Keep Out

      Солнце устало скользило к горизонту, выкрашивая грязно-серое небо расплывчато-багровым. Это время года обычно я наблюдал большую часть из-за окна, сидя за столом, по горло в работе. Я был в рабстве у самого себя – и не особо тому противился. Работа на износ, редкие передышки в клубе – вот и вся моя жизнь за последние годы.       В детстве, зимой, мама очень часто собирала нас всех перед камином, отец отрывался от работы, с трудом переключался на режим отдыха.       Брат искрился заразительным смехом, грелся о большую кружку с лимонным чаем. Тогда его руки были меньше моих – я легко мог взять его ладонь в свою, полностью закрыть, крепко сжать. Когда он был совсем маленьким, он часто волновался, когда я неожиданно вот так хватал его за руку, а после привык и уже сам всегда тянулся, куда бы я ни пошел.       Я проворачиваю между костяшек зажигалку с влитым в блестящий гладкий корпус резным ключом от черного хода сгоревшего родительского особняка и смотрю на собирающиеся сумерки за окном.       Яркие огни украшений на улице отбрасывали блики на стекло, в котором я видел собственное отражение. Небо стремительно теряло краски, кровь заходящего солнца неотвратимо истощалась, уступая черноте.       Я остро помнил, как отец был углублен в работу, как много времени он тратил в лаборатории. Отодвинув маму и меня с братом на второй план. Мама то ли не понимала, то ли всё прощала. Отец не мог не знать, что делал ей больно.       Дело всей его жизни.       Увенчавшееся смертью любви всей его жизни.       Одна из причин, по которой я сменил фамилию.       Одна из причин, по которой я по сей день хранил точную копию его часов.       «Принятие ответственности».       Отец, быть может, ты и сам не знал, что это значит? Иначе, кто знает, быть может, все вышло по-другому?       Я тяжело выдыхаю, глядя на зажигалку.       Прошло так много времени, грани воспоминаний стерлись, притупились, осталась только пульсирующая боль, напоминающая о реальности, о том, что мне еще предстояло сделать.       Хотелось курить, нестерпимо и до боли хотелось курить.       Я разгибаюсь из закостеневшей позы, слезаю с подоконника и начинаю собираться. Пока окончательно не стемнело, я все же хотел сходить за сигаретами.       На ходу застегивая пальто, в коридоре я сталкиваюсь с Хайдерихом, выходящим из номера Кая.       Он растерянно останавливается: - Господин?       Сутки, прошли всего сутки, но как я успел отвыкнуть от этого обращения.       Как с небес спустили. - Слушаю, – в тон отвечаю я, не сбавляя шага, оборачивая вокруг шеи шарф.       Он поспешно следует за мной по безмолвному коридору отеля: - Куда вы? - На улицу. - Так поздно? - Десяти еще нет. У нас что, комендантский час? - Господин!       Я резко останавливаюсь и разворачиваюсь к нему: - Будем перепираться? – пытаюсь, чтобы голос звучал сдержанно, а выходит устало.       Он пробегается по мне цепким взглядом, что-то увидев, нахмуривается: - Эдвард. - Поход за сигаретами еще никого не убивал. Это не займет больше десяти минут. - Эдвард.       От ожесточившихся беспокойством глаз, я отвечаю мягче, невольно выдохнув тягостное напряжение, что копилось во мне последние два часа, пока Хайдерих был у Вебера: - Не беспокойся. Я быстро вернусь.       Странное дело, Хайдерих.       Когда я рядом с тобой, когда знаю, что ты возле меня, в противовес осени сейчас я спокоен.       Не хочется ни в чем сомневаться.       Хочется жить настоящим. Здесь и сейчас. Быть здесь и сейчас. Чувствовать.       Затянувшаяся гонка ужасно вымотала меня. Я так устал.       А с тобой не нужно о чем-то беспокоиться. Твоя неразговорчивость и неясная тень в глазах, даже когда ты целуешь меня – кажется не самой серьезной проблемой по сравнению с тем, что со мной уже произошло.       Быть здесь и сейчас.       С тобой.       В ближайшем к отелю круглосуточном не оказывается моих сигарет.       Поскрипев зубами, я спросил у улыбчивого кассира, где можно их найти. Он вежливо объяснил, как дойти и без особой надежды предложил местную альтернативу.       Я с сомнением посмотрел на указанную марку. Мои были крепче, а этих мне хватит ненадолго.       В следующем магазине мне везет больше, я беру сразу две пачки, немного подумав, беру с прикассовой зоны приглянувшуюся прямоугольную упаковку и расплачиваюсь.       Если я правильно понял, у тебя с собой был только один, и его же мы израсходовали минувшей ночью.       Я останавливаюсь в переулке, щелкаю зажигалкой и с облегчением закуриваю. Да, так-то лучше.       Убирая сигареты в карман, я оборачиваюсь на непонятый шум и возню позади.       Одетая совершенно не по погоде девушка с растрепанными волосами и трое парней на голову выше неё. Судя по глумливому хохоту – решили в канун праздника развлечься и зажать одинокую добычу в углу прямо под фонарем. - Всего лишь приятно пообщаемся, не дергайся ты так! Что ты какая бешенная!       Она пятится назад, прижимает к себе сумочку: - Я не знакомлюсь на улице. Чего вы прицепились? - Прицепились? Эй, парни, её хоть пальцем тут трогал кто? Ну и девки пошли, только заговоришь – уже орут как резанные! - Походу любит фантазировать. Нет, ну если так хочет, чтоб правда прицепились… - Точно. Исполнять чужие фантазии – моё призвание!       Я морщусь от сальных интонаций в дружном гоготе. Девчонка панически всхлипывает, отступает нетвердыми ногами на высоких шпильках дальше.       Один из них с весельем ловит её за полу длинного жакета и с азартом ухмыляется, остальные хватают с обеих сторон за руки, разводят в стороны, чтобы первому было удобнее залезть под блузку. - Отвали! Убери руки! - Девушка не настроена на общение, – уведомляю я, выходя из тени.       Я сщелкиваю недокуренную сигарету, поочередно перевожу взгляд на остановившихся потенциальных насильниках.       Они разом поворачиваются ко мне, девчонка вскидывает испуганные мокрые глаза с отчаянной надеждой.       Мой младший брат смотрел на меня такими же глазами, когда мы прятались в шкафу и слушали, как «Шальные руки» переворачивали гостиную, наперебой споря, кому первому достанется мама. - Это еще что за мелочь? - Шел бы ты мимо, а? Не лезь не в свое дело, по-хорошему.       Я растираю тлеющую сигарету на заснеженном асфальте.       На таких уродов даже автомейл не хочется поднимать – пачкать жаль, но, кажется, придется. Их больше. - От девушки отойди. - Подружка твоя? - Да ты че, он ей до сисек даже не достаёт. Эй, найди себе бабу своего размера. Пошел отсюда!       Я пристально смотрю на того, кто гоготал меньше всех, но оказался самым языкастым. Судя по всему – главный заводила. - Отойди. От неё, – раздельно повторяю я и делаю шаг вперед.       Он с превосходством ощеривается: - Или что? Один против троих полезешь? В себя поверил? – лениво убирает руку из-под блузки онемевшей от ужаса девчонки и кивает тому, что стоял дальше всех от меня: - Подержи её пока.       Не дожидаясь, когда он договорит, я подскакиваю к нему, с коротким нижним замахом вминаю стиснутый кулак ему в солнечное сплетение и не чувствую отдачи. Стальные пальцы с громким хрустом ломают попавшие под удар кости.       Он выпучивает от боли глаза, яростно хрипит, через силу хватает меня.       Давно у меня не было спарринга, такого, чтобы можно было размять мышцы, слишком уж я привык полагаться на сталь и телохранителя. Это, конечно, спаррингом не назовешь, но хоть что-то.       Я выдергиваю себя из его захвата, отклоняюсь от метнувшегося в меня кулака.       Удар со стороны наискось в челюсть отшвыривает меня назад, взметнув перед глазами черные искры – один из державших девушку времени зря не терял, решив по-быстрому закончить.       Я коротко мотаю головой, стряхивая звон с головы.       Их заводила справляется с собой, но посадка подводит его – ноги еле держали. - Эй, ты чего? – ударивший меня наклоняется к нему, придерживает за ворот распахнутой куртки. – Окосел, что ли? - У этого ублюдка что-то в руке, - рычит тот, прижав мясистую пятерню к месту, куда вписался автомейл, - кастетом долбит как крыса. Да отъебись ты! - он с яростью отталкивает его от себя. - Да ладно? – третий, единственный оставшийся держать девушку, приходит в движение. Он недоверчиво проходится по мне колким взглядом, пялится на мои руки в перчатках. - Говорю тебе, съездило как кувалдой! Иди – проверь, раз думаешь, что я балаболю!       Я оттираю угол рта, широко улыбаюсь: - Чего ждем? Может, будь я девушкой – было бы с руки, а?       Они все втроем коротко переглядываются, а затем разом бросаются на меня. Испуганно пискнув, девушка отскакивает назад, чтобы не попасть под шальной удар, не удерживает равновесие на высоких шпильках, падает.       В первые годы в университете я часто ввязывался в драки. Задирали по абсолютно любому поводу: рост, одна и та же одежда, участие в любом конкурсе, за который можно было заработать деньги. После пары сломанных носов и рук ко мне перестали лезть, уяснив, что договариваться словами я не умею. Автомейл тогда был самой первой версией – в драках был бесполезен. Зато время я хорошо набил левую руку.       Я ныряю под излишне сильный замах, пригибаю голову, бью левым кулаком в живот бросившегося ко мне одного из трех, стальным ребром ударяю его поперек шеи, так, чтобы только захлебнулся воздухом и больше не мешался под ногами.       Большие, мускулистые все как на подбор. И неповоротливые.       Куда им до гибкости Лэра, куда им до выверенных, экономных и емких движений Хайдериха.       Я отскакиваю назад, уходя от пинка заводилы, разворачиваюсь боком и раскрытой стальной ладонью бью второй раз в его солнечное сплетение, на этот раз вкладывая побольше силы.       Его отбрасывает в стену с жутким хрустом. Булькающе просипев, он съезжает на землю и обмякает с закатившимися глазами. - Ты больной! – вопит последний оставшийся. На фоне пустого переулка и сжавшейся девушки он уже не казался таким здоровым и внушительным.       Я маню его указательным пальцем, впиваясь обмеривающим взглядом: - Иди сюда. Закончим и разойдемся.       Он бешено оскаливается, в ярости выхватывает из-за пояса нож и сломя голову бросается на меня.       Идиот. Мог бы просто убежать. Догонять бы не стал.       Я группируюсь, так, чтобы траектория читаемого замаха прошла мимо, резко выпрямляюсь и бью его наотмашь, добавив напоследок ногой. В плече что-то неприятно хрустит, с протестом оборвавшись.       Несостоявшийся насильник валится на асфальт и затихает.       Одернув пальто, я переступаю через него и иду к сжавшейся в комок девушке. Едва сдерживая подступающие рыдания, она размазывала по лицу слезы и натужно всхлипывала.       Ей было от силы семнадцать: ярко, по-праздничному накрашенная, с большущими, переполненными страхом глазами, обрамленными мокрыми стрелками длинных ресниц со стразами. Короткая кожаная юбка, укороченная блузка с глубоким разрезом и длинный жакет вместо пуховика. Ушла раньше с неудачной вечеринки?       У девчонок странные понятия о моде.       Я опускаюсь перед ней на корточки и заглядываю в глаза: - Ты как? Цела?       Она поднимает на меня взгляд, всхлип застревает в горле. Натянуто и нервно кивнув, она безотчетно сводит на себе полы жакета, вся сжимается. А затем, побледнев, переводит взгляд на моё плечо: - Твоя рука!       Я перехватываю её взгляд: нож по рукоятку всажен в автомейл – там, где на имитации бицепса был зазор между основными пластинами.       То-то звук показался мне странным.       Я с усилием вытягиваю нож, крепко ухватившись за рукоять - тот выходит с противным, скрежещущим звуком, в котором как наяву слышится мат моего безумного механика.       Девчонка с ужасом вскрикивает, отшатывается: - На нем нет крови! – она запоздало зажимает рот ладонью.       Я отшвыриваю звякнувший нож подальше и благодушно объясняю: - Протез. Не бойся, - и похлопываю себя по локтю.       Пальто было чертовски жалко – самое любимое. Придется отдавать в ателье на ремонт.       Девчонка с опаской выглядывает из-за моего плеча, перескакивает взглядом по лежащим без сознания: - Ты их…?       Я поднимаюсь: - Нет, но этому, - не сдержавшись, пинаю носком ботинка особо одаренного интеллектом и проявившего впечатляющие лидерские качества, - придется обратиться к хирургу. - Вставай, зад отморозишь. - Я без задней мысли беру ее за руку, чтобы помочь встать.       С ужасом отпрянув, она бледнеет. В заплаканных глазах запоздало вспыхивает животный инстинкт самосохранения.       Я тут же выпускаю её руку и хмуро рявкаю: - Да не буду я ничего с тобой делать, успокойся! Живешь где? Далеко? - Д-далеко! – судорожно подхватывает она. – В другом районе! Очень далеко!       Я понятливо хмыкаю и достаю телефон: - Какое у вас здесь такси?       Застыв, она сглатывает: - В смысле? - Такси вызову тебе. Или ты собралась пешком идти в район, который очень далеко?       Она бестолково хлопает ресницами, а потом с откровенным облегчением переводит дыхание и называет компанию. - Пошли, выйдем к дороге ближе, - говорю я, уткнувшись в телефон. - Меня Линда зовут, - несмело представляется она, когда мы выходим под ярко горящие фонари. - Эдвард, - машинально отвечаю я.       Я тянусь за сигаретами и с удивлением чувствую, как туго и со скрипом поддается автомейл. Неужто так сильно пробило? - Не нужно было идти в такое время. Разоделась как дура… - с обидой выдавливает вдруг она, кутаясь в тонкий жакет.       Я перевожу на неё пасмурный взгляд, поджигаю сигарету: - Почему?       Может, пальто ей своё дать? Пока ждем машину, вся окоченеет.       Я вспоминаю, как она шарахнулась от меня, когда взял её за руку.       Нет, не лучшая идея, подумает еще чего.       Линда невесело смеется: - Праздник просто на улице. Все ходят пьяными, а тут еще я полуголая хожу. Говорила мне мама, куда так вырядилась…       Я выдыхаю дым в сторону, смотрю на её юный, не до конца оформившийся профиль, с еще невъевшейся циничностью возраста: - Считаешь, сама виновата в том, что тебя хотели изнасиловать? Втроём?       Она ёжится от моих слов, но уверенно продолжает: - Если бы осталась дома… - То на твоем месте была бы другая. Одетая в пуховик, с шарфом до ушей и ненакрашенная, - договариваю я за нее, начиная злиться от этой бестолковости.       Честное слово, что у девчонок в голове, что они и в такой ситуации делают себя крайними?       Я сбиваю с сигареты чешуйки пепла.       Спустя десять минут подъезжает такси, я наклоняюсь к водителю, он опускает стекло: - Добрый вечер! - Девушка назовет точный адрес, - в приложении я вбил точку наугад, - можете выставить любой ценник, оплата по привязанной карте.       Таксист добродушно улыбается и кивает.       Я выпрямляюсь, открываю перед Линдой заднюю дверь: - Садись.       Она нерешительно мнется, теребит ремешок сумочки: - Спасибо. Извини, что я тогда… Что я могу сделать для тебя, чтобы… ну, отблагодарить? - Не будь дурой, - резковато советую я, держа сигарету на отлёте, - садись и езжай домой.       Она поджимает дрожащие губы: - Спасибо. - Лезь, - я указываю на заднее сиденье. Из машины веяло включенным обогревателем. – Заледенеешь окончательно. Давай-давай.       Я слежу, как она садится в салон, плотно прижимает голые колени в порванных колготках друг к другу. Облокотившись об открытую заднюю дверь, я наклоняюсь: - Линда.       Она поднимает на меня еще неотошедшее от шока лицо.       Глядя ей в глаза, я твердо проговариваю, надеясь вбить ей в голову каждое слово, чтобы потом, когда она окажется в безопасных стенах дома, не перекроила себя виной: - Ты ни в чем не виновата. В том, что он делает, виноват только насильник. Поняла?       Она округляет стремительно наполняющиеся слезами большие глаза, закусывает губы со смазанной помадой и зажмуривается, натужно отвечая дернувшимся в нервном кивке подбородком.       Я мягко хмыкаю и похлопываю по машине раскрытой ладонью: - Не плачь, дурочка, – и выпрямляюсь, закрывая дверь.       Машина плавно отъезжает, увозя с собой девушку, в перепуганных до животного ужаса глазах которой я увидел своего младшего брата, судорожно цепляющегося за меня маленькими, трясущимися руками, как за последнюю надежду на краю ада.       Выкрашенные в глубокий фиолетовый цвет длинные, вьющиеся волосы, яркий макияж, печать клуба на запястье, увешанном серебристыми браслетами.       Я задумчиво смотрю вслед уезжающему такси.       Левую сторону лица слегка жгло, ребра неприятно ныли от полученных ударов, хоть и неумелых, но с вложенной дуростью силой.       Мы верили в справедливость, когда были детьми.       Я невидящими глазами смотрю на занявшийся снегопад, на опускающиеся крупные хлопья снега, ощущая накатившую, безвольную пустоту.       Я приехал сюда не для того, чтобы мстить. Но если окажется, что мой брат не выжил, и остался в том огне… Рука у меня не дрогнет, когда начну, наконец, предоставлять счет.       Я тягостно вздыхаю и захожу в лифт.       Не лучшее настроение для возвращения, да и состояние тоже. Нужно было хоть бутылку минералки по пути купить, рот прополоскать – металлический привкус во рту до мерзоты нервировал. Но я так спешил обратно, что из головы вылетело – и без того задержался на час, вместо обещанных десяти минут. Чутье подсказывало: еще немного, и Хайдерих начнет принимать меры по срочному розыску.       Только я успеваю открыть дверь номера, как наталкиваюсь на собирающегося Хайдериха: он туго шнуровал ботинки, сидя на корточках.       Глядя на него сверху вниз, я негромко произношу: - Привет.       Резко вскинув голову, он жестко сдвигает брови, пробегается по всему мне взглядом и так же резко поднимается. - Что случилось? – он сужает враз заледеневшие глаза, сканируя мой живописный вид: разбитый рот, ссадина на скуле, помятое пальто с дырой на рукаве. - Поход за сигаретами оказался немного дольше, чем я предполагал, - я разуваюсь, с третьей попытки стаскиваю с себя пальто – автомейл ни в какую не хотел сгибаться как надо. - А ты куда собираешься? - Тебя встретить.       Он бдительно берется за моё предплечье, не дав себя обойти: - Эдвард. Расскажешь, что произошло? – острый взгляд фиксирует продырявленный рукав рубашки.       Все-таки прав Франческ: ловить автомейлом ножи и пули – мое неискоренимое призвание. В этот раз только не повезло как обычно. - Да не о чем рассказывать, ерунда, – беспечно отмахиваюсь я. - И все же? – он не отступает, аккуратно удерживая на месте. - Давай хоть сядем? – сдаюсь я.       Он ёмко соглашается, и мы идем к кровати.       Общая обрисовка произошедшего занимает от силы минут пять: шел из магазина, разозлился, решил проблему, пошел обратно.       Пока я рассказывал, Хайдерих осматривал моё лицо: швы, новые ссадины. Он бесстрастно ощупал автомейл, а потом вытряхнул меня из рубашки, не обращая внимания на протесты.       Дослушав, с непроницаемо-жестким лицом он произносит: - Я рад, что с тобой всё в порядке.       Сидя на кровати, я отгибаюсь на локтях, позволяя широким ладоням скрупулезно осматривать меня: - Что со мной могло случиться? Там справился бы и Аджи с его базовыми знаниями самообороны.       Как-то раз мой секретарь, работавший всего пару месяцев, вышел на работу с разрисованным лицом. Затихнув, он удачно конспирировался от меня полдня, а потом был пойман у кофемашины с поличным.       Я оценивающе взглянул на его синяки, на забинтованное запястье и сказал идти за мной.       «Куда мы?» - робко спросил он, плетясь следом.       «Покажу тебе, как давать сдачи. Мой секретарь не будет грушей для битья», - ответил я, снимая пиджак и подворачивая рукава рубашки. - Ай! – я шиплю сквозь зубы и выныриваю из воспоминаний. – Ты что?! - Здесь, - Хайдерих указывает костяшкой на вырисовывающийся след от удара в ребра, - я не могу определить, ушиб это или трещина.       Я хмуро смотрю на него: он будто злился, но тщательно контролировал, вымерял каждое слово и движение.       Совсем как после неудачной состыковки, он проглатывает рвущиеся слова, выпрямляется. - В чем дело? - Схожу к Каю за аптечкой, - скупо уведомляет он, игнорируя вопрос. - В чем дело? – с нажимом повторяю я. – Альфонс.       Он заметно вздрагивает, как от громкого щелчка, и переводит на меня глаза, я в свою очередь – оцениваю произведенный эффект.       Кажется, я обнаружил еще одно слабое место – так реагировать на собственное имя, произнесенное мной.       Обезоруженный, он никнет плечами: - Господин. - Я слушаю, – отзываюсь я, оставшись полулежать на согнутых локтях. - Почему вы… - он перехватывает воздух дрогнувшим ртом и озвучивает вопрос, так настойчиво удерживаемый за зубами: - Почему ты не позвонил мне? Было сложно это сделать?       От того, как он перестраивает фразу, переходит на личное обращение, между ребер невольно отзывается. - Перед дракой? Смысл?       Хайдерих предостерегающе сужает глаза, неверно истолковав смысл сказанного: - Находишь моё вмешательство неэффективной мерой? - Нет, – четко объясняю я. – Не нахожу. Я о другом. Как ты себе это представляешь? Пока они втроем насилуют девчонку, я отсиживаюсь в углу и жду, когда ты пройдешь пять кварталов? Так, что ли?       Упрямство в его чертах притихает, но глаза все равно непримиримо сверкают: - В таком случае надо было меня взять с собой. - Да нахрена? – взрываюсь я, устав втолковывать одно и то же. – Я сам разобрался! Сам! Не разобрался бы – меня бы здесь не было. Мне не нужен твой ежечасный надзор, что ты как маленький! Сходил за сигаретами, я каждый день за ними хожу, если блок не беру, еще ни разу не помер по дороге! - Эдвард.       Я осекаюсь не столько от предупреждения в низком голосе, сколько от тяжелого, гвоздями прибивающего к полу взгляда. - Я здесь не в качестве твоего спутника для развлечений.       Я делаю быстрый поверхностный вдох, леденя от услышанного.       Значит, вот так, да? Значит, только работа, да?       Так и знал. Так и знал, что всё это…       Затянувшийся непробиваемой ледяной коркой из упрямства, угрозы и черт знает чего еще, взгляд останавливается.       Он запоздало тянется ладонью, берет за локоть. - Убери руки, – приказываю я помертвевшим тоном и бледнею. - Эдвард, – он делает попытку удержать на месте.       Я бешено отдергиваюсь, стискиваю стальные пальцы: - Я сказал: убери руки!       Спину сводит тошнотворным ознобом. Я механически надеваю рубашку, чудом не содрав все пуговицы, пока застегиваю трясущимися руками.       Он медленно, как в замедленной съемке, отводит ладонь, разом собирает в кулак, выпрямляется, возвышаясь надо мной: - Я не это имел в виду.       Я соскакиваю с кровати, наступаю на него, вынуждая сделать поспешный шаг назад: - Не смей мне указывать, с кем я должен выходить! – отталкиваю его назад ударом в плечо, в грудь, не соразмеряя силу, не думая, что делаю и с кем. – Понял? Задолбал твой контроль, просто досмерти задолбал! Сколько можно об одном и том же?!       Он распахнутыми глазами смотрит на меня, не защищаясь, опустив руки. Краска сходит с его ожесточившегося лица, когда я зло выкрикиваю: - Убирайся! Если хочешь так – то пошел вон! Катись!       Он делает шаг обратно ко мне. - Не подходи. Стой где стоишь, – я едва не рычу, вспыхивая от захлестнувшей ярости.       Пусть только попробует, пусть только дотронется – ударю, не посмотрю, что автомейлом. - Ты меня не слушаешь, – понизив голос, до отзвука четко проговаривает он. - Хватит! – я разрубаю ладонью воздух между нами. – Мы закончили. Разворачивайся и проваливай! Я сказал, руки убери!       Я бешено отшвыриваю его от себя, всерьез, не играя, вкладывая столько сил, сколько мог, в скрипнувший автомейл.       Он сжимает зубы так, что на челюсти проступают желваки, вонзает железные пальцы в запястье, выкручивает, с силой отшатывает в сторону, к стене, рядом с крючками для верхней одежды.       До хруста в костях я остервенело сопротивляюсь, вскидывая почерневший взгляд. - Какого черта ты тогда со мной поехал? – разъяренно шиплю я. – Чтобы в итоге сказать, что ты здесь только по работе?! Всего лишь Щит, да?! Зачем тогда мы… зачем это всё…!       Ты закрываешь рот самым надежным из не раз проверенных способов, впиваешься губами, гася поднявшийся до бессильного крика голос, не жалея кусаешь, заламывая обе кисти одной рукой.       Я зло мотаю подбородком, извиваясь всем телом.       Нужно высвободить всего одну руку – и вырвусь. Автомейл должен справиться с этой лютой хваткой!       Ты рывком, одним слитным движением, хватаешь меня под углами челюсти, угрожающе стискиваешь и встряхиваешь, по-настоящему жестко фиксируешь, выдавливая из легких воздух.       Я надорвано всхлипываю, судорожно вцепляюсь в твое предплечье со вздувшимися венами.       Нависнув черной тенью сверху, в наступившей тишине ты несколько долгих мгновений смотришь незнакомыми, острыми, как зубья взведенного капкана, глазами в самый центр зрачков. И припадаешь обратно жадным, жестким поцелуем, больно вминая большой и указательный, принуждая открыть рот.       Судорожно забившись в безумной хватке, я зажмуриваюсь.       Психованный! Я даже рот от крови не успел прополоскать!       С пугающей реакцией ты ловишь моё дернувшееся в ударе колено, перехватываешь привычным движением. Таким привычным, что делается до унижения тошно.       Я сдвигаю брови, с силой кусаю твой скользнувший язык, тяжело дыша, смотрю, как ты хрипло шипишь сквозь зубы и отдергиваешь лицо.       Справиться бы с дыханием, а там уже…       Ты ощупываешь языком место укуса, а затем поудобнее подхватываешь меня под колено, сильнее сдавливаешь пальцы на моем горле, сжимаешь жестче, не сводя пробивающего до зашедшегося в безумной гонке сердца взгляда. - Ты меня не понял, – голосом, от которого по загривку расходится животная волна дрожи.       Последнее предупреждение, шанс на урегулирование непримиримого конфликта, перед тем, как вступят в силу крайние меры. - Ты отлично меня просветил! – рявкаю я.       Вместо ответа ты придвинулся всем телом, между бедер втиснулось колено – вжалось, втираясь вплотную.       Я захлебываюсь воздухом от давящего движения и впечатываюсь затылком в стену, рвано охнув.       Проклятое тело. Выученное, выдрессированное, подчинялось тебе с удушающим отзвуком готовности к любым последствиям.       Пошедшие инеем глаза неотрывно следили за реакцией, жадно вбирали каждую черту в моем изменившимся лице. - Пусти! – нет, только не так, это безумство! Безумство, что даже в такой ситуации, в таком положении, я тебя… - Только когда я закончу, – непререкаемо обещаешь ты, совсем немного ослабляя пальцы на горле.       Колено между бедер двинулось враскачку вперед-назад, выжигая ярость, плотно, медленно, с абсолютным знанием что делает, как делает, как нужно, как сильно.       Ты расстегиваешь на мне пряжку, выдергиваешь ремень из шлевок. Пуговица на джинсах, следом молния, пальцы обхватывают меня всего, окольцовывают у основания.       Вскинув подбородок, я поспешно зажмуриваюсь, удержав предательский стон в глотке, впиваюсь обеими руками в твои плечи, не в силах опустить колено, которое притиснул к тебе. - Смотри на меня, – как сквозь вату доносится до меня.       Я закусываю горящие губы, упираюсь из последних сил, чтобы спасти оставшуюся гордость.       Ты резко сжимаешь хватку на моем горле, вминаешь большой палец под подбородком всей стороной до запястья, выдавливая весь воздух, что я успел ухватить в передышку, и раздельно, сквозь зубы приказываешь: - Смотри. На меня.       Сквозь мучительный стон я поднимаю мутнеющий взгляд. По лопаткам до самой поясницы расходился пульсирующий жар, вгрызающийся до мяса, сквозь мышцы, сухожилия, до сердцевины костей.       Воздух стремительно заканчивался, я видел перед собой только расширенные черные зрачки с сумасшедше синей обводкой.       Длинные, твердые пальцы плотно обхватывают меня всего, медленно двигаются под слова, что врастали во мне подобно огромным, оплетающим корням – не выкорчевать, даже если захочешь, даже если решишься: - Я всегда буду с тобой, где бы ты ни был - я буду с тобой. Я должен быть с тобой, слышишь? – сиплый, срывающийся шепот у самого рта.       Ты задеваешь мои губы прерывистым дыханием, едва дотрагиваешься до нижней, прихватываешь зубами, коротко тянешь на себя: - Отвечай. – Пальцы настойчиво ускоряются, сжимаются, разжимаются.       Рассудок отказывал.       Я умом сейчас двинусь.       Убери, убери руку, нет, не убирай, не… - Отвечай, Эдвард, – ты коротко встряхиваешь меня.       Я из последних сил хватаюсь за твою спину, сминаю трясущимися руками рубашку, не помня, не зная ничего, весь мир сузился до твоих глаз, твоих пальцев, полубезумного шепота на пульсирующей коже. - Да… да, слышу.       Получив так жадно добивавшийся ответ, ты резко расслабляешь хватку на моем горле.       И меня накрывает. Остро, болезненно, опустошающе, до разноцветных пятен в голове.       Ноги подламываются, я оседаю на тебя всем весом, ломко вдыхаю, зажмуриваю намокшие ресницы, слепо промаргиваюсь.       Отстранив влажные пальцы, ты ловишь меня, удерживаешь, пока я сбивчиво закашливаюсь, со всхлипом втягивая обжигающий легкие воздух.       Ты неторопливо лижешь свои испачканные пальцы, я приваливаюсь взмокшим лбом к твоему плечу, закусываю губу, чтобы не видеть, как твой язык скользит по фалангам.       Медленно, тяжело дыша, ты вымеряешь каждый вздох, а затем произносишь: - Этого мало. Знал бы – спустился бы до аптеки, – сосредоточенно, с залегшей угрозой в низких интонациях.       Не уверен, что выдержу, что смогу второй раз, но…       Я еще раз сглатываю, покрепче цепляюсь за твою рубашку на широкой спине и едва слышно прошу: - Левый внутренний… пальто.       Ты замираешь всем телом, затем отгибаешься, тянешься к крючку, на котором висело мое пальто, вытаскиваешь невскрытую упаковку и вжимаешься в меня обратно, припечатывая к стене, стискивая так, что ребра ломит.       Ноги окончательно отказывают, не слушаются. Я бессильно висел на тебе, дрожа до лодыжек. Ты торопливо, в несколько попыток стаскиваешь с меня джинсы, подхватываешь под голые бедра и опускаешься на пол, усаживая верхом на себя.       С затапливающим облегчением я приваливаюсь лопатками к стене, ступнями за твою спину.       Горячие губы припадают к шее, обводят линию челюсти, рельеф горла, углубление между ключиц. - Отогнись немного, - хрипло просишь ты, подлезая ладонями под мою рубашку, ощупывая поясницу.       Руки еле слушаются. А от того, что твой голос такой, я рехнусь сейчас. Никогда таким не слышал, ни разу, даже в прошлую ночь.       Ты давишь на лопатки, пригибая к себе, вталкиваешь в меня по одному влажные пальцы, пробуя, сгибая и разгибая костяшки.       Я безотчетно приподнимаюсь, упираясь коленями в пол по обе стороны от твоих бедер.       Другой рукой ты раздергиваешь на мне рубашку, обводишь своды ребер. - Хайдерих… - я с мукой почти всхлипываю, насаживаюсь глубже, обвивая тебя за шею.       Ты больно тянешь меня за основание хвоста, заставляя запрокинуть голову, задеваешь зубами рот: - Не так.       Не могу думать, себя не слышу, когда, едва осознавая, умоляю: - Альфонс, пожалуйста… - руки сами находят твой ремень.       Еще бы слушались они. Подожди, я сам, сам, наконец, расстегну его.       Где-то в отдалении доносится шорох вскрываемой упаковки. Эти тонкие, со смазкой, с ними лучше, ближе.       Ты помогаешь расправиться со своим ремнем, перехватываешь за запястья, отбрасываешь в сторону, сам расстегиваешь пуговицу, молнию. Рывком выгибаешь на себя за поясницу, крепко держишь на одном месте.       Ну же, давай, ну пожалуйста…       Ухватившись за тебя автомейлом, я насаживаюсь на тебя сам, трудно оседая бедрами.       Ты глухо стонешь, едва различимо, сквозь стиснутые зубы: - Эдвард, не двигайся. – И жестко останавливаешь, впившись побелевшими пальцами в кожу.       Вместо ответа я прижимаюсь губами к твоим, до прокалывающей дрожи чувствуя, что ты не сопротивляешься, принимаешь каждый укус с солоноватым привкусом.       Псих, я же тебе рот в кровь прокушу.       Ты давишь широкой ладонью на мое плечо. Контролируя движения, опускаешь на себя - понемногу, медленно, с нечеловеческим усилием.       Стоять на коленях становится тяжело, хоть вокруг тела и был стальной, непробиваемый обруч.       Ты опрокидываешь меня лопатками в пол, не расцепляясь бедрами стремительно накрываешь сверху, входишь глубже, фиксируешь железным хватом автомейл у виска.       До судороги прогнувшись, я двигаюсь навстречу, обвиваю тебя коленями, стиснув лодыжки за твоей спиной.       Ты отдаёшься во всём теле, в каждом отзвуке бешено бьющегося в висках сердца, в каждом жестком толчке внутри.       Горячий рот обводит по саднящему горлу, обводит кожу, где сходится шея и плечо – с внезапной нерешительностью сдерживается.       Я впиваюсь свободной рукой в твое предплечье, почти рычу: - Кусай, ну же! – попробуй только. Только попробуй даже сейчас сдержаться!       Ты коротко дергаешь подбородком, с усилием сдвигаешь брови и не справляешься с собой.       Тяжелый укус бьет жгучим, горячим, вонзается в мякоть – плечо, вдоль ключицы, под челюстью, где бился пульс, где ты с осени прицельно дотрагиваешься именно до этой точки – на шее, там, где реакция на тебя никогда не обманет. Зубы вонзаются глубже, всерьез прокусывают, вырывая из горла хриплый стон сквозь стиснутые челюсти.       Влажный язык проходится по укусам, то ли зализывая, то ли нарочно надавливая по пульсирующим следам. - Ты мне подходишь, - прерывисто шепчешь ты, оторвавшись, вскинув горящие глаза, - на вкус, на ощупь, на запах. Весь ты, до последней капли крови. Слышишь?       Не дожидаясь, или не рассчитывая на ответ, ты ускоряешь глубокие толчки, выпускаешь автомейл, просовываешь между нами руку, забираешь меня всей ладонью, вжимаешься лбом в плечо, пряча исказившееся черты правильного лица.       Я бездумно хватаюсь стальными пальцами за пол возле виска, зажмуриваюсь, весь мир сжимается до огненной точки, вспыхивает фиолетовыми кругами, стирая реальность до неразличимого марева.       Ты вбиваешься на всю длину последними движениями и не сразу останавливаешься, глухо простонав.       Вспомнить бы, как дышать, как двигаться. Всё тело колотит так, словно из жары на мороз вышвырнули.       Перехватив ртом воздух, я зову тебя севшим голосом, пытаюсь, морщусь от сорванного звука.       Я все еще чувствовал тебя внутри, расцепляться не представляю как будем.       Ладонь отводит со взмокшего лба волосы, задерживается на темени.       Вот так и лежи, держи меня. Только не уходи никуда.       Ты киваешь, будто услышал, кажется, что-то говоришь.       Не слышу ничерта, в ушах звенит. До бедра дотрагиваются теплые пальцы, оглаживают снизу вверх. До шеи дотрагиваются губы – мягко, аккуратно выцеловывают сгиб перехода в плечо.       Ты снова что-то говоришь, целуешь в скулу, щеку, угол ноющего рта.       Я сейчас ни на что не годен, шевельнуться – как больная, несопоставимая с реальностью затея.       Ты отстраняешь бедра, ложишься рядом, сгребаешь к себе в кокон.       На полу жестко.       Ты соглашаешься, будто снова услышал.       Вслух говорю, что ли?       Ломко дыша, я прислоняюсь к тебе ближе, поджимаю колени, в оглушающей тишине номера слышу, как исступленно бьется твое сердце, чувствую, как грудь тяжело поднимается и опадает.       Ненормальный.       Псих.       Я же тебе весь рот искусал, не представляю – хоть убей не вспомню - что автомейлом творил.       Не весь, возражаешь ты, утыкая носом в свою шею, еще осталось.       Говоришь, что отнесешь меня в постель, даже если я отключусь прямо так, бездумно перебираешь мои волосы.       Если это секс – то всё что было раньше – урезанная версия. С ума сойти, как это бывает, никогда не думал, что с тобой может быть так… так…       Ненормальный.                     Хайдерих подкладывает под мою спину подушку, придвигает тумбочку с подставленной пепельницей, несколько мгновений нечитаемо вглядывается в мое лицо.       Расслабленно устроившись в кровати, полностью одетый, я щелкаю зажигалкой, всей кожей ощущая его взгляд на себе.       Горло неприятно саднило, я дозированно затягиваюсь, разгибаю слабые ноги и, все еще пребывая в прострации, на несколько секунд прикрываю глаза. Мысли нехотя трезвели, выстраивались в привычный порядок, ощущение самого себя восстанавливалось с каждой затяжкой.       Я смотрю, как ты скованно ходишь по номеру, не зная куда себя деть, чем занять руки, бестолково перекладываешь вещи с одного места на другое.       Нервничающий и не знающий как себя вести, ты – зрелище не для слабонервных. - Не маячь. Сядь уже, – неслушающим голосом велю я, выдохнув дым.       Ты практически мгновенно садишься на край кровати. А взгляд такой, что мне делается смешно и горько. - Я заказал еды. - Славно, – киваю я и тяну к себе ноутбук. - Эдвард.       Сбивая пепел с сигареты, я поднимаю на тебя взгляд: - М?       Ты сжимаешь губы, придвигаешься ближе, залезая коленом на кровать: - Прости… Прости меня. - За что? - Я не из тех, кто… - Кто что? - Кто решает проблемы сексом, – трудно выговариваешь ты. И вид такой, словно сломать хочешь что-то. Причем себе.       Я делаю еще одну затяжку, дотрагиваюсь до твоей щеки согревшимися пальцами левой руки. Мягко погладив тебя по шее, я решительно пригибаю тебя к себе.       Ты коротко выдыхаешь, будто уже и не ожидал, что я сделаю именно это, и немедленно отзываешься – целуешь в угол рта, щеку, подбородок, спускаешься на шею, отчего я мелко вздрагиваю.       До зеркала я пока не добрался, но судя по тому, как защипало кожу – было на что посмотреть.       Я приподнимаю твое лицо к себе, мягко прихватываю дрогнувшие, ожившие губы и отстраняюсь, мажа носом по твоему.       Не вижу смысла растягивать эту тему. Выяснили же всё. И куда лучше, чем словами, как оказалось. - Насчет ребер. - Я прикладываю ладонь к месту, куда пришелся удар одного из нападавших. Прошло всего пару часов – а будто целая жизни. - Лучше бы Кай все же глянул. - Разумеется. Только поужинаем. Хорошо? - Хорошо, - покладисто соглашаюсь я, – все равно не болит, когда трогаю.       Очевидно, по этой причине весь напор пришелся на руки и шею, - хочется сказать мне, но я вовремя прикусываю язык. - Лучше перестраховаться, – отзываешься ты очень-очень мягко. - Ложись, – я похлопываю рядом с собой, открываю ноутбук.       Глядя, как ты с сомнением прослеживаешь мой жест, я повторяю: - Ложись, говорю. Хайдерих, в самом деле. - Почему ты не злишься? – ты с подтаявшей в центре зрачков паникой пристально следишь за мной, пожалуй, слишком пристально.       Вечер-ночь будет определенно долгим.       Еще спрашиваешь. И это после того, как я долго обнимал тебя, когда всё закончилось.       Вынырнув из безумства, ты с ужасом в остекленевших глазах смотрел на меня: на вспухшие следы по всей шее, искусанную ключицу и плечо, заплывшее кроваво-фиолетовым, исчерченное твоими зубами.       Меня нещадно било крупной дрожью, треморящими руками я вцепился в тебя мертвой хваткой, до исступления держал на месте, рядом с собой, до животной паники боялся, что ты уйдешь – ведь я всерьез гнал тебя на все четыре стороны, не понимая, что несу.       Я мотнул головой на твою попытку расцепить мои руки, спрятал лицо.       Не смотри на меня. Я сейчас себя не помню, не знаю и не чувствую. Просто держи. Держи и никуда не смей уходить.       Ты подложил под мой затылок ладонь, дотронулся губами до виска и принялся мерно раскачивать в кольце рук, вбирая в себя мою дрожь.       Я докуриваю, вминаю сигарету в пепельницу.       Не могу я объясняться – это так трудно. Кто бы знал, как это трудно.       Казалось бы – просто говори.       Проще начать развертку производства с нуля, чем оголять нервы. - Давай… давай не будем, а? - Что ты имеешь в виду? – тихо переспрашивает он, застывая всем корпусом.       Я тру лоб костяшками, так, чтобы он не видел моего лица: - Я не знаю, как тебе объяснить. Я не вижу проблемы, а ты отчего-то её видишь. Честное слово – все нормально.       Моё сбивчивое бормотание больше походило на поведение душевнобольного с дефектом речи.       Он стремительно сокращает между нами расстояние, отодвигает ноутбук с моих коленей, утыкается, почти рухнув, лбом в мой живот, обхватывает подрагивающими руками за бедра, под поясницу, притискивает к себе.       Растерявшись, я осторожно кладу руку ему между лопаток. - Я буду аккуратнее. - Хорошо. - Прошу тебя, не бойся меня. - Я не боюсь. - Я не смог себя удержать, когда ты… - Я понял. - Не гони меня. Пожалуйста, Эдвард, никогда не гони меня.       Я перемещаю ладонь на его затылок, глажу по шелковистым светлым прядям и изламываю брови от того, как до звона защемило в сердце от его беспорядочного, мучительного голоса. - Не буду.       Ужинаем мы в первом часу ночи, в тишине, которая наполнилась равновесием от разрешенного конфликта.       Вопрос доверия, вопрос личного пространства – прайваси, если угодно. Сглаживание углов, компромиссы, уступки, принятие, отказ от исправления и перекройки кого-то в собственную проекцию чего-либо – из всего этого состоят полноценные человеческие взаимоотношения.       Аджи легко сходился с людьми, у него это было словно вписано в изначальную установку с самого рождения.       Мерре был скалой – он видел только цель, никаких препятствий. Надежный, прямой, простой как крепко сваренный крепеж, не раз проверенный в деле.       Их обоих я знал очень долгое время, а Франческа – и того больше. К каждому из них я был привычен, мог позволить рядом с ними вольность.       Но с Хайдерихом… это что-то выходящее, нет, проламывающееся за рамки.       Моя хваленая непробиваемость и выдержка вылетели к чертовой матери, стоило только заключить с ним контракт.       Какая по счету это разборка? И каждый раз я психую, как ненормальный, ору до застилающего разум дыма, от страха - что всё окажется просто иллюзией, не тем, чем кажется. Не тот, кем кажется.       Выдержка.       Если бы осенью кто сказал, что буду таким – рукав с автомейла бы подвернул, чтоб удобнее было бить.       Я выдавливаю на зубную щетку пасту, рассматриваю себя в отражении зеркала: зашитый лоб, расползшийся синяк на левой стороне лица, вспухший край рта.       М-да, как будто вернулся в свои девятнадцать.       Приподняв подбородок, я отвожу край рубашки: от челюсти до плеча, по четко-выверенной траектории поверх ключицы – глубокие следы от зубов с запекшейся кровью на поверхности и под кожей, глубокие фиолетовые разводы от засосов. Вокруг шеи – отпечатки жесткой хватки на горле.       Хладнокровно рассудив, что пора бы уже и обратиться к информации внешних источников – я погуглил, вбив в строку поиска несколько ключевых слов.       «Скарфинг – одна из BDSM-практик, которую относят к категории edge play. Сводится к полному обездвиживанию, контролю движений – собственных и партнера. Требует тщательнейших мер предосторожности, опыта ведущего, завязывается на безоговорочном доверии и подчинении».       Пока вчитывался, я периодически бросал на Хайдериха взгляд исподтишка.       «Прибегают те, кто имеет садистские наклонности, сам удушаемый обычно является мазохистом».       Каким еще мазохистом? Ни разу за собой не замечал подобного, когда был с женщинами.       Сунув зубную щетку в рот, я опираюсь о раковину.       Перед приходом Кая минувшей ночью я надел водолазку. Мы проветрили номер, Хайдерих прибрал разгром, который мы устроили – придраться не к чему было.       Ткач скрупулезно осмотрел мои ребра, лицо, сделал вид, что не заметил след от глубокого укуса под углом челюсти, который высокий ворот не смог закрыть. Он просто нацелился взглядом на своего напарника, поправил очки, взявшись за оправу двумя пальцами и, повернувшись ко мне, отчитался: - Небольшая трещина, босс. Некритично, но крайне нежелательна активность и… встряски.       Он обработал моё лицо, скулы, четкие следы зубов над краем водолазки, предусмотрительно не сдвигая ткань ниже. Благополучно пропустив мимо ушей мои возражения, прошелся антисептиком по рту. Перед уходом Кай оставил пару тюбиков с мазью – для заживления повреждений кожи – и легкий антисептик.       То ли потому, что Ткач указал ему подбородком на дверь, то ли он сам захотел – Хайдерих вышел вслед за ним.       Рассматривая тюбики и пузырьки с японскими иероглифами, я невольно прислушивался к происходящему в коридоре за закрытой дверью. Услышав их приглушенные голоса, я с удивлением понял: они ругались. - Пожалуйста, скажи мне, что это не то, что я подумал. - Это не то, что ты подумал. - Тогда как ты объяснишь, что твой контрактник в таком состоянии? Те ублюдки постарались? - Нет. - А кто тогда?       Их становится плохо слышно – голоса звучат неразборчивее, но интонации Вебера – агрессивнее, нецензурнее.       Видимо, от гнева Ткача Хайдериха не спасло даже то, что они были близкими напарниками на протяжении нескольких лет.       А может, подобный разговор не первый случай, подумал я, ощутив, как кольнуло в желудке.       Я споласкиваю рот и убираю волосы под резинку.       Не вижу я проблемы, договорились же – хочешь что-то попробовать – пробуй.       Может, нужно было как-то все же обговорить напрямую?       То, что я успел выяснить за крайне ограниченное время о некоторых аспектах практик BDSM – так это то, что предполагается поддерживание тесного контакта с партнером, некий минимально необходимый уровень доверия, выше которого действовать стоит с осторожностью и обязательным озвучиванием.       Может, стоит выйти на открытый разговор? Если будет действовать один инициатор – ничем хорошим это не кончится.       Той же глубокой ночью я отписал Франческу о проблеме с автомейлом: скрипя зубами, я признался, что привычке ловить колюще-режущее не изменил.       Тот отреагировал узорчатым матом на французском в голосовом, потребовал отправить фото повреждений.       С помощью Хайдериха я сделал несколько снимков, снял видео, в котором продемонстрировал, как локтевой сустав, запястье и несколько пальцев с трудом двигались при определенных движениях.       Франческ отправил еще одно крайне благожелательное голосовое и не теряя времени позвонил по видеосвязи. - Как знал! Я как знал, что не зря заставил тебя взять с собой инструменты! – запальчиво причитал он, появляясь в экране телефона.       Двадцать пять отверток! Как может нормальный человек ориентироваться среди такого числа и досконально знать, какая из них куда подходит? А в дополнение к ним – несколько баллончиков с непонятной смесью без опознавательных наклеек, одинакового серого цвета. - Дай еще раз послушать, - Франческ протирает заспанное лицо, надевает очки, придвигается ухом вплотную к телефону, - поднеси прямо к месту повреждения.       Хайдерих стоял у окна и с некоторым напряжением следил за манипуляциями с автомейлом. - Сожми и разожми, так. Так. Хорошо, - одобрительно говорит максимально приближенное к камере ухо Франческа. – Очень хорошо. Заправлять не нужно. Теперь, покрути локтем. Медленно! Да, вот так. Еще чуть медленнее. Угу. Так.       Он отстраняет лицо, появляется в кадре весь и, задумчиво похмурившись, итожит: - Вскрывать не нужно.       Я с облегчением выдыхаю.       Ни за что в жизни я бы не смог повторить то, что он делает с нутрянкой стальной руки: одному Франческу было известно, какая логика хранилась под пластинами.       Под его ястребиным контролем автомейл перестал надсадно скрипеть от кругового движения, моторика пальцев пришла в норму. Хайдерих с облегчением выдохнул.       Закончив с чисткой зубов, я выхожу из ванной. - Слушай. Может, сходим прогуляться? – я запинаюсь на полуслове, увидев, чем Хайдерих занимается.       Мой телохранитель, лучший в своем деле, с безмятежным комфортом устроился в кресле. На коленях у него лежало моё пальто, над которым он держал занесенную руку с иголкой со вдетой черной ниткой. Пойманный с поличным, он моргает, встретившись со мной взглядом.       Судя по всему, он рассчитывал быстренько починить порванный рукав, пока я был в ванной. - Позволь поинтересоваться: что ты делаешь? – вежливо спрашиваю я и подхожу к нему. - Ничего.       Он невозмутимо возвращается к своему занятию, словно ничего такого не происходит, будто телохранитель, штопающий пальто контрактника – это в порядке вещей. - Я почти закончил, – информирует он, сосредоточившись на иголке. – Что ты говорил?       Я некоторое время смотрю, как ловко он управляется с дырой от лезвия ножа, как зажатая между длинных пальцев блестящая иголка проходится по дорогому материалу пальто, смыкая за собой поврежденные края.       Нет, ну это точно нормально? - Погулять тебя звал. Пойдешь? – я нерешительно кладу ладонь ему на затылок.       Он делает последний стежок, проверяет швы и поднимает голову: - Как ты себя чувствуешь? - Нормально всё, – я механически приглаживаю его волосы.       На то, что пульсирующе ныло горло и плечо, я уже не обращал внимания. В остальном – если не считать цветистое лицо – все и правда было нормально. А синяки сходят с меня быстро – заживало как на собаке.       Хайдерих с сомнением пробегается по всему мне быстрым, ощупывающим взглядом.       Я выразительно смотрю на него, и он сдается: - Только шарф накинь.       Будто я без него пошел бы.       Вот только - то, как он смотрит на собственные метки на мне, провоцировало противоположные действия.       На выходе из отеля Хайдерих подходит на ресепшн, переговаривает с администратором, что-то объясняет. Та с пониманием отвечает, сверяется с монитором и делает пометку у себя в блокноте. - О чем ты спросил? – интересуюсь я, выходя через стеклянные двери.       Хайдерих с непроницаемым лицом отвечает: - Попросил оформить отказ на свой номер. – С таким непроницаемым, что на скулах проступил призрак румянца. - Хорошо, – рассеянно отзываюсь я.       Все равно сам хотел это сделать – теперь одной заботой меньше.       На улице было морозно и солнечно – хорошо не забыл взять солнцезащитные очки с собой. Я делаю глубокий вдох зимнего воздуха, забыв о поврежденных ребрах – они незамедлительно напоминают о себе острым спазмом до заслезившихся глаз. - Эдвард? – Хайдерих настороженно следил за тем, как я перевожу дыхание. - Здесь неподалеку есть отличный парк, – пыхчу я, промаргиваясь. – Идем. - Ты ориентируешься вслепую? – он изумленно изгибает светлые брови. – Или карту заранее посмотрел?       Развеселившись от его непривычно озадаченного выражения, я фыркаю: - Нет, я здесь уже был. Всего два раза, но я тогда изрядно нагулялся. Основные маршруты запомнились, наверное, на всю жизнь.       Я осекаюсь, вспомнив, с кем сюда приезжал.       Хайдерих не выпытывает, только ненадолго задерживает на мне изучающий взгляд. - Мы были здесь с Ником, оба раза по рабочим вопросам, и оба раза влипали в истории, – я очень тщательно вымериваю интонации, не позволив голосу дрогнуть. - Драка? - Как ты догадался?       Я невесело хмыкаю и растираю покрасневшие от холода щеки: - У нас возник спор: Комеручи, упрямый как баран, доказывал мне, что я не перепью его, я доказывал обратное. Мы заявились в ближайший бар, полные решимости если не перепить друг друга, то хотя бы морально изничтожить, в идеале – отдубасить друг друга со всей душевностью.       Представив, как все это звучало со стороны для Хайдериха, я качаю головой: - У нас были чертовски специфичные отношения.       Удивительно, как за столько лет мы с Ником, в конечном итоге, так и не поколотили друг друга. Может, тогда бы какие-то вопросы разрешились бы, а не тянулись до сих пор проржавевшим тросом. - Мало кому удается поддерживать отношения прямо и открыто, - мягко отвечает Хайдерих, отводя от меня потеплевший взгляд, - на это нужно куда больше сил.       За очками с зеркальным покрытием оказывается очень удобно исподтишка наблюдать за Хайдерихом и не быть пойманным. Но не удивлюсь, если со всем своим внушительным списком способностей он умеет смотреть и сквозь зеркальное покрытие. - Так вот, - я возвращаюсь к теме, - мы заявились в этот бар, дали бармену добро на любой уровень алкогольного бесчинства, и где-то на середине пути «изничтожения» друг друга я вижу, что на нас покосился кто-то из местных.       Хайдерих кивает так, будто другого от меня и не ждал: - В вашем духе, господин. - Я не смог усидеть! – ершисто парирую я. – Мне показалось, что у них какие-то проблемы - пялились так, что явно хотели поделиться своими мыслями на наш счет.       Я с удовольствием слышу приглушенный смех Хайдериха и ухмыляюсь: - А потом Ник решил, что ему тоже показалось. Мы добили оставшуюся выпивку, я держу Ника – он держит меня, мы подходим к местным и любезно, повторюсь – любезно, уточняем, есть ли у уважаемых господ какие-то проблемы?       Ник, даже будучи в стельку пьяным, умудрялся выглядеть как истинный джентльмен в своем броском костюме и шляпе, съехавшей набок. Поочередно указывая на местных вытянутым указательным, он очень четко и медленно выговаривал каждое слово, как будто говорил с отстающими в развитии: «Господа, какие-то проблемы?».       Вспомнив, как он медленно моргал, пытаясь сфокусироваться на онемевших от внезапного наезда людей, я невольно смеюсь громче и неловко поскальзываюсь на подледеневшем асфальте, взмахнув руками в воздухе.       Хайдерих мгновенно страхует, придерживает за локоть, качнув к себе. - Аккуратнее, – совершенно нейтрального говорит он, а мне отчетливо слышатся бархатные интонации в его голосе. - Не буду описывать, как мы нарывались, а нарывались мы так, будто были с ног до головы в спецуре. - Конкретно те местные, судя по всему, не жаловали приезжих? - Еще как! Вытолкали нас на улицу и теперь уже у нас выясняли, есть ли у нас проблемы!       Не сдержавшись, я смеюсь, как сейчас видя ту зиму, держащегося на честном слове Ника в расстегнутом пальто с меховым, присыпанным снегом воротником. Конец длинного шарфа сполз с его шеи и волочился по снегу. - Самое смешное было то, что в процессе выяснения, у кого из нас были чертовы проблемы, Ник внезапно заорал, что он устал от всего этого идиотизма. И благополучно сбежал из драки, потащив меня за собой.       Отсмеявшись, я оттираю уголки глаз: - Ну и ночка. Мы неслись прямо через этот парк, людей – никого, а за нами организованная погоня и проклятья на румынском! - Вы с ним говорили? – тихо спрашивает Хайдерих, когда я замолкаю и утыкаюсь взглядом под ноги.       Веселье уходит вместе с выдохом, оставив после себя горчащий привкус пустоты.       Мне не хватало его.       Как бы позорно ни было признавать это, но со временем – месяц, полгода, год, годы – несмотря на мое упрямство, несмотря на гордость и незакрытые счета между мной и Комеручи… - Говорили. Ничего общего с нормальным разговором. – Я не договариваю и отмахиваюсь.       Мы оба друг друга стоим.       Знать бы, как Франческ с ним общается. У Ника даже голос меняется, когда я в разговоре упоминаю своего механика.       Хайдерих мягко кладет ладонь мне на локоть: - Скажи.       Я с досады цокаю языком: - Не знаю. Не понимаю его больше. Раньше понимал. Теперь – нет. - Так можно охарактеризовать практически все длительные отношения. Люди меняются, вместе с ними их ценности, мировоззрение, цели. - Знаю, – сухо отвечаю я. – Сам виноват.       Сам виноват. Давно надо было это озвучить и признать. - Отчего ты сделал такой вывод?       Странное дело. Такой простой вопрос.       Если бы Аджи, или Франческ из меня выпытывали подробности застаревшего конфликта с Ником, я бы благополучно отмолчался, как делал не раз за многие годы.       С Хайдерихом было иначе. С ним рефлекс уходить в оборону стал отказывать.       Я задумчиво смотрю на заснеженные деревья, на проходящих мимо чужих людей: - Он потерял дочь, Фозу. Когда она умерла, я не был с ним рядом.       Наш последний «близкий» разговор без притворств я проматывал в голове регулярно раз в два месяца, опрокидывая в себя рокс за роксом.       Ник с бешенством в горящих глазах, сметает со стола вещи, швыряет в стену позади меня рокс с недопитым виски, следом бутылку.       Я запоздало отшатываюсь, уклоняюсь от брызнувшего крошева: - Ник! Уймись! Возьми себя в руки!       Он подскакивает ко мне, хватает за ворот рубашки, заглядывает остекленевшими глазами в мои: - Зачем ты пришел, Эд? – сипло шипит он и безумно смеется, подтягивая меня ближе. – Зачем, а? Посмотреть, как я «справляюсь»? Увидеть, что я не такой, как ты?! Увидел? Нравится?       Я хватаюсь за его запястья, усилием отрываю от себя: - Ты еле на ногах стоишь, сколько ты выпил уже? Сколько времени уже прошло? Ты хоть что-то ешь? Посмотри на себя!       Он смотрит на меня, будто впервые увидел вживую, а затем разражается взрывом жесткого хохота. Запрокинув голову, выставив обросший подбородок, он смеялся до рези в покрасневших глазах. - Пошел ты! – он отпихивает меня ударом в плечо, отшвыривает назад, бьет стиснутым кулаком в грудь. – Пошел ты! Не желаю слушать это от того, кто только и думает о том, как счеты с жизнью свести, если не найдет брата живым! Двуличный сукин сын! Упертый ублюдок! Пошел ты! Ненавижу!       Я скриплю зубами от оглушительного крика фантома прошлого. - Я не смог убедить его, что жизнь стоит себя, - тише продолжаю я, - как я мог убедить его, если и сам не верил в то, что говорил? - Не верил? А сейчас?       Я не отвечаю – слова внезапно разом кончились.       Хайдерих аккуратно сплетает свои пальцы с моими, прячет в свой карман. - Эдвард, - он тепло сжимает мою ладонь, - как-нибудь расскажи мне еще что-нибудь. - Например? - Что-нибудь. Неважно. Что-то из твоей жизни. История с баром мне понравилась. - Неужели? - Честно. - Как-нибудь, - соглашаюсь я, чувствуя, как солнечном сплетении расходится узел. - Знаешь, - внезапно начинает он, - я уже очень давно хочу пригласить тебя в Мюнхен.       Я резко останавливаюсь: - Куда?       Он так же останавливается, уголки рта неуверенно приподнимаются: - В Мюнхен, Эдвард. Это Германия. - Я знаю, где это, - беззлобно огрызаюсь я, - но это твой дом! - Так и есть. Я родился там. – Он нечитаемо прищуривается. – Тебя смущает, что это мой дом?       Окончательно сбитый с толку, я растерянно спрашиваю: - Зачем? - Хочу пригласить тебя в свой дом, конечно же, – поясняет он голосом, полным ласковой снисходительности. – Ты согласен? – и тянет меня за собой, заставляя продолжить идти.       Я озадаченно перевариваю неожиданное предложение. - Ладно. Только здесь закончим и вернемся, – поспешно добавляю я. - Разумеется, – отзывается он, коротко погладив мои пальцы у себя в кармане. - Заодно покажу тебе бары в Мюнхене. - Это предупреждение? - Нет, что ты, – он сдержанно улыбается. – У нас к приезжим более спокойное отношение. – Но все равно нужно быть осторожнее. Ты знал, что практически во всех крупных барах Германии висит предостерегающая табличка? - и хитро косится на меня. - «Watch your drink»? - Или так, - Хайдерих озвучивает фразу на немецком.       Этот язык мне определенно нравился больше, когда на нем говорил Хайдерих.       Я мог более-менее объясниться на немецком, понимал на слух, но свободно не владел. - Если я и пойду куда-то, то только с тобой. Не думаю, что с тобой мне нужно беспокоиться о таких мелочах. – Я беспечно пожимаю плечами.       Хайдерих прикрывает глаза от моей фразы, спрятав в уголках глаз улыбку.       На обратном пути у входа в отель нас перехватывает Лэр. Еще издалека увидев Агияру, Хайдерих выпустил из кармана мою руку, занял позицию за моим плечом. - Какие новости? – обращаюсь я к Лэру, переходя сразу к делу.       Не просто так он стоял здесь и караулил. Значит – появилась новая информация. - Завтра на экскурсию, желательно около полудня, – лениво растягивая слова, он всем своим видом пытался скрыть едва уловимую нервозность. - Замок Бран? – уточняю я.       Кроме замков, здесь много куда можно было сходить на «экскурсию» - водоемы, шахты, парки. Но касательно Трансильвании у Оракула были крайне точные указания – следы Цепеша.       Тот утвердительно отвечает с довольной ухмылкой: - Займешься культурным просвещением, пока я… эй! – раздраженно прикрикивает он, когда в него врезается какой-то мужчина, шедший под руку с сухонькой дамой. Обоим где-то около пятидесяти, опрятно одетые.       Они тут же с возмущением накидываются на Лэра, тот было ввязывается в перепалку, но, плюнув, быстро сдается, лишь бы отделаться от них поскорее.       Напружинившийся Хайдерих одним шагом встает впереди меня, ненавязчиво оттесняет назад, переводит взгляд на Лэра, на даму, которая запальчиво выпытывала у того, местный ли он. Хайдерих приподнимает руку на уровень ребер, где под пальто была пристегнута кобура с пистолетом.       Обычный конфликт на пустом месте с местными. Ни к чему крайние меры.       Я уже дотрагиваюсь до его руки, чтобы успокоить, как оглушающий звон разлетающегося фонаря прямо над моей головой вспарывает воздух. Люди вокруг с пронзительными криками бросаются врассыпную.       Хайдерих одним звериным движением круто разворачивается ко мне, впивается железным хватом, пригибая и заслоняя собой. Он отшвыривает меня в сторону припаркованного внедорожника, нависает сверху, бросает на пригнувшегося рядом Лэра быстрый взгляд, дергает подбородком в сторону здания, наискосок от отеля.       Агияра отрывисто кивает и исчезает из поля зрения, хрустнув стеклом на асфальте.       Хайдерих прижимает мою ладонь к своей груди, крепко стискивает: - В порядке?       Я поспешно снимаю очки и утвердительно киваю.