептичный взгляд: - Судя по району, ты планируешь завести меня в низкосортный бар или что-то вроде того. - Не всегда же тебе снимать девок в элитных ложах. - Значит, я угадал. - Что-то вроде того, - он подмигивает и кивает в сторону, - нам сюда. Аккуратнее, ваше высочество, здесь хреново с освещением. Будет обидно, если провалитесь в канализацию. - Благодарю за беспокойство. Что ты знаешь о состоянии здоровья Вебера? – в лоб спрашиваю я, обойдясь без прелюдий.       С такими людьми, как Лэр, прямые вопросы иногда успешно работали. - Он не колется, если ты об этом. - Нет, не об этом. С чего ты взял, что я подозреваю его в зависимости?       Лэр расплывчато пожимает плечами, включает фонарь на телефоне, чтобы осветить разбитую дорогу. На заставке на секунду мелькает фотография темноволосого мужчины с мускатным цветом глаз. - Предположил твое возможное мнение о человеке, который воевал всю жизнь: либо таблетки, либо игла. - Давай-ка лучше я расскажу о своем мнении о тебе, - едко перебиваю я.       Агияра внезапно посмеивается, будто я сказал нечто смешное: - Я и так его знаю, зачем озвучивать и так известное. Учитывая, что около тебя вьются немецкие лапы, то у меня перед глазами вся картинка. А вот ты моего мнения о себе не знаешь. Хочешь – расскажу? - И какое же оно? – без тени любопытства спрашиваю я чисто для проформы. Уверен, ничего нового не услышу. - Я бы тебя с удовольствием объездил.       Я отстраненно смотрю под ноги, чтобы не уйти по щиколотку в затянутую хрустким льдом лужу. - Меня интересует твоя ориентация. Ты спишь только с женщинами, потому что ты по женщинам, или потому что еще не представилось возможности попробовать с парнем? - А меня интересует, когда ты начнешь соблюдать субординацию и не нарываться. - Как скучно ты мыслишь. Я согласился работать на тебя только потому, что почувствовал веселье в перспективе!       Теперь смеюсь уже я: - Ты согласился работать на меня, потому что твое раздутое эго уязвили, Лэр.       Он ожидаемо вскидывается: - Брехня собачья! - Ну-ну, – я очень старательно сдерживаю фырканье. – Так что там с Вебером?       Агияра нехотя продолжает: - Я с ним не работал. В чем уверен, так это в том, что по ночам все забитые им мертвецы навещают его лично, – он неприятно скалит зубы, явно получая удовольствие от подчеркивания посттравматического синдрома Кая. - Удивительный ты человек. Говоришь так, будто как никто другой понимаешь, что чувствует Кай. - Пока ты такой возбуждающе разговорчивый – у тебя есть на что-то аллергия? – плавно меняет тему Лэр. - На тебя. - Фобии? - Нет таких. Собираешь данные для Иарэн? - Я должен знать о страхах того, за кем буду подчищать. - Ты не будешь за мной подчищать, - слишком поспешно обрубаю я.       Он резко останавливается, заступает мне дорогу и, сузив глаза, наклоняется: - Да что ты?       Склонив голову набок, скривив рот в брезгливо-досадной усмешке, он продолжает: - Рано или поздно, ты окажешься на моем пороге. Хочешь ты того или нет, но ты там окажешься. Хочешь – заранее скажу тебе, каким будет твой взгляд и о чем попросишь? – вкрадчиво шепчет он, понизив голос.       Я смеряю его безучастным взглядом: - Так неймется получить наводку?       Он некоторое время изучает меня, смотрит так, будто делал пометку в голове, перелистывал страницы календаря на месяцы или годы вперед. - Не спеши играть в чистоплюйство. Тебе не идет, – добавляет Агияра с ироничной насмешкой.       Он проходит дальше, останавливается у нужной двери обшарпанного двухэтажного здания: - Мы пришли. Сделай милость – не возбухай, – негромко бросает он и заходит внутрь.       Охранник лениво, с усталостью нескольких смен подряд, отстраняется от стены и равнодушно смотрит то на Лэра, то на меня: - Оружие?       Лэр всплескивает руками: - Ой, да ладно тебе. Ты же меня знаешь!       Охранник со скучающим лицом наглядно стучит по пустующему поддону на стойке своего поста.       Перестав рисоваться, Агияра складывает в него пару пистолетов-близнецов и приглашающе улыбается мне, весело подмигнув.       Прийти в сомнительное место в сомнительном районе и оставить всё оружие на входе – изумительное у него чувство юмора.       Я следую его примеру, решив забыть про нож, закрепленный у голенища ботинка. - Руки. Повернись. – Я разворачиваюсь к охраннику спиной с поднятыми руками.       Он механически охлопывает по корпусу, больше для камеры на входе, чем для соблюдения протокола безопасности.       Лэр с неприкрытым удовольствием следил за осмотром. - Наслаждаешься видом? – спрашиваю я, когда рука охранника отводит края расстегнутого пальто, подлезает под пиджак.       Он нагло ухмыляется вместо ответа.       Я кошусь на охранника и хмуро интересуюсь: - Снять, чтоб удобнее было шарить по карманам? - Следующий, – тот выдыхает смесью табака и кислого яблока, пропуская мои слова мимо ушей.       Я меняюсь с Агиярой местами, скрещиваю руки на груди.       Не сводя с меня взгляда, Лэр стягивает с себя кожанку не по погоде, отшвыривает ее на сложенное в поддон оружие, оставшись в одной майке. Нахально расставив поднятые руки в стороны, он улыбается мне, вздернув подбородок.       Я выгибаю бровь, глядя, как ладони охранника охлопывают узкие бедра моего чистильщика, спускаются по ногам с внешней и внутренней стороны. - Игрушки останутся здесь до вашего возвращения, - нудным голосом сообщает охранник, закончив с процедурой проверки.       Глядя на то, как Агияра неспешно натягивает кожанку на голые руки, он добавляет: - Я слежу за тобой. Веди себя прилично, если не хочешь проблем со мной. - Смотрю я на тебя, - вдруг отзывается Лэр, нехорошо блеснув глазами, - и прямо-таки хочу проблем. Интересно даже, как ты развлечешь меня. - Из разговорчивых? - охранник пожевывает жвачку, останавливает взгляд на пробитом многочисленными пирсингами ухе Лэра, на небрежно уложенных волосах и сплевывает в сторону. – Таким как ты лучше занять рот привычным делом.       Агияра хищно сужает глаза и уже делает шаг к привратнику.       Я хватаю его плечо и оттягиваю назад: - Мы здесь не для этого, - шиплю я, когда он делает еще одну попытку приблизиться к отрешенно взирающему охраннику. - Почему ты не можешь держать себя в руках? – рычу я, после того как мы выходим в мутно освещенный коридор. – Мне, значит, сказал не возникать, а сам дергаешься от такой ерунды? - Дергаюсь? Я спокоен как удав. - Каждый раз, каждый, мать его, раз, ты из штанов выпрыгиваешь! – продолжал выговаривать я. - Будет мне еще какой-то хер тыкать… - Веди уже, куда вел, - перебиваю я. – Какая тебе разница, что там кто говорит?       Он резко останавливается. Я наталкиваюсь на его спину: - Ну что еще? - А тебе было бы все равно? – повернувшись, он переводит на меня очень внимательный взгляд. – Кто что говорит. - Ты как ребенок, честное слово, – я мрачно уставляюсь на него. – Заботило бы меня, кто там что о тебе говорит – нанял бы я тебя в таком случае?       На его лице отражается веселое изумление: - Как мило. Польщен. Заинтригован. Впечатлен. - Всё? Дальше пойдем? Или так и будем стоять здесь? - Я сделаю то, что ты хочешь, - неожиданно говорит он, - и не только это, но и много больше. Но давай условимся.       В плохо освещенном коридоре я замечаю, как сдвигаются его брови. - Говори. - Сегодня ты не спрашиваешь меня. А потом – я не спрашиваю тебя. Идет?       Другими словами: я могу и не узнать, для чего он притащил меня сюда.       Вполне логичные условия для одноразовой проверки на вшивость, сомнительные – для будущего сотрудничества. - Твой золотой билет одноразовый. Уверен, что хочешь потратить его сейчас? – спокойно интересуюсь я.       Он коротко и сухо смеется: - Мне будет вполне достаточного и одного. - Хоть какие-то детали мне нужно знать? - Ты даже не засомневаешься? - Зачем? Твоя шкура теперь моя шкура. Разве ты не сам мне об этом сказал? - Сказал. Не думал, что ты запомнил, – нарочито равнодушно отмечает он. - С памятью проблем не имею.       Хитро усмехнувшись, он отходит. Приглашающим жестом взмахнув в сторону коридора: - Тогда – прошу.       Это был один из самых заброшенных баров, что я когда-либо видел. Бармен за стойкой специализировался не только на своевременном пополнении заляпанных рюмок, но и контактировании с дилером, если судить по притулившимся на стульях бледно-синюшным посетителям. Здесь не было окон: вместо них – голая кирпичная кладка стен, редкое освещение и несколько закрытых секций. - Прелестно. – Я прохожу мимо засыпленного шелухой от семечек и фисташек стола, за которым отрубился дурно пахнущий пьяница. - В таких местах есть своеобразное очарование, - негромко говорит Лэр мне на ухо. – Ты только глянь, как они пялятся на твою одежду, да чистенькое пальтишко, а?       Я на секунду встречаюсь с пропитым, гнетущим взглядом мужчины в грязной одежде. Его дряблое лицо, отекшие глаза и замершая ярость выдавали в нем постоянного клиента, что уже не имел дома. После очередной высосанной до последней капли бутылки дешевого пойла он безнаказанно падал лбом в стол до следующего дня, пока не придет смена последнего бармена и растолкает его в плечо, продолжив замкнутый круг. - Агияра! – одна из дверей закрытых секций распахивается, выпуская окликнувшего: невысокого мужчину в спортивном костюме, вязаной шапке и тоннелями в обоих ушах. – Тебя только за смертью посылать! - Предполагается, что я должен молчать? – интересуюсь я у Лэра, понизив голос.       Если я не должен задавать вопросов, значит должен играть роль наблюдателя?       Он приветственно кивает подбородком стоящему у открытой двери и также понизив голос, отвечает: - Давай представим, что ты монах, который дал обет молчания на пару часиков, как тебе идея? Я все время буду рядом, - продолжает он, - ты должен выпить как можно больше, чтобы они расслабились и были уверены, что от тебя не будет проблем. - С этим могут быть проблемы, - бормочу я. В последние годы я столько пил, что у меня уже выработался иммунитет. - Не переживай, здешнюю выпивку можно в тачку заливать – свалит даже слона. Короче, пей, не слушай, лица не рассматривай, рот не открывай. Понятно? - Понятно, - покладисто киваю я. – Отчего же не понятно.       Спустя время я множество раз проматывал в голове произошедшее в этом тесном, забитом огрызками жизни баре.       Я не особо заботился о своей жизни, мне было уже очень давно плевать, что будет с моим телом: организмом, органами, конечностями. Мне было сложно говорить откровенно и начистоту. Раздражающие сигналы собственного здоровья я выдавливал из себя как гной из давно опостылевшей и только раздражающей раны. Бинтовать было ни к чему – само заживет. А не заживет – значит так тому и быть.       Одна только мысль, что я начну заботиться о себе, думать о себе или беспокоиться о себе, была тупа и неприемлема. Досадная трата времени, не имеющая ничего общего с достижением моей истинной цели.                     У них у всех была тяжелая обувь. Я не мог объяснить самому себе, почему мое внимание сфокусировалось на толстых, дешевых подошвах.       Расслабленно устроившись рядом, Агияра лениво перебрасывался короткими фразами с сидящим напротив парнем с тоннелями в ушах и его дружками. Он изредка косился в мою сторону, удостовериваясь, что я пью как договаривались, и помалкиваю.       После четвертого стакана я начал осознавать, как то, что принято называть сознанием, подводит меня. После того, как я взялся за пятый, Агияра оперся локтями о колени и перегнулся через узкий стол, чтобы перейти к сути дела. Он выглядел спокойным.        - Закатай ему рукав. - Только после того, как ты дважды простерилизуешь это дерьмо. - Не будь гребаной целкой, закатывай! - Блядь, убери свои ручонки. Сам всё сделаю, дай сюда шприц.       В голове стоял гул от выпитого, я слышал собственное дыхание и не мог различить лица Агияры, к плечу которого привалился виском. Кто-то дернул меня за стальную кисть. - Было бы неплохо получить еще и руку в качестве сувенира, а? Что скажешь? На черном рынке за нее отвалят кучу бабла.       Лэр что-то отвечает, выплевывая слова. Кожу холодит, когда по сгибу левого локтя проходятся чем-то влажным. - Коли уже, дыру протрешь. Эй, Агияра, да ты никак бледный? Может и сам попробуешь, за компанию с калекой? Заодно и развлечешься. Ты ж у нас парней трахаешь. Два в одном тебе будет.       Прокол кожи я едва почувствовал, так же, как и руку Лэра, сдавившую за колено.       А после вены обожгло.       Я слышал, как кровь несется внутри меня с бешеной скоростью, как введенный препарат разъедает кости и смыкает за собой порванные куски мышц.       Я видел, как стены исчезают на глазах, как воздух толкает их наружу, изгибая и проламывая до взметнувшейся крошки кирпича и досок.       За закрытыми веками сворачивались лоскуты серой массы, отдаленно напоминающей очертания человека, вживую прошедшего через шредер.       В детстве мама часто напевала одну мелодию. Её голос, что смутно хранился в осколках памяти, жил в воспоминаниях нежным, призрачно-светлым прикосновением.       Немного позже брат научился мурлыкать эти ласковые ноты. Его интонации были неуклюжими и неумелыми, но такими же нежными и любимыми.       Когда я зачитывался допоздна, подолгу не мог уснуть после очередных подслушанных споров родителей, он забирался ко мне, терся взъерошенной головой как заспанный котенок, мурчал эту тихую мелодию и бережно обнимал, освобождая от досады.       Он всегда находил меня, когда я сбегал из родительского особняка в поле. Ложился на живот в густую траву, смотрел на меня, болтал в воздухе босыми ногами.       Я до мельчайших подробностей тогда мог различить веснушки на его щеках, ткнуть указательным и, рассмеявшись, сказать, что он как девчонка – только у девчонок могут быть веснушки.       Бесконечно много раз я засыпал под его мурлыканье, привалившись виском, слыша, как он улыбается.       Я безмерно любил его. Его голос, руки, его глупую привычку надувать губы и обижаться по любому дурацкому поводу. Его непробиваемое упрямство, когда я до хрипоты спорил с ним и ругался на отца.       Я так сильно любил его. - Господин! Господин!       Меня встряхивает за плечо, я распахиваю глаза, делаю судорожный вдох ртом и давлюсь воздухом. Рёбра и легкие прорезало тупым спазмом. - Эдвард! Смотри на меня! Не закрывай глаза, оставайся со мной!       На мгновенье мне кажется, что я вижу над собой перекошенное лицо молодого Франческа, перепачканное моей кровью.       Как это называется? Де-жа-вю, кажется, так?       Перед глазами все плывет.       Не могу вдохнуть глубоко. Где-то внутри, то ли в мышцах, то ли в костях, что-то рвется. - Эдвард, смотри на меня, не вырывайся, все хорошо!       Абсолютно белое, мертвенно-белое лицо Хайдериха проясняется в поле зрения. Его расширившиеся зрачки заполняли почти всю радужку. Панический ужас, казалось, перекроил все его черты.       Выглядишь смешным. Чего ты так боишься? - Ты позвонил Иарэн? Где она?! - В течение десяти минут будет. Не наводи суету, это не передозировка. - Закрой рот, или богом клянусь, я убью тебя при твоей же матери!       Я несколько раз мотаю головой, пытаясь избавиться от назойливого жужжания под черепом.       Где я?       Под пальцами угадывалось что-то плотное, шерстяное. Пальто?       Я делаю еще одну попытку вдохнуть и, подавившись, закашливаюсь. Рот был полон крови.       Ледяные пальцы Хайдериха прикладываются к шее. - У него слишком высокий пульс, кровь не останавливается. – Он торопливо приподнимает меня за затылок, чтобы я не захлебнулся. Подбородок и челюсть мажет влажным и теплым. Пальцы в волосах ощутимо било крупной дрожью. - Едет она, сказал же! У меня нет личного вертолета для персонального вызова медика! - Не могу вдохнуть, – голос поддается с трудом, слова продираются словно сквозь стальные колючки.       Что-то, кажется, платок, проходится по щекам, носу, рту. -Что? - Хайдерих наклоняется ухом к моим губам. – Что ты говоришь? - Вдохнуть… не могу, – кое-как повторяю я. Из носа текло отвратительно-багровое железо, попадало в рот, заливало подбородок.       Мышцы дергало морозящими спазмами. Я стремительно терял контроль над собственными конечностями. Кажется, мы были на ступеньках какой-то лестницы.       Он сдирает с себя пальто, укутывает в него и притискивает к себе вплотную: - Мелко и часто, попробуй, - и не сводит с меня напряженного взгляда. Повторяет как мантру, снова, снова и снова, вынуждая делать, как он говорит. - Эдвард, - шепчет он, - ты чувствуешь ноги? Можешь пошевелить ими?       При чем здесь ноги? - Попробуй, хорошо?       Я зло морщусь, отворачиваюсь, чтобы сплюнуть.       Хайдерих не отстает, мертвой хваткой вцепляется и твердит: - Пожалуйста, попробуй. Для меня, попробуй пошевелить ими. Получается? - Да… кажется, да.       Веки щиплет от влаги, я смаргиваю внезапную размытую занавесь перед глазами, но тщетно. - Не бойся, это из-за наркотика, такое случается. Это нормально, – лихорадочно бормочет он, когда пытаюсь вытереть лицо. Кольцо из его рук смыкается плотнее, удерживая.       Ты успокаиваешься меня или себя?       Он прижимается лбом к моему, прерывисто вдыхает, закусывает губу.       Не могу вспомнить, когда видел его таким и видел ли хоть раз. - Все будет в порядке, - как в лихорадке нашептывает он, стискивая медвежьей хваткой, так, словно боялся, что я найду в себе силы оттолкнуть, вскочить и убежать от него за несколько сотен тысяч километров.       Мне делается внезапно смешно. Образы в голове со страшной скоростью перемешивались, связь с реальностью неотвратимо терялась.       Изображение Хайдериха теряет четкость, остаются только графичные очертания и контуры, как неровно вырезанная картинка из бумаги тупыми ножницами.       Я вцепляюсь в его перепачканную рубашку в последний осознанный раз и, все еще безумно смеясь, отключаюсь.       Происходящее следом ощущалось неспешными волнами на усеянном галькой берегу: они то прибывали, то, схлынув, отступали.       Голос Иарэн. Отрывистый, холодный, как стальные прутья. Последовательные вопросы.       Яростно спорящие между собой Хайдерих и Лэр. Беспорядочный шорох одежды и глухой звук удара в челюсть.       Знакомый стук колес каталки. Знакомые трубки и капельница. Механически отработанные распоряжения о вводе медикаментов.       Я приходил в себя, чтобы провалиться обратно в черноту. Иногда видел над собой то ли Иарэн, то ли Франческа: молодого, с гладко зачесанным низким хвостом, вдавливающего ладонь мне в грудь, чтобы я лишний раз не дергался и не сопротивлялся, пока он прочищает забитые пеплом остатки правой руки.       Де-жа-вю.       Не иначе.       Выныривая из толщи глухой пелены, я слышал смятые обрывки слов. - Так и знал, что нечто подобное стоило от тебя ожидать! - Ой-ой, немецкая слежка! Польщен. - Теперь ты удовлетворен? - Расслабься, морщины испортят твою хорошенькую физиономию. Будет жаль, если товарный вид потеряешь. Живой же. - Оба – на выход. Ни у кого из вас нет разрешения на посещение. Я сказала – оба! Чудесно, чудесно, сверли меня своими глазами, сколько тебе будет угодно, они у тебя чудесные и голубые, а у меня зеленые и еще чудеснее.       Беспокойные видения перемешивались с обрывками фраз, утягивали за собой ниже, не позволяли сосредоточиться на том, что происходило в реальности. Как цепкие водоросли, поймавшие обессиленного утопленника за лодыжку.       Ключ на буром от крови шнурке маятником раскачивался из стороны в сторону. Я бежал прочь, сжимая дрожащие, влажные пальцы брата. Он уже задыхался от затянувшейся гонки, сдерживая рвущиеся слезы, крепче цеплялся за меня соскальзывающей рукой. Я перехватываю его за запястье, оборачиваюсь и не успеваю увернуться от удара в спину.       Я открываю глаза и вижу белый потолок. Совсем рядом, размеренно отсчитывая пульс, стоял кардиомонитор, на груди чувствовались установленные электроды.       Сколько лет не слышал этот писк. Еще столько бы не слышал.       Я с досадой морщусь и тут же закашливаюсь.       Дышалось странно. Попытка сделать глубокий вдох отозвалась уколом в боку и желудке. - Эдвард! – поле зрения заполняет встревоженный Хайдерих. – Слава богу, ты очнулся. – На лице неподдельное облегчение.       Он поспешно придвигает кресло ближе к больничной кровати, садится: - Как ты себя чувствуешь? – наклоняется вновь, когда я прочищаю горло и невразумительно хриплю в ответ. - В чем дело? Не можешь говорить? Сейчас, - он аккуратно помогает сесть в кровати, и наливает воды, - выпей.       Пока пил, я внимательно рассматривал его. Все тот же Хайдерих, только вид уж больно мирный. Прямо-таки умиротворяющий. - Где я, скажешь? – сиплю я. - В клинике Иарэн, – ёмко рапортует он.       Я выразительно смотрю, как он поддерживает стакан в моей ладони под дно, чтобы я не уронил его. Очаровательно-наплевательское отношение к субординации, чтоб тебя.       Заметив, он поджимает губы, но руку убирает. - Доволен? – криво усмехаюсь я. – Молитвы твои сбылись, теперь я на попечении Иарэн. Будешь следить за мной круглые сутки: как я ем, сколько ем, хожу ли в туалет, сколько курю. - За это буду отвечать не я, – безучастно возражает он. Ни один мускул не дрогнул.       Я отпиваю еще воды, продолжая его гипнотизировать.       Хайдерих вдруг придвигается и тихо спрашивает: - Ты так и не ответил. Как ты себя чувствуешь?       Допив, я отдаю ему стакан и, сощурившись, озвучиваю давно мучавший меня вопрос: - Ты носишь контактные линзы, ведь так?       Хайдерих растерянно моргает: - Линзы? - Да. Цветные.       Растерянности в голубых с изморозью глазах прибавляется. - Нет, не ношу, – он косится на меня, на секунду задержав взгляд на волосах. - Врешь же, - я бездумно тру лоб, – не ври мне.       Он мягко улыбается, вдруг протягивает руку и отводит прядь взлохмаченных волос с моего лица: - Никогда. Я бы не посмел.       Кончики его пальцев задерживаются на виске чуть дольше положенного, разносят по коже теплый призрак прикосновения. - Они красивые, – брякаю я.       Его распахнутые, почерневшие от паники глаза я видел до самого конца, пока сознание не отказало. Как заноза они засели во мне. - Они? - Да. Твои глаза. - Вам нравятся мои глаза? - Нравятся. Так это линзы?       Он тихо, как-то очень ломко смеется, прижимается лбом к моему и затихает, вцепившись в край кровати.       Решил, что я брежу?       Я бы и сам так решил. - Эдвард…       Я тяжко вздыхаю от просочившейся тревоги в его спокойном голосе. - Как все обстоит в целом? - Сильнейшая доза гибридного наркотика. О деталях лучше поговорить с Иарэн, она расскажет детальнее. - Что за гибрид такой, от которого меня свалило, – бормочу я и отодвигаю его от себя.       Разговаривать с ним становилось сложно, когда он просто наклонялся. А теперь еще и вовсе вплотную прислонился. - Я счастлив, что вы живы, – отзывается он едва слышно и опускает голову.       Не ответ это вовсе. Видимо, химию и правда лучше обсуждать с Иарэн. - Где Лэр? - После произошедшего, все еще хотите его видеть?       Я сухо откашливаюсь, затрясшись всем телом. Хайдерих мгновенно придерживает за плечо, будто я стеклянный или вот-вот рассыплюсь на доминошки.       Стоит ли посвящать его в детали сделки с Лэром?       После визита к Оракулу он с катушек слетел со своей гиперопекой и контролем. Буквально физически я ощущал, чем мне будет грозить раскрытие истинной цели посещения того наркопритона.       Я безотчетно ежусь.       Хайдерих должен понимать, что я готов пойти на все, даже если это будет грозить кратковременным неудобством в виде некритичной передозировки.       Задумчиво пожевав изнутри щеку, я отвечаю: - У Лэра своеобразный прайс-лист на услуги.       Чутье подсказывало, что лучше, все же, ограничиться расплывчатой формулировкой и не вдаваться в детали устроенного над самим собой эксперимента. В первую очередь чревато для собственной благополучно-безответственной жизни. Во вторую – для сохранности костей Лэра.       Хайдерих моргает, выражение его глаз меняется. Он прицельно смотрит в мои, между бровей собирается вертикальная морщина. - Вы решили воспользоваться его… услугами? – он проговаривает каждое слово очень медленно и тщательно, будто ослышался.       Я мысленно повторяю собственную фразу. Что не так? - Подумал, что в вопросах поиска он не менее подкован, чем в наглости и панибратстве. В чем дело? – теперь хмурюсь уже я, наблюдая, как лицо Хайдериха резко светлеет. - Ты издеваешься? – зло вскидываюсь я, поняв. – Ты решил, что я хочу заказать ему кого-то?!       Он смиренно выпрямляется, со стойкой решимостью безоговорочно принять мой гнев. Мне делается дурно от одной только мысли, что он так легко принял такую мысль. После того, как я вымучил из себя согласие на встречу с чистильщиком, после всего того, что он говорил, когда уговаривал принять в Штаб Лэра. - Я неправильно вас понял, господин. Прошу прощения.       И именно сейчас решил перейти на этот официальный тон! - Видимо, и правда надо было, – с досадой выпаливаю я. – Надо же оправдывать твои ожидания от нового контрактника! - Я сбрасываю его руку, бессовестно опустившуюся мне на локоть: - Выметайся. Я сказал – выметайся, пока я не зарядил в тебя чем-нибудь! - Господин, прошу вас, успокойтесь. Я неправильно вас понял, и только. Ничего подобного я не имел в виду, это всего лишь недопонимание с моей стороны. - Недопонимание? Ты так это называешь? Раз у меня какие-то дела с Лэром, так это исключительно для того, чтобы он чиркнул пару голов? – рявкаю я.       Он с обманчивым согласием опускает ресницы, пережидая, пока я проорусь, при этом крепко удерживает за локти, пресекая попытки встать. Трубка от воткнутой в руку капельницы опасно натягивается. - Хайдерих, убери руки! Предлагаешь мне сидеть и орать? – возмущенно шиплю я.       Уголки его рта едва различимо вздрагивают. - Вам нужны покой и отдых, господин Эдвард. Прошу вас, не горячитесь. Еще раз приношу извинения за то, что неправильно вас понял.       Я опасно сужаю глаза, сжимаю рот и наблюдаю, как он старательно поправляет с моих ног съехавшее одеяло, как подтыкает углы под мои ступни.       Все эти недомолвки, все эти непонятные игры в молчанку. То срезает дистанцию, то отскакивает как шуганутый зверь, пойманный с поличным. Всё это ужасно истощало, лишало терпения, прожигало тлеющие дыры в стабильности. - Зачем быть такими обходительным со мной, если я не в твоем вкусе? – спрашиваю я, понизив голос.       Он застывает всем корпусом. Ладонь, что разглаживала складки на одеяле поверх моих ног, резко останавливается. - Господин, с чего вы вдруг так внезапно вспомнили об этом? – не сразу и очень тихо отзывается он, не сумев скрыть беспомощности в обострившихся чертах лица.       Я сумрачно уставляюсь на него и выцеживаю сквозь зубы: - Я нанял Вебера – как ты и хотел. Я нанял личного медика – как ты и хотел. Я нанял чистильщика – как ты того и хотел. Всё, чем я занимаюсь с осени, – это потакание твоим «рекомендациям». Ты отказываешься говорить мне что-либо в обычной обстановке – отлично! Мы в больнице, мне больно говорить и совсем не хочется продолжать спорить с тобой. Тебе не кажется, что я заслуживаю узнать хотя бы это?       Он со светской вежливостью опускает подбородок: - Господин, это называется шантажом. - Да мне плевать, как это называется! – я разрубаю воздух ладонью. – Хоть угрозы! Ты не можешь отмалчиваться вечность. И делать все, что тебе взбредет в голову – тоже. Если ты что-то делаешь – то должен быть готов к последствиям. - Вы обещали не настаивать. - Когда еще даже не подозревал о том, что ты будешь вытворять! Ты плевать хотел на субординацию! Почему ты так ведешь себя со мной? Не понимаю, черт подери, чего ты хочешь и чего добиваешься?       Он стремительно поднимается, тяжело вжимает стиснутый кулак в скрипнувшую больничную кровать и наклоняется, чтобы коротко выдохнуть у самого рта: - Хорошо. Я освежу вашу память.       От мелькнувшей изморози в его глазах я безотчетно прижимаюсь лопатками к подушке. Он резко ловит длинными пальцами за подбородок, вздергивает к себе навстречу и накрывает рот своим.       Поцелуй отличался от того, что был возле джаз-бара. Тогда он был неторопливым, аккуратным, долгим.       Хайдерих настойчиво надавливает большим пальцем на подбородок, вынуждая открыть рот, впустить в себя, не спрашивая ни согласия, ни мнения.       Я торопливо вдыхаю, хватаюсь за его напрягшееся запястье, зажмуриваюсь, пытаюсь сомкнуть зубы. Длинные пальцы смещаются под углы челюсти, решительно фиксируют, железно предотвращая сопротивление, внаглую пользуясь преимуществом.       Закончив вытворять своим языком черт знает что, он так же стремительно отстраняется.       Я вскидываю на него взгляд. Монитор у изголовья предательски озвучивает подскочивший пульс, частым противным писком.       Хайдерих прижимает к моей горящей щеке ладонь, коротко гладит. Он задерживает на мне выжидающий взгляд. Не столкнувшись с сопротивлением, прихватывает горячими губами за нижнюю и шепчет, задевая прерывистым дыханием: - Ты не в моем вкусе, Эдвард. Ты мой Абсолют.       Я потрясенно смотрю в его затягивающие как глубокое море глаза.       К такому повороту событий я не был готов.       Тем временем, воспользовавшись ситуацией, Хайдерих обхватывает меня ладонью за шею, обводит по тыльной стороне, и с блеснувшим в центре зрачков удовлетворением погружает пальцы в распущенные волосы. - Новыми вопросами ты провоцируешь меня на более решительные действия. Ты готов взять ответственность? – прерывисто шепчет он, чуть сжимая хватку уже на затылке.       Его рот был в нескольких сантиметрах, и то, что он говорил им, просто не укладывалось во вмиг опустевшей голове. - Ты все еще подчиняешься мне, – выдавливаю я, перехватывая его за предплечье.       Он вновь покорно опускает ресницы, чертит носом по щеке, пряча выражение лица. - Это так. Я подчиняюсь вам, господин, – подтверждает он, уже склонившись к моему плечу, отодвигая ворот больничной рубашки от шеи. – И это не мешает мне принимать вас своим Абсолютом.       Он легкими прикосновениями прослеживает губами кожу, где соединялись плечо и шея, обводит ключицу.       Что-то, все же, было не так. Если не брать в расчет скачки в его поведении до этого дня, он сохранял преимущественно хладнокровие и сдержанность. Сейчас, хоть он и вел себя условно приемлемо и говорил всю эту сентиментальную чушь, я мог поклясться, что здесь что-то еще.       Взгляд падает на его стиснутый кулак возле подушки - он так сильно сдавил пальцы, что по открытому предплечью проглядывали напрягшиеся, как оголенные провода, вены. От напряжения его локоть заметно подрагивал.       Я нерешительно переношу ладонь на его плечо, осторожно касаюсь лопаток с четким осознанием, что нарушаю границу, делаю шаг на абсолютно точно чужую территорию. От Ника за подобное я бы получил жесткий удар в челюсть.       Хайдерих останавливается, задушено вдыхает и приваливается лбом к моему плечу.       Я прикрываю глаза, дотрагиваюсь до него второй рукой.       Не поднимая головы, он обхватывает меня за пояс. - Прошу простить мне мою наглость, – безысходно просит он, впиваясь в меня дрогнувшей хваткой.       Его волнение, болезненное и острое, передавалось сквозь одежду, расходилось грохочущими волнами от бешено стучащего сердца. - Все хорошо, - тихо отзываюсь я, мерно гладя его поверх рубашки, - все в порядке.       Он отрывисто кивает и притискивает к себе ближе.