Keep Out

      Без работы дни в стенах клиники тянулись мучительно долго. В этом бесконечном безделье были и свои плюсы: состояние стабилизировалось, давление пришло в норму, а мышечная боль почти отступила. Теперь кровь из носа не хлестала каждый раз, когда я, вопреки предостережениям Иарэн, поднимался на ноги, чтобы дойти до туалета или душа.       Несколько дней подряд я втолковывал ей, что мне нужен мой ноутбук. С совиным лицом она непреклонно рекомендовала больше спать и ограничиться телефоном.       На пятый день приехал Аджи, пряча в одежде мой планшет и упаковку молотого кофе. Воровато поозиравшись на пороге, прежде чем просочиться в выделенную для меня комнату, он громким шепотом уточнил, один ли я. Иарэн явно провела с ним проникновенную беседу о том, как она относится к работе и кофеину в стенах своей клиники, а также какими методами пользуется для поддержания дисциплины в своих владениях.       Лэра я больше не видел. Каждый раз, когда я напоминал Хайдериху, что мне нужно переговорить с собственным чистильщиком, он делал каменное лицо и принимался резать яблоко на до противного красивые и маленькие дольки.       У него это стало излюбленным занятием: он садился на край кровати, перед этим осторожно убрав мою ладонь, чтобы случайно не придавить, брал тарелку, нож для фруктов и не торопясь начинал счищать кожицу. Потом он на весу разрезал яблоко пополам, убирал сердцевину и крошил мякоть на кубики. Чтобы я не поранил горло и десны – о чем он учтиво проинформировал, когда я спросил, чем, черт возьми, он занимается.       Я ведь даже яблоки не люблю!       Но он умудрялся выбирать именно тот сорт, который оказался неплохим.       С ним… стало и легче и сложнее.       Это было то самое ощущение, когда ты знаешь, что о тебе знают абсолютно всё и даже больше. Но при этом сам ты не знаешь самого главного.       Да, в ту ночь он рассказывал о своей семье, о своих нанимателях, о странах, в которых работал. Но всего это было слишком мало.       Между нами пролегала невидимая черта, а иерархия только усиливала её толщину.       Я не хотел быть одним из его предыдущих контрактников, что доплачивали за секс и «остроту», не хотел быть и тем, кто под влиянием необъяснимого влечения идет на поводу у любопытства и перечеркивает дальнейшее взаимодействие.       То первое впечатление сохранило во мне осадок паники и угрозы. Я все еще хорошо помнил, как он появился передо мной, одним своим присутствием уничтожая любое сопротивление.       И этот человек, что одной своей давящей аурой буквально на физическом уровне подчинял себе, называет меня своим Абсолютом. Дотрагивается так, словно между нами нет никаких препятствий. Один его взгляд можно было считать за прикосновение: он так смотрел, что одним только этим нарушал личное пространство, влезал в голову, провоцировал на неприемлемые, вышибающие твердую землю из-под ног инстинкты.       Это ненормально.       Так реагировать на чужого человека.       Всю жизнь я причислял себя к тем, кто относился к личной жизни, в общем и целом, довольно-таки равнодушно. У меня не было длительных отношений, изредка были одноразовые встречи без обязательств.       В какой-то момент я осознал, что в присутствии Хайдериха я начинаю откровенно нервничать, на ровном месте выходить из себя, злиться, орать до хрипоты, глядя в эти пристальные, цепкие как раскрытый капкан глаза с подтаявшей изморозью.       Встав перед зеркалом, спустив больничную рубашку, я задумчиво рассматривал себя. Левая рука не была тронута прошлым: несколько родинок, шрам от шальной пули. Если смотреть только на неё, то можно было бы представить цельную картину – обычную руку, такую же живую. В отличие от автомейла.       Франческ постарался на славу. Он резал как можно меньше, чтобы правая сторона груди как можно больше отличалась от лоскутного одеяла, сшитого из живой плоти. Минимум болтов, минимум стали.       «Со временем они станут бледнее, Эдвард, но не более», - сказал он, когда я увидел себя в первый раз после операции.       Опаянная, как после огня, кожа у крепления автомейла была сморщенной и неестественно насыщенного цвета. Мелкая паутина следов от инструментов расходилась по всей правой стороне, завершаясь длинным широким шрамом, перекидывающимся на левую сторону. Как уродливая линия жизни, доходящая до сердца.       Они действительно стали бледнее, но не более.       За эти годы я уже не обращал внимания на своё увечье. Я не испытывал отвращения к себе, не считал себя уродливым, принял автомейл как метку, знак того, что мои родители погибли не напрасно – ведь я еще жив.       Я привык к своим шрамам, видел их каждый день.       В отличие от Хайдериха.       Это не беспокоило меня. Я просто… - Эдвард? Все в порядке? Не нужна ли моя помощь?       От раздавшегося за закрытой дверью голоса Хайдериха я вздрагиваю и поспешно натягиваю рубашку обратно: - Нормально все.       Судя по звуку, теперь Хайдерих подошел вплотную к двери: - Вы уже довольно долго там. Вам все еще тяжело вставать самостоятельно, господин. Почему не позволите помочь?       Я распахиваю дверь и втыкаюсь в него враждебным взглядом: - Потому что не сахарный и не растаю?       Он пробегается по мне ощупывающим, настороженным взглядом в противовес. Не найдя видимых признаков для беспокойства, он расслабляется: - Я не сомневаюсь в вашей выдержке. Просто предлагаю воспользоваться помощью. Незачем лишний раз тратить резервы организма. - Сам справлюсь. - Я отодвигаю его с дороги и, поежившись от сквозняка, иду к кровати.       В самом деле. Сколько еще меня здесь будут держать? Время тянулось безбожно долго.       Хайдерих снимает с кресла сложенный плед, ловит меня за плечо и разворачивает к себе: - Подожди. - Это еще зачем? – бормочу я, когда он накидывает на меня плед.       Похожий лежал на мне поверх одеяла, когда я проснулся в квартире Хайдериха после обострившейся мигрени. И цвет такой же. И размер.       Он неловко трет шею: - Мне показалось, здесь зябко.       Я выгибаю бровь, на автомате запахивая на себе края пледа.       Услышала бы его Иарэн – четвертовала бы.       Не первый раз он уже это делал. После тщательной чистки и нарезки яблок, следующим любимым занятием этого непостижимого человека стало упаковывать меня в кокон из пледа. - Господин, через двадцать минут принесут ужин. Быть может, желаете чего-то особенного? – интересуется он, с удовольствием глядя на то, что я остался на месте. В пледе.       Что меня радовало в условиях клиники, так это то, что кормили здесь по расписанию. Это, конечно, был не ресторан, но не беспокоиться о еде расслабляло и избавляло от еще одной проблемы. - Особенное? Здесь четко фиксированное меню.       Он как-то странно мнется и терпеливо настаивает: - И тем не менее. - Утку.       Хайдерих сдержанно кивает: - Я серьезно, господин. - Так я тоже.       Он сдержанно кивает еще раз: - Хорошо. Утка. Целую? Голень? Филе?       Я с подозрением слушаю последовавшие вопросы и отмахиваюсь: - Забудь, что я сказал. Меня полностью устраивает здешняя еда. Незачем нервировать Иарэн.       Вместо кулинарных изысков я бы лучше выпил кофе - хороший, свежесваренный и с перцем, а не растворимый, от которого уже тоска брала. Впрочем, от элемента разнообразия на ужин я бы тоже не отказался. - Почему ты спрашиваешь? - Мне показалось, что вам уже приелось меню в клинике. - Потерплю, - ворчу я, - если ты не планируешь держать меня здесь до конца года.       В уголках его глаз собираются отчетливые морщинки. Он дотрагивается прохладными пальцами до моей щеки, отводит упавшую прядь распущенных волос. - Просто скажи, если хочешь чего-то. Я приготовлю все, что угодно.       От шершавого прикосновения я невольно прижмуриваю один глаз.       Не сводя с меня долгого взгляда, Хайдерих очерчивает подушечками линию челюсти, подпирает костяшками под подбородок, ненавязчиво приподнимает. - Так что ты хочешь, чтобы я приготовил? – тихо повторяет он, наклонившись.       Взгляд сам собой падает на его сомкнутый рот: тонкий, слегка изогнутый, как небрежный росчерк перьевой ручки. - Без разницы. Что-нибудь. На твой вкус, – сумбурно бормочу я, поспешно отводя приклеившийся взгляд. - Да, господин. – Его шепот, нарочно покорный, задевает тут же потеплевшее и покрывшееся мурашками ухо. – Когда я должен привезти? Сегодня? Завтра?       После каждого вопроса он приглаживал костяшками кожу под подбородком, соскальзывал ниже по горлу. - Завтра. В обед. – Я всеми силами сдерживался, чтобы рефлекторно не сглотнуть. - В таком случае, - продолжает Хайдерих, невесомо касаясь губами мочки уха, - я успею приготовить что-нибудь еще. Чего ты хочешь? Может, сладкого?       Я вздрагиваю, когда он прихватывает кожу губами и ощутимо сдавливает.       Да что со мной. Я давно не подросток, чтобы так реагировать. Издевательство какое-то. - Можно и сладкого, - неразборчиво соглашаюсь я. – А лучше что-то с кофеином.       Я не видел его лица, но мог бы поклясться, что он улыбался. - Ну все. Дай мне сесть - стоять тяжело.       Он нехотя отстраняется, позволяя отпихнуть себя.       Бросив в его сторону предупреждающий взгляд, я сам иду к кровати, забираюсь на нее с ногами, скинув тапки. - Ты и дальше планируешь не пускать Лэра? – спрашиваю я как бы вскользь, забираясь под одеяло – как был – в пледе.       Последний визит Агияры прошел… слегка напряженно.       Сморщив лоб, Иарэн просматривала результаты анализов. Она стояла между креслом и кроватью и не садилась. - Так что за гибридный наркотик? – ржаво спрашиваю я, наконец дорвавшись до источника информации, в том время как Хайдерих вышел за бутылкой негазированной воды.       Она с укором качает головой: - Вам повезло, что вы так легко отделались, босс. – Она была бледной и встревоженной. – Ваш организм воистину вынослив. - Ближе к делу. Чем меня накачали?       Иарэн щелкает ручкой, делает пометки, прежде чем ответить: - Согласно анализам, была введена доза гибридного наркотика. Судя по всему, экспериментальный состав – спайка психоделика и синтетического опиата, популярного в 90-ых годах. Был крайне популярен за счет низкой стоимости и мощного эффекта. От обоих компонентов последствия дрянные. От второго – зависимость и боли после первой инъекции.       Она с презрительной брезгливостью морщится, хрустнув ручкой: - Дилетанты. - Со мной был Лэр. - Он сообщил, – она кивает, не отвлекаясь от бумаг. – Именно это и позволило ему проконтролировать процесс введения наркотика и дозировку. Что и предотвратило тяжелые последствия для вашего здоровья. - Босс, не буду утомлять вас деталями, - она натянуто улыбается, взглянув на меня, - вам достаточно знать, что нейтрализация этой погани в вашем организме займет не один день.       По её лицу было сложно понять, как она относилась к причастности сына к произошедшему. - Ну-ну, не льстите мне, матушка, – Лэр вальяжно заплывает в комнату, предусмотрительно посмотрев по сторонам в поисках Хайдериха.       Сверкнув в его сторону глазами, Иарэн поджимает губы: - Для твоего же блага – тебе нечего здесь делать.       Не застав Хайдериха, он заметно наглеет и с самодовольством отзывается: - От короткого визита никому плохо не будет. - Я говорю о тебе, а не о боссе. Выметайся, – безапелляционно отчеканивает она.       Лэр только весело фыркает и беспечно отмахивается. - Решил почтить своим визитом? – хрипло говорю я, кривя рот.       Он расплывается в беззаботной ухмылке и решительно идет ко мне.       За его спиной вырастает Хайдерих. Он хватает его за плечо, рывком осаждая: - Что ты здесь забыл? - А вот и Цербер! – торжественным голосом оглашает Лэр, плавно удерживая равновесие от хватки Хайдериха. Он пружинисто выскальзывает из захвата, с готовностью поворачивается к тому лицом к лицу.       Хайдерих стремительно удерживает его за предплечье, до побелевших костяшек стискивает пальцы и раздельно повторяет сквозь зубы: - Что ты здесь забыл?       Лэр вдруг подбирается, глаза его прищуривается, а рот изгибается в льстивой улыбочке: - Легче, легче. Больных принято навещать и одаривать фруктовыми корзинками, разве нет? Вот я и решил скрасить будни нашего трепетно любимого босса! Я же не бесчувственный.       Хайдерих костенеет, не меняется в лице. Но доли секунды было достаточно, чтобы я ощутил знакомое ощущение гнетущей и удушающей угрозы. Широко раскрытый капкан был готов принять на свои зубья любого, кто сделал шаг, не посмотрев под ноги.       Лэр прищуривается больше, его глаза становятся похожи на узкие, почерневшие щели на остром лице. Он делает попытку выскользнуть, как успешно сделал до этого.       Я вижу, что у него не получается – он не мог преодолеть мертвую хватку, с каждой секундой все сильнее и сильнее впивающуюся поверх рукава кожанки.       Все еще улыбаясь, он скользяще заносит вторую руку, выдирается из железных пальцев.       Хайдерих стискивает челюсть до проступивших желваков, ловит его за запястье и с хрустом выкручивает, не сходя с места. Черты его лица ожесточаются, облекаются непроницаемой маской, взгляд тускнеет.       Лэр дергает подбородком, шипит сквозь зубы и безотчетно отшатывается. - Хайдерих! – я повышаю голос, разменявшись на кольнувшую легкие боль. – Отойди от него.       Он смаргивает, несколько мгновений смотрит на переставшего улыбаться Лэра и только после отпускает, отрывисто стряхнув с пальцев несуществующую грязь. Он словно выходил из транса - его движения были заторможенными и нечеткими.       Иарэн, все это время стоявшая рядом и наблюдавшая, как бы невзначай поправляет мою подушку, пытаясь занять руки. Она всем своим видом давала понять, что не намерена вмешиваться, даже если дойдет до поножовщины.       При всем симметричном желании положение обязывало меня разнимать двух взрослых людей, как малых детей в песочнице, не сумевших определить, чей кулич больше. - Похоже, - Лэр мелко посмеивается, - сегодня удача благоволит мне. – И тут же замолкает, наткнувшись на мой тяжелый взгляд.       Одернув кожанку, он демонстративно аккуратно обходит Хайдериха как психа с рецидивом: - Увидимся позже, босс.       Хайдерих провожает его заледеневшим взглядом. Тот отвечает надменно вскинутым подбородком и выходит.       Нахальству Лэра можно было только позавидовать. Минуту назад его рука была под угрозой перелома, а сейчас этой рукой он отправлял воздушный поцелуй из-за широкой спины Хайдериха. - Ловкий ход, Иарэн, ловкий. Сослать меня за водой, чтобы он мог прокрасться сюда как мерзкая змея.       Она отточенным движением поправляет очки: - Змеи, знаешь ли, оказали чрезвычайно огромную помощь в лечении оспы и проказы. - Это намек, что от его присутствия здесь будет толк? - Нет. Я говорю тебе это открытым текстом. - Значит, его присутствие приемлемо, а меня необходимо сослать подальше? - Для начала, неплохо бы тебе остыть. - Кто дал тебе право решать, кому здесь находиться, а кому нет? - Довольно. - Господин! - Довольно – я сказал. Раз уж вы тут начали драться за посещаемость, я сам решу, кому из вас идиотов быть здесь. Понятно выражаюсь?       Хайдерих несогласно смотрит в сторону, сдерживая рвущиеся слова.       Я очень хорошо помнил его последующий натянутый кивок. Хайдерих молчал потом еще добрых три часа, отделываясь почтительными поклонами и выдержанными, нейтрально вежливыми ёмкими фразами. Всем своим видом демонстрируя беспрекословное подчинение.       Волшебное зрелище. Удручающе волшебное.       Хайдерих отходит к окну, смотрит на улицу, отвернув точеный подбородок. - Хотя бы на некоторое время, позвольте минимизировать контакт с ним.       Договорив, он опирается обеими ладонями о подоконник, выставив напрягшиеся запястья. - Говори уже, что у тебя на уме, – советую я, косясь на его руки с закатанными до локтя рукавами рубашки.       Он с обманчивым умиротворением прикрывает глаза и озвучивает то, что я предполагал услышать: - Вы подвергаете себя риску. - Ага. Скажи еще, что у Лэра скрытый мотив прикончить меня окольными путями.       Он продолжал гипнотизировать окно, не выдав больше ни звука. - У тебя паранойя. - Не согласен. - Тогда обоснуй. Именно ты был тем, кто настоял на его кандидатуре.       Хайдерих кивает сам себе, словно давно ждал этих слов и был готов к упреку. - Если вам необходимо, чтобы он выполнил задачу – прикажите. Он работает на вас и обязан исполнять. Не больше, не меньше. - У каждого из нас есть определенные условия отладки контакта, – отмечаю я негромко.       Он медленно переводит на меня изучающий взгляд: - Что это значит? - Ты предпочитаешь держать ситуацию под контролем. Лэр – чтобы с ним играли по его правилам. Не переломлюсь, – устало добавляю я. - Вы слишком добры, – он натянуто улыбается.       Странная получается улыбка – словно он хотел сказать совсем не это. - Я слишком терпелив к вам обоим. Рано или поздно мне это аукнется, – бесцветно отзываюсь я, хмуро следя за тем, как он, качнувшись, отстраняется от подоконника и подходит к кровати. - Для предотвращения последствий у вас есть я, господин.       На данный момент куда больше меня интересовал другой вопрос. - Хайдерих, я здесь уже неделю. Тебе не кажется, что это многовато для интоксикации?       Совершенно ясно было, что он в сговоре с Иарэн.       Первый, видимо, с самого начала хотел упечь меня в больницу, чтобы я был под круглосуточным надзором. Ведь так будет очень просто подкармливать свою нездоровую тягу к контролю моего здоровья.       Вторая без зазрения совести приняла роль соучастника. Она с нескрываемым садистским удовлетворением сделала всевозможные анализы, доскональные проверки. Даже при установке автомейла Франческ так не измывался надо мной.       Хайдерих сосредоточенно заправляет прядь моих волос за ухо, на несколько мгновений перетирая кончики волос между подушечками. У основания шеи, будто того и ждали, разбегается волна мурашек. - Думаю, лишняя пара дней пойдет вам только на пользу. - У меня нет лишних дней. - Я втыкаюсь в него предупреждающим взглядом. – Время не бесконечно.       Он с сожалением убирает руку: - Вы решили, кто поедет с вами? - Я думаю над этим, – с неудовольствием отвечаю я.       На моих руках были карты, и я не решался их использовать. За эти дни я обдумал несколько вариантов состава, с которым поеду в Трансильванию. И каждый казался мне недостаточно продуманным. - Нужно выбрать, на кого оставить Штаб в мое отсутствие, нужно перепроверить документацию для поставок.       Пока я перечислял все дела, которые необходимо было закрыть до отъезда, у меня начала болеть голова. Хайдерих перехватывает меня за запястье, когда я до красноты растираю лоб: - Не все сразу, господин. Вы не один, теперь для этого у вас достаточно людей.       Для меня, кто делегировал со страшными последствиями в виде вины и самобичевания, слова Хайдериха прозвучали как недостижимая прописная истина.       Я вымучено улыбаюсь одним ртом: - Которыми я не знаю как управлять.       Он дотрагивается губами до моих костяшек: - Вам не о чем беспокоиться. Не недооценивайте свои возможности. Немного времени, и вы освоитесь. - Не могу я не беспокоиться. Понимаешь?       Вместо ответа он прикрывает глаза, обнимает плотнее за запястье. Его тонкие губы обрисовывают костяшку за костяшкой, надавливают на углубление между указательным и средним.       Смотреть на него вот так, сверху вниз, когда он сидел, склонив передо мной голову, заставляло вздрагивать солнечное сплетение. Всем своим видом и действиями он словно настойчиво повторял: Я здесь, рядом с тобой, только для тебя.       Так человек добровольно ложится на алтарь, вкладывает в чужие руки нож, согласный, что его вскроют от горла до живота и вынут все органы.       В его глазах иногда проскальзывала жажда подчинения, влекущая за собой неозвученное, категоричное требование получить то же в ответ.       Он так легко склонял голову, опускался на колени, будто четко следовал одному из принципов: подчинение и дисциплина. Вышколенный, с идеально ровной осанкой, гордым разворотом плеч и несгибаемой твердостью; как бы ни пытался, он не мог скрыть за своим непроницаемым лицом очевидную жажду так же держать меня под контролем, знать и видеть каждое мое движение.       У предыдущих Щитов не было такой манеры поведения. Все они просто выполняли свою работу: привезти, отвезти, сопровождать, прикрывать в случае опасности.       С Хайдерихом всё было иначе.       Он считывал перемены в настроении, в мыслях, в голосе, реагировал на опережение - так, словно знал меня всю мою жизнь.       Он ловит мой остановившийся взгляд и вопросительно наклоняет голову.       Когда это началось?       Когда я стал думать об этом непозволительно часто?       Черта между нами была нарушена, вопросы в голове, не совместимые с работой, стали множиться с ужасающей скоростью. Среди них примешивались слишком бесцеремонные, неприемлемые, граничащие с несвойственным мне чувством собственности и…       Не могу я назвать это ревностью. Не ревность это.       Профессиональный интерес?       Хайдерих вдруг решает, что молчание слишком затянулось – он тянется лицом и прижимается губами к моему плотно сжатому рту.       Какой это по счету за сегодня?       Почему не могу прекратить позволять делать это?       Я ему никто. У меня нет на это права. Это нарушает субординацию.       О чем мы говорили? - Эдвард, - его теплая ладонь придерживает за шею, большой палец обводит полукружье за ухом, - ты слишком много думаешь. - А ты слишком близко, - бормочу я, отодвигая его от себя за плечо.       Пальцы сами сжимаются поверх его рубашки, вдавливаются в теплую, нагретую кожей ткань, впитывают в себя тесный контакт с чужим телом.       Он покорно возвращает дистанцию и сдержанно отвечает: - Ничего не могу с собой поделать. - Это еще почему? - Всему виной ваш внешний вид, - говорит он так, словно я спросил что-то очевидное, что не нуждалось в объяснении. - Выметайся, - мрачно приказываю я. Кончики ушей свински теплеют.       Он тихо посмеивается, отодвигается дальше и поднимает раскрытые ладони, показывая, что сдается: - Не сердитесь, господин, прошу. Так вы еще больше походите на дикого кота.       Я молча швыряю в него попавшийся под руку апельсин.       В клинике Иарэн не скупились на регулярное пополнение фруктов. Лучше б сигареты принесли. Курить хотелось до одури. Мне крайне редко удавалось покурить здесь и не навлечь на себя недовольство Иарэн.       Хайдерих ловко ловит оранжевый шарик, прокручивает его в пальцах и, не скрываясь, улыбается: - И с едой играете как кот. - Хватит! Если я кот, то ты тогда кто? - Немецкая овчарка, надо полагать? Господин Мерре часто меня так называет в ваше отсутствие. - И не только он, - сумрачно фыркаю я. - Вы тоже? – в его голосе звучит неподдельное любопытство. - Разве что в первые недели твоей работы, – неохотно признаюсь я. - Я знал, – с нескрываемым удовлетворением произносит он. Выглядит при этом так, словно был искренне рад такой мелочи.       Чтобы выпутаться из этого странного разговора, я тяну к себе планшет. - Господин Эдвард, - он смотрит на часы, - сейчас ужин принесут. Не хотите потерпеть? - Потерпеть что? – я угрюмо смотрю, как он удерживает планшет на месте, придавив ребром ладони.       Хайдерих аккуратно задвигает его обратно: - Отсутствие работы.       Я завожу глаза к потолку: - Опять начинаешь? - Пока вы здесь – имею полное право на это. Два дня погоды не сделают, зато для вашего здоровья это будет полезно.       Махнув на него рукой, я тяжко выдыхаю и откидываюсь на подушку.       Бесполезно спорить. Непрошибаемый. Откуда только столько упрямства. Некоторые люди живут на топливе из злости. А у него, видимо, вместо крови по венам текла концентрированная упёртость.       Я бы мог заставить Иарэн выписать меня раньше, мог бы просто встать и уехать домой.       Я смотрю, как Хайдерих устраивается поудобнее в кресле, как зачесывает свои волосы, чуть устало щурится и вытягивает длинные ноги.       За эту неделю я совсем не пил. Курил значительно меньше. Несмотря на эксперимент над собой, чувствовал себя лучше.       Лучше, чем за последние годы.       Это затишье наполнило меня решимостью, которую я копил в себе с момента встречи с Беронелли. - Подай телефон.       С легким беспокойством в лице он снимает тонкий корпус с тумбочки и протягивает мне.       Я проматываю список контактов, жму на нужный и прикладываю телефон к уху. Проходит три гудка, прежде чем на той стороне принимают вызов. - Ну надо же, спустя столько времени ты вдруг соизволил перезвонить, – слышится надменный голос, лениво растягивающий слова. - Давай встретимся? Найдешь для меня время?       Тягостное молчание на том конце не прибавляло решимости, вынуждая пожалеть о собственном порыве. - Для чего? - Хочу поговорить. Нам стоит поговорить. - У меня нет на это времени.       Я мог как наяву представить, как Ник презрительно вздергивает верхнюю губу. - Стоит ли мне тогда обсудить это с Франческом?       В телефоне слышится обрывистый вдох. Если я правильно понял, впутывать в наши дела Франческа он не горел желанием. - Когда? – практически выдавливает он из себя. - Следующий вторник тебя устроит? - Свяжусь с твоим секретарем, – рявкает Ник и ожидаемо сбрасывает звонок.       Я протягиваю погасший телефон Хайдериху, который все время короткого разговора смотрит в окно. - Все пройдет хорошо, господин, – мягко успокаивает он, не задавая лишних вопросов.       Не пройдет.       Я натянуто киваю и тру переносицу.       Хайдерих возвращается в кресло, берет начатую со вчерашнего дня книгу и складывает ногу на ногу.       Чем дальше я шел на поправку, тем тщательнее я восстанавливал дистанцию между Хайдерихом, которого это явно не устраивало. Всеми силами он пытался вернуть - отвоевать, если придется - полученные ранее миллиметры личного пространства.       Собственная реакция на него злила.       Он покорно перестал меня трогать, но один его взгляд можно было считать за контакт вживую.       Злила череда бесконечных перепалок между ним и Лэром. Эти двое все никак не могли успокоиться. Хайдерих отказывался пускать его ко мне, с готовностью вступая в громкие «переговоры» на территории больничных коридоров.       Одним из таких шумных споров я стал свидетелем.       Первый настаивал, что его присутствие нежелательно.       Второй настаивал, что имеет право на посещение, не скупясь на глумливые шутки.       Было одновременно забавно и странно наблюдать, как Лэр держался на безопасном расстоянии от Хайдериха, в то же время всячески поддевал его и отпускал едкие, похабные комментарии.       В тот день ко мне приехал Джейм. Радовало, что он никак не вмешивался - со свойственным ему безмятежным спокойствием и толикой воодушевления он наблюдал, как мой телохранитель и чистильщик переругивались за распахнутой дверью.       Услышав лично от меня детали инцидента, Мерре задумчиво поскоблил ногтями заросший подбородок: - Безрассудная игра, босс. Это в итоге мы знаем, что наркотик не нанес необратимого вреда. Что бы делали, не разрешись все так благополучно? Не по мне такие крайние меры.       Шаткая сделка, держащаяся на одном слове. Для такого, как Лэр, найти испытуемого для наркотика – плевое дело.       Я не настолько глуп, чтобы рассчитывать на его верность и подчинение после копеечной жертвенности, и уж тем более на доверие и адекватность. А эта попытка привязать его чувством вины теперь кажется наивной выходкой.       Хайдериху было плевать на то, что с Лэром я поехал добровольно, и на то, что я предупредил Джейма о возможных проблемах. Как и положено действующему телохранителю, он последовал за мной, ждал снаружи все те часы, что я провел в баре, не имея ни малейшего понятия о том, чего мог стоить этот эксперимент.       Уже позднее я узнал, что кустарный гибрид получил название «Бычья слепота». Испытуемые раннего состава теряли зрение и подвижность конечностей, захлебывались в собственной крови от превышения дозировки на считаные единицы. Их кожа заживо прогнивала, а период ломки сопровождался сокрушительной болью.       Отвлекшись от планшета, я бросаю взгляд на Хайдериха. Привычно разместившись в кресле, он был полностью погружен в книгу. За минувшую неделю это была уже вторая по счету. Когда я решил спросить, что он читает, он ответил не сразу, немного помедлив, словно раздумывал, буду ли я смеяться. - Роберт Сальваторе, «Долина Ледяного ветра».       Я мысленно прикидываю объем нулевой части, вспоминая, как и сам зачитывался в юности: - Это ты за неделю прикончил всю вступительную трилогию?       Не ожидав, что я знаком с автором, он рассеянно приглаживает раскрытые страницы и смущенно кивает: - Она легко читается, в отличие от последующих. - Ну да, что тут еще делать. Только читать и следить, чтобы я на пол не свалился. Сам-то ты себе занятие нашел, а мне досталось плевание в потолок, – сварливо обвиняю я, - спасибо, хоть планшет не отобрал.       Работать с чертежами на котором было просто невозможно. Просматривать крупные форматы, на имея под рукой бумажную версию – просто издевательство над глазами. Хоть Аджи уже несколько раз и советовал перестать забирать работу у цеха, я не мог отказаться от привычки, что успокаивала меня много лет.       Хайдерих отстраняется лопатками от спинки кресла, опирается локтем о колено и подается ко мне. Сегодня его кресло было придвинуто к кровати ближе обычного.       Или оно всегда так стояло? - Если вам скучно, я могу придумать, как развлечь вас, господин, – серьезно говорит он. - Интересно, как. Встанешь и начнешь апельсинами жонглировать? - Если потребуется. – Он почтительно наклоняет голову, игнорируя язвительный выпад. - Как-нибудь в другой раз. - Жонглирование мандаринами мне удается лучше, – невозмутимо продолжает он с пугающей серьезностью. - Приму к сведенью и обязательно подготовлю для тебя пару кило в следующий раз, – я криво усмехаюсь и перехватываю планшет стальной ладонью. Левая затекала быстрее обычного.       Хайдерих вкладывает между страниц закладку, откладывает книгу. А затем, забрав планшет, аккуратно берет меня за левую руку, поворачивает внутренней стороной вверх.       Чего он хочет, я понимаю уже когда он подтягивает ткань рубашки, оголяя заживающее фиолетовое пятно с расходящейся вокруг бледно-лиловой паутиной.       Последствия гибрида давали о себе знать. Хоть Лэр и проконтролировал дозировку, наркотик заметно ослабил регенерацию. Пока я был в клинике, пораженный участок кожи едва уменьшился и побледнел.       Он с нечитаемым выражением лица рассматривает сгиб локтя, невесомо касается границы у здоровой кожи: - Болит? - Уже нет.       В клинику он не надевал официальный костюм, как положено телохранителям. Сегодня он был в темно-синей рубашке с закатанными до локтя рукавами, узких джинсах. Под глазами пролегли глубокие тени, появившиеся неделю назад. Между бровей, казалось, вросла напряженная складка. Прежде четко ровные, плечи были слегка ссутулены и расслаблены.       Его внешний вид беспокоил меня, как тогда, в мою первую ночь в его квартире.       Пока Хайдерих вымерял, на сколько миллиметров отступило фиолетовое пятно от прокола вены, я не сводил взгляда с его растрепанных, с косым пробором, чуть вьющихся у основания шеи волос.       Странным образом мне не давали покоя ни его плечи, ни его пальцы. Длинные, с аккуратно очерченными костяшками.       В том, что делаю дальше, я виню собственные навязчивые мысли.       Хайдерих вскидывает взгляд, когда я подпираю ладонью его запястье снизу, сдавливаю под косточками, ощупывая. Он не сопротивляется, покорно расслабляет руку, позволяя.       Его кожа была теплой, внутренняя сторона ладони жесткой, с шершавыми, как кошачий язык, мозолями. Несколько родинок между большим и указательным, пара заживающих ожогов сбоку, похожих на след от кастрюли или сковородки.       Он тихо выдыхает и задерживает дыхание, когда я ощупываю его большой палец, надавливаю по середке ладони, вплотную соскальзывая кончиками пальцев. - Господин Эдвард, - он сжимает меня второй ладонью, забирая в замок из собственных пальцев, - я не извинился за свое поведение.       Не поднимая глаз, он с усилием выталкивает из себя слова, засевшие как занозы: - За то, что я делал, когда вы пришли в себя. Прошу вас простить мою несдержанность. Мне сложно контролировать себя, когда вашей жизни угрожает что-либо. - Тебе сложно контролировать себя, только когда мне что-то угрожает, или тебе сложно контролировать себя в моем присутствии в целом? – напрямик спрашиваю я, насмешливо.       Обе его ладони, обнимающие мою кисть, ощутимо напрягаются, линия плеч распрямляется.       Я и забыл. От него не добьешься откровенностей. За исключением тех ситуаций, когда я вот-вот отключусь, или когда я загоняю его в угол, вцепившись мертвой хваткой. За эту неделю я слишком быстро привык, что Хайдерих говорил чуть более прямо и открыто. Хватило такой малости, чтобы я успел понадеяться на нормальный разговор.       Я шумно выдыхаю носом и убираю руку.       Спрашивается, чего я ожидал. - Забудь. Можешь не утруждать себя ответом. - Господин, не злитесь, – тихо просит он, не поднимая глаз.       Я зло улыбаюсь в планшет: - Как у тебя все просто. При всем моем желании и попытках понять твои действия, твою логику, учитывая род наших отношений, у меня не выходит это сделать. Как бы я ни пытался! Ты даже не пытаешься помочь мне в этом! - Наших отношений? – повторяет он странным голосом. - Ты понял, о чем я, – огрызаюсь я, в очередной раз пожалев, что открыл рот.       Мои руки и язык были связаны. Я чувствовал, что не мог говорить ему все, что вздумается. Не знал, имел ли право лезть под его кожу. Когда я понял, что граница между нами уже была надорвана, стало уже поздно.       Возмущение, негодование и досаду перекрывало удушающее, жгучее любопытство – что будет, если я смогу проникнуть в его голову?       Что будет, если я надавлю на него посильнее?       Что я увижу за окончательно оттаявшей коркой льда в его глазах?       Будет ли он смотреть на меня по-другому?       Все эти вопросы извивались во мне подобно клубку из плотно притирающихся друг к другу веревок.       Я не имел затруднений с самоидентификацией. Не рассматривал людей исходя из пола. Не испытывал неприязни или отвращения, когда он дотрагивался до меня дальше необходимого.       Любопытство, интерес и возбуждение.       Меня тормозила не столько его должность, сколько неизвестность, которой сквозил весь он.       Когда не можешь говорить начистоту, а только и думаешь, как обходить острые углы, чтобы не нарваться на гнетущее молчание, не несущее ничего хорошего - ни о каком развитии не могло быть и речи.       Не могу так. И вряд ли смогу.       Я не умел читать междустрочия.       Мне хватало недомолвок в работе.       В личной жизни это неприемлемо. - Эдвард.       Если бы можно было бы пытать людей одним голосом, Хайдерих бы в этом преуспел как никто другой.       Одни его руки намагничивали меня. Теперь еще и голос вышибал из мозгов трезвость.       Я и сам не заметил, как стал реагировать на его интонации, с которыми он произносит моё имя. - Снова будешь извиняться? – я безотчетно повышаю голос, перебивая Хайдериха. – Попробуй перестать по-свински вести себя, чтобы не приходилось каждый раз извиняться потом как заезженная пластинка. Сначала делаешь – потом только думаешь! А мне что прикажешь делать? Строить выводы на твоих загадках?       Я рывком впечатываю планшет в кровать и стискиваю зубы: - Сегодня ты распускаешь руки, через пять минут шарахаешься как от прокаженного. Как я должен это понимать? Если тебе на меня не плевать, если что-то чувствуешь ко мне, в конце концов – пусть так! У тебя смелости нет просто сказать это вслух? Или у тебя входит в обязанности путаться с контрактниками?!       На последних словах он вздрагивает, сжимает побледневшие губы до нитки и опускает голову.       Я ждал, что он будет как обычно спорить. Я ждал чего угодно, но не этого покорного признания моей правоты.       Во рту делается горько и сухо.       Я хорошо натренировался заговаривать зубы, когда обсуждал условия сделок.       И этот опыт оказался бессмысленным, когда впервые в жизни я столкнулся с выяснением личных отношений. - Рад, что мы все выяснили до того, как твои «обязанности» были превратно мной истолкованы, – отчеканиваю я.       Не обязательно ведь что-то чувствовать, когда хочешь кого-то уложить в койку. Лэр наглядный тому пример.       Это просто я старомодный идиот.       Он глубоко вдыхает и глухо выдавливает: - Это не честно. - А ну, поясни.       С упрямством бронированного поезда, идущего строго по прямому пути, он продолжает: - Вам известен принцип равноценного обмена. Я ничего не знаю о ваших чувствах.       Я запинаюсь, приготовив целую тираду в ответ: - Что? Это еще что значит? – и бестолково моргаю.       Он жестко стискивает пальцы в замок, то ли чтобы подавить дрожь, то ли сосредоточиться. Этот диалог, казалось, причинял ему невыносимую боль. - Я не способен читать ваши мысли, как бы мне того ни хотелось. Я… - он с отчаяньем выдыхает, не поднимая головы. – Я никогда не перестану говорить этого, Эдвард. Ты мой Абсолют. Все, что я делаю – всё во имя тебя.       Он невесело и коротко смеется, словно отвечал самому себе в своей голове: - Но ты никак не реагируешь на мои слова. Не отталкиваешь, но и не пускаешь дальше. Так что же мне делать, скажи? – он поднимает блеклый взгляд.       Я обезоружено смотрю на него в ответ, застыв всем телом. Забыв абсолютно все, что хотел сказать.       Он снова находит мои пальцы, осторожно сжимает, удерживает на случай, если я буду вырываться. - Так же как и ты - я не знаю, о чем ты думаешь. Не закрывайся от меня. Позволь мне быть частью твоих мыслей. Если ты действительно этого хочешь.       Голос, не громче шепота, подобно бархатным кальцам дыма проникал в меня – неспешно, понемногу, вкрадывался в пустующие уголки под сердцем. - Я ничего не знаю о тебе, – отвечаю я, прикусывая изнутри щеку.       Он наклоняется снова, прижимается прохладными губами к внутренней стороне моей ладони в своих руках: - Что ты хочешь знать? Мое прошлое?       В последнем вопросе сквозило сокрытое, неозвученное предупреждение. Отмеченная точка невозврата, после которой обратной дороги уже не будет.       Когда-то, давным-давно, я услышал одну фразу: на некоторые вопросы лучше никогда не знать ответа, если ты не готов к последствиям.       Я хочу знать всё.       Имел ли я право отвечать ему?       Абсолютно всё, что бы там ни было, если это о тебе. Мне все равно, что там. - Эдвард. Говори со мной.       Тепло его кожи входило в меня, одновременно нервировало и успокаивало. Внутри, подобно пружине, что-то сжималось и разжималось, ударялось о легкие и грудную клетку.       Получив допуск, я почувствовал запоздалый страх.       Я смотрел на светловолосую макушку Хайдериха, не в силах протолкнуть сквозь глотку слова. - Я хочу знать о тебе всё. Но клещами вытягивать не стану. - Попробуй как-нибудь воспользоваться стеком, - уголки его рта вздрагивают, - говорят, некоторым людям наказания развязывают язык.       От такой наглости я пораженно уточняю: - Ты хочешь, чтобы я отходил тебя хлыстом? Тогда ты станешь разговорчивее?       Вместо ответа он прижимается губами к моим, не дав закончить фразу. - Подожди, мы не закончили! – разборчиво говорить удается с переменным успехом.       Он согласно кивает, показывая, что не против продолжить разговор. Только сперва сделает, что планировал. Для надежности он ловит моё запястье, не позволяя отодвинуть себя, вдавливает его в одеяло и придвигается ближе, практически вплотную.       Я прерывисто и торопливо вдыхаю, коротко простонав от неожиданности, когда он слегка прикусывает за язык, а после лижет по месту укуса. Сердце бешено подскакивает, отдается в затылке гулким эхом.       Он обводит раскрытыми губами контур челюсти, горла, настойчиво переходит на шею, прихватывая по миллиметру кожу, стремительно покрывающуюся обжигающими мурашками.       Широкая ладонь нашаривает пояс моих штанов, недвусмысленно гладит поперек поясницы, пока еще поверх одежды, заставляя прогнуться вслед за движением. - П-подожди… - бессвязно бормочу я, пытаясь собраться с мыслями, что не поспевали за происходящим.       Он опирается коленом о край кровати, смотрит в глаза так близко, что я мог рассмотреть его длинные, светлые ресницы. - Тебе важнее слова, или действия? – хрипло спрашивает он, задевая губами, дыханием, заполняя собой всё поле зрения.       Я поспешно хватаюсь за его плечо в попытке отогнуть от себя. Не так-то это просто, оказывается. - Что ты делаешь?       Неотрывно глядя в центр зрачков, он медленно, до мучительного смущения надавливает раскрытыми губами, сходясь сгиб к сгибу с моими: - Ничего, что бы тебе не понравилось. Не бойся, – добавляет он одурманивающим шепотом. Его пальцы очерчивают дугу по пояснице, словно пытались впитать в себя тепло.       Вечность спустя он отстраняется, запечатлев короткий поцелуй на подбородке. - Бояться собственного телохранителя? – сумбурно нахожусь я. – Ты за кого меня принимаешь?       С откровенным удовольствием он смотрит, как я выпутываюсь из его рук, приглаживаю волосы. - За человека, у которого не имеется опыта со своим полом. – Он расслабленно возвращается в кресло.       Я унизительно скриплю зубами, чувствуя, как кончики ушей вспыхивают: - Хайдерих! Обойдусь без напоминаний о том, что ты вел за мной длительную слежку и прекрасно осведомлен о моей личной жизни!       Без капли раскаянья он почтительно склоняет голову: - Прошу прощения, господин.       Я на автомате прикладываю тыльную сторону прохладной ладони к горящим губам.       Что за наказание! Нельзя было словами ответить? Обязательно было встряхивать всё нутро? - Уходи. - Позвольте остаться, – с отчетливыми смешинками в голосе в тон мне отзывается он, чтоб его.       Я тянусь за стаканом воды, подрагивающими руками вскрываю пластину с наполовину фиолетовыми капсулами Иарэн.       Хайдерих покладисто дожидается, когда я запью, и спрашивает: - Приступов больше не было? - Ты круглые сутки возле меня – заметил бы, если бы они были, – неласково отвечаю я.       Фраза ему явно пришлась по вкусу – в уголках его посветлевших глаз собирается россыпь морщинок. - Я рад, что ваше состояние нормализовалось. - Недостаточно, раз Иарэн не спешит меня выпускать.       Он слушает, как я недовольно бурчу, и миролюбиво произносит: - Потерпите еще немного, прошу вас.       Я делаю еще пару глотков воды и отставляю стакан: - Еще немного – это значит еще недельку? Тогда я точно свихнусь.       Я был счастлив уцепиться за смену темы. Просто до дрожи. Мне предстояло еще разобраться в собственной реакции на произошедшее пяти минутами ранее – с тем, что Хайдерих вытворял с моим ртом. - Несколько дополнительных дней отдыха пойдут вам только на пользу. Осенью, я полагаю, у вас не было возможности выделить для себя отпуск? Каким был ваш образ жизни? - Таким же, как и сейчас, – я отстраненно пожимаю плечами. Спрашивает, будто не знает.       Разительных отличий не было: я так же работал, оставался допоздна в Штабе, иногда ходил в клубы, впутывался в краткосрочные связи без далекоидущих планов, ограничиваясь удовлетворением собственных потребностей. - Разве что с холодильником дела обстояли иначе.       Его льдистые глаза теплеют, становятся глубже, ярче. В них невозможно не смотреть. У нормальных людей не бывает таких глаз.       Наваждение какое-то. Они и его пальцы. - Я рад, что вы позволили мне это. - Я позволяю тебе слишком многое. - Благодарю вас, господин. - Почему ты заговорил именно об осени?       Бывали у меня периоды и потяжелее. - В нашу вторую встречу вы едва не потеряли сознание, когда поднимались на ноги. - Хм. Припоминаю. – Я ощупываю ухо, втихомолку радуясь, что его уже не жгло. - Тогда навалилось очень много работы. - И поэтому вы работали на износ. - Что поделать. У меня не было времени на отдых.       Хайдерих нарочито равнодушно поправляет на мне одеяло. - Беспокоился? - Могу ли я считать это риторическим вопросом? – церемонно отзывается он, отказываясь отвечать прямо.       Я делаю вид, что нашел в планшете что-то крайне интересное. Мне почти удается скрыть улыбку.       Кто в здравом уме любил понедельники? Счастливчиков, свободных от необходимости куда-то ехать, что-то решать, с кем-то говорить, хотелось придать жестким пыткам в лучших традициях охоты на салемских ведьм. Конкретно этот понедельник был единственным днем, что разделял меня от встречи с бывшим поставщиком тире близким другом.       Выписка прошла относительно гладко. Я получил море наставлений, напутствий и инструкций от хищно вглядывающейся в меня Иарэн. Хайдерих привез из дома кейс и сменную одежду, заранее настояв предоставить это ему.       Пока он находился в моей спальне, я был с ним на телефоне. Пытаясь справиться с нервозностью, я сухо описывал, что и где лежит.       Причиной нервозности было наличие двух запасных пистолетов в отсеке для нижнего белья и носков. И дробовике, прислоненном изнутри к боковой стенке платяного шкафа.       Об оружии я благополучно забыл, рассеянно согласившись с предложением Хайдериха забрать все необходимое, и так же благополучно вспомнил, когда тот позвонил уже из квартиры. - У вас прекрасный вкус, господин. Крупный калибр вам к лицу, – прокомментировал он, усмехнувшись в телефон.       Не зная, как реагировать на его слова, я ровным голосом напомнил, чтобы он не забыл пиджак.       Помолчав немного, он вдруг одобрительно добавляет: - Значит, вам по душе и грубое оружие. - Дробовик в шкафу был также обнаружен.       Этот дробовик был практически ручной работы. Он был в рабочем состоянии, но являлся скорее символом, чем оружием. Много лет назад, когда я приобрел первый гравировальный станок в цех, под контролем мастера я лично наносил на приклад гравировку в виде зазубренных инициалов. Позже несколько букв были дополнены извилистым узором по всей поверхности. - Господин, должен ли я привезти его вам? Он отлично подойдет к пиджаку, – учтиво поинтересовался Хайдерих. Так учтиво, что я так и видел, как его рот изгибается в легкой усмешке. - Невероятно красивая работа!       Вместо ответа я сдавливаю переносицу и беспомощно вздыхаю.       Я не то чтобы скрывал небольшой арсенал в своей квартире – на каждое оружие у меня было официальное разрешение. Но когда о нём заговорил Хайдерих, да еще таким тоном, я ощутил странную смесь из ожидания и неловкости. Словно я хотел узнать, произведет ли на него впечатление оружие, которое я изготовлял. - Нет необходимости, - сразу ответил я, чувствуя, как жар поднимается от шеи до затылка.       Я мог бы поклясться, что услышал его тихий смех, в то время как он отводил трубку и нажимал кнопку сброса звонка.       За пару часов до выписки, безуспешно попытавшись скрыть от Иарэн свой визит, приехал Франческ. Он дотошно проверил автомейл, осмотрел крепление, каждый болт и пластину.       Я же с ястребиной решимостью оглядывал моего механика в поисках новых следов общения с Комеручи.       Разбитые очки он уже заменил, царапина на скуле – очень подозрительно напоминающая след от удара кулаком с кольцами – и синяк зажили. Я упорно искал хоть что-то и успокоился, только когда Франческ как бы вскользь обронил: - Мы не виделись. – Он, конечно же, заметил, как я въедливо гипнотизировал его.       Любопытно. Ник решил приостановить свои визиты после моего звонка?       Выйдя на свободу, я посмотрел в небо, вдохнул полной грудью, чувствуя себя чуть более живым, чем осенью. - Я намерен поговорить с Лэром, – уведомляю я стоящего рядом Хайдериха. - Да, господин Эдвард. – Он наклонил голову в выверенном жесте.       Ни один мускул на его лице не дрогнул, слишком уж хорошо ему давался контроль над эмоциями.       Агияра стоял у подъезда, докуривал и щурил глаза от белизны сверкающего вокруг снега. Хайдерих не стал глушить двигатель, он молчаливо повернул голову, глядя перед собой.       Я отстегиваю ремень безопасности, скольжу взглядом по его непроницаемому профилю. Напряжение, с которым ему сейчас давалось подчинение, я буквально чувствовал физически.       Потянувшись с заднего сиденья, я коротко сдавливаю его плечо.       Он снимает левую руку с оплетки руля, перехватывает мою ладонь и прижимается к тыльной стороне губами.       Я выхожу из машины и подхожу к Лэру, когда он выбивает из пачки следующую сигарету. - Поднимайся. - Приглашаешь меня в свой дом? – уточняет он, вздернув угольно-черную бровь. - На улице холодно, – отвечаю ему тоном, каким дураку объясняют очевидное.       Он странно улыбается, бросает фиксирующий взгляд на отъезжающую позади меня машину. - Даю две секунды на обдумывание. Раз, два… - я набираю код домофона и открываю дверь. - Захожу-захожу, – бодро спохватывается он, придерживает дверь и проскальзывает следом.       Поднимаясь за мной по лестнице, он хранил молчание. Попав в квартиру – с неприкрытым любопытством принялся озираться по сторонам до самой кухни. - Как рука? – я ставлю чайник.       Лэр приваливается бедрами к краю столешницы, следя за тем, как я вытаскивал коробку с чаем. - Пустяк. Даже не заметил.       Я качаю головой в ответ на его лучезарную улыбочку: - Со стороны так не выглядело. - Не выглядело, – послушно соглашается он.       Остановившись на лимонном чае, я достаю два пакетика, задвигаю коробку обратно на полку. - Если я правильно запомнил твои правила, то твоему псу следует сделать симметричное украшение, – он шевелит рукой, которую чуть не вывихнул Хайдерих. Рукав кожанки задирается, оголяя запястье, с которого уже почти полностью сошла припухлость.       Лэр прослеживает, куда я смотрю, и ухмыляется: - Переживаешь за меня, босс? - Я всегда слежу за своими людьми, Лэр. - Утомительно это, не находишь?       Я заливаю кипятком две кружки: - Утомительно, когда ты следишь не за своими людьми, - поднимаю на него глаза. – Ты один из моих?       Он сужает глаза, и перестает растягивать рот в нахальной улыбке: - Один из твоих.       Я обхожу его, открываю холодильник. На полках обнаруживается, что Хайдерих успел похозяйничать до моего прихода: овощи, фрукты, готовое мясо, несколько гарниров. Всё разложено по пластиковым контейнерам, несколько упаковок йогурта, плотно завернутые в пищевую пленку бутерброды.       Лэр выглядывает из-за плеча: - Добрая фея постаралась?       Я беру упакованные бутерброды, разворачиваю, укладываю на тарелку и ставлю в микроволновку.       То, что я планировал обсудить с Лэром, Хайдериху совершенно точно придется не по нраву. У меня было как минимум два вопроса, которые необходимо было решить и чем скорее – тем лучше.       Я тяжко вздыхаю.       Но для начала. Стоит, все же, прояснить кое-что. - В чем дело? – Агияра откровенно рисовался. Он заглядывает мне в лицо. – Так ошеломлен моим присутствием, что дар речи потерял? - Думаю, кого лучше взять с собой в Трансильванию. Прикидываю варианты. - Шикарно! – с готовностью реагирует он. - Джейм обеспокоен, что твое присутствие… - Да ты, должно быть, шутишь! – выражение его лица меняется с пугающей скоростью. – Мерре? Этот матерый вояка? Так и скажи, что твоя немецкая псина сопли распустила.       Слушая выкрики Лэра, я размешивал чайной ложкой сахар поочередно в каждой кружке. - Это из-за того, что было в баре? – он рывком хватает меня за левый локоть, не позволяя подойти к просигналившей микроволновке. – Я думал, мы договорились.       Я долго смотрю на его пальцы, сомкнувшиеся на локте, на котором в последнюю неделю чувствовал только ладонь Хайдериха.       Лэр с вызовом выдвигает подбородок, но руку не убирает. - Договор в силе. Причина моего сомнения не в этом. - Брехня! У тебя на лице все написано, – он с яростью скрипит зубами. В зеленых глазах зажигается безумство. – Я подписал контракт не для того чтобы перекраивать свои методы работы, и уж точно не для того, чтобы немецкая подстилка учила меня, как работать!       Я резко разворачиваюсь, сбиваю его хватку правой ладонью и стискиваю стальными пальцами за горло, жестко вминаясь под углы челюсти.       Он отшатывается было, цепляется за предплечье, пытаясь увернуться: - Блядь! Какого… - Тихо.       Держать Лэра одной рукой было тяжело, учитывая разницу в росте, силе и опыте. Но у автомейла свои преимущества.       Я переношу вес на другую ногу, впиваюсь пальцами в тыльную сторону его шеи и пока он не успел опомниться, сгибаю на себя и вниз.       Он глухо закашливается, когда я упираюсь большим пальцем, как показывал Джейм, и вынужденно опускается на колени. - Тихо, тихо, - цежу я медленно и четко, сверху глядя, как Лэр судорожно хватается за стальное запястье, - не шуми. - Разве я разрешал трогать меня? Спутал меня с кем-то из своих шлюх? – я приветливо улыбаюсь ему, поудобнее берясь за горло.       Он стискивает зубы, багровея лицом, не сводя с меня до черноты щурящихся глаз. - Давай я разъясню тебе, как обстоят наши дела? Может, на этот раз запомнишь - будет затруднительно повторять в третий раз. Из всех моих людей ты у меня единственный такой непонятливый. Хм, - я задумчиво смотрю в сторону, - может, лучше записать на диктофон на будущее?       Я подступаю ближе и встряхиваю его стальными пальцами под углами челюсти: - Ты слушаешь меня? Не пойму никак, слушаешь или нет?       Он зло зажмуривается, промычав что-то утвердительное. Его лицо стремительно наливалось кровью, на шее вздувались вены. Не рискуя выдергиваться из стальной хватки, он скрючивается, превозмогая рвущийся сквозь зажатое в тиски горло кашель.       Я наклоняюсь к нему лицом, и, глядя в глаза, раздельно проговариваю: - Мне. Не нужен. Бешеный. Пес. Мне нет дела до твоих методов, сделка – есть сделка. Раз уж ты согласен, в Трансильванию едешь со мной. Прослежу, чтобы тебе забронировали прекрасное место у окна.       Я вздергиваю его за подбородок живыми пальцами выше: - Но если еще раз начнешь распускать руки – я тебе их сломаю. Мой механик будет просто счастлив новому клиенту. Что скажешь? Ты понял? – я аккуратно похлопываю его по горячей щеке. – Ну? Не слышу.       Он надсадно закашливается, когда я слегка разжимаю хватку, чтобы он мог ответить. Лихорадочно и с шумом втягивая воздух ртом, он сипло выплевывает: - Да. - Да - что? – я поворачиваюсь к нему ухом. – Повтори так, чтобы я слышал. - Да, босс. Я понял.       Удовлетворенно кивнув, я убираю руку с горла своего чистильщика. На светлой коже остаются белые следы от пальцев. Завтра вместо них проступят сине-фиолетовые отметины моего неудовольствия. - Ты волен идти на все четыре стороны, я тебя не держу. Что-то не нравится – флаг в руки, в добрый путь. Твой временный черный контракт ни к чему тебя не обязывает. - Это угроза? – хрипло выталкивает он, не пытаясь подняться с колен. - Констатация факта. - Понял. – Он опускает голову. - Диктофон дать? - Ты возьмешь меня с собой?       Я упираюсь сжатыми кулаками в бока и смотрю на него как на отсталого: - Разумеется. Зачем мне ферзь, если я не планирую ставить его на доску?       Он растерянно ощупывает горло, вскидывает вопросительный взгляд. - Это – чтоб ты снова не забыл, как здесь все устроено.       Пораженным взглядом он провожает меня, берущего обе чашки заваренного чая.       Я вдруг понимаю, что впервые передо мной был сам он. Не его нагло усмехающаяся маска с надменно искривленным ртом.       Агияра Лэр. Ни больше, ни меньше.