Keep Out

      Паспорт, телефон, ключи, бумажник, перчатки, запасные перчатки, сигареты, зажигалка. Мысленно сверившись со списком необходимого, я вкладываю пистолет в кобуру-оперативку.       Занеся руку над документами на автомейл, я останавливаюсь.       В аэропорте возникли некоторые проблемы, когда арочный металлодетектор завизжал как бешеный, стоило мне сделать шаг сквозь него. Безопасник недоверчиво ознакомился с выпиской о «протезе», изучил её вдоль и поперек несколько раз, лично проверил стальную руку и только потом пропустил.       Не представляю, как Лэр осуществил ввоз всего нашего оружия - явно не через интроскоп. Нику было бы куда с руки управляться с чистильщиком – если я правильно понял его намёки в прошлом, у него у самого имелся такой в подчинении.       Франческ много раз настоятельно рекомендовал, чтобы я не светил автомейлом, точнее – «его полной функциональностью, работоспособностью и универсальностью».       Сказал бы уж прямо: не маячь инновационной разработкой, не согласованной с правительством.       Лучший выход из ситуации, с учетом моих регулярных поездок – прикидываться, что это обычный протез, стилизованный под сталь, а для того, чтобы отключить связь с нервами, достаточно просто отсоединить несколько трубок во внутреннем отсеке подмышкой. Подключать проводку обратно необходимо было не ранее, чем через час, лучше через три. Но как показала авария – я не зря поторопился.       Возможность временной и неполной отстыковки удобна на контрольных пунктах досмотра, будь то вокзал или аэропорт, и, что еще удобнее – минимальный риск утомительных ситуаций в виде обмороков и приступов тошноты.       У Хайдериха было неописуемое лицо, когда я с видом уличного фокусника отключил связку с нервами и, криво посмеиваясь над ним, неуклюже направился к арочному металлодетектору. - Просто испугался, что вы что-то повредили, господин Эдвард, – оправдывался он в зале ожидания, натянув самое непроницаемое выражение, какое только мог.       Пересилив желание поиздеваться над ним еще немного, я объяснил, что к чему. - Слова господина Франческа звучат разумно, – отреагировал Хайдерих. Но автомейл на всякий случай ощупал, удостоверяясь, что тот в порядке.       Смотреть, как его пальцы пробегаются по стальной ладони, запястью, пластине с внутренней стороны, одновременно успокаивало и нервировало.                     Работа Франческа воплотилась безупречной - надежной и безумно дорогостоящей. Я за голову схватился, когда много лет назад тот озвучил предполагаемый ценник: - И ты еще не взял с меня ни копейки?! За всё это время! - Ну да, - растерянно отозвался он, - а что, предполагается платить за душу? - Не за душу, а за вложенный труд и потраченное время! – тогда у меня было своих дел по горло, я даже не задумывался о том, чего стоило Франческу изготовить автомейл, довести его до совершенства.       Франческ беспечно отмахнулся: - За дальнейший апгрейд буду брать, раз тебе так надо. - А если б я не спросил? Так бы и продолжил молча работать за просто так? – не унимался я.       Он снял очки, протер полой халата заляпанные отпечатками пальцев стекла: - Конечно. Но ты же не успокоишься, пока я не начну брать деньги? – и безнадежно улыбнулся.       Я ненавидел, когда он так улыбался. Искренне и вместе с тем – безжалостно.       Тема денег для него всегда была крайне нежелательной темой. - Не успокоюсь, – твердо заверил я его, показательно выдвинув челюсть для большей убедительности.       Франческ дотошно пытался объяснить малолетнему мне, что так быстро, как я хотел – а я хотел прямо сейчас – поставить автомейл не получится. Существовало множество нюансов, которые необходимо было учесть: тканям необходимо время для сращивания, должен пройти определенный период, прежде чем он начнет внедрять в живую плоть сталь, начиненную незапатентованной начинкой. Мне было глубоко наплевать, даже если бы я взорвался во время операции.       До первого курса включительно я жил с обычным протезом, на втором курсе Франческ собрал самый первый прототип автомейла, отличающийся от протеза только материалом.       Когда мне исполнилось двадцать, Франческ назначил дату стыковки с полноценным автомейлом – первая стальная рука, которая должна была стать частью меня. Я грязно матерился, когда он сообщил: обезболивающего не будет. Или по живому, или ждем еще три месяца, пока он будет дорабатывать процедуру состыковки, а лучше год.       У меня не было ни года, ни трех месяцев.       Франческ тщательно готовился в назначенный день, до синюшно побелевших скул нервничал, боялся, наверное, больше моего.       Я ухватился за край его халата – меня прошибал холодный липкий пот от неизвестности – и сказал: - Делай что должен. Никому больше это не под силу.       Самая первая состыковка запомнилась на всю жизнь. Три этапа – предварительная подготовка посадочного места, доводка, сочленение – врезались клеймом во все следующие жизни. Я до сих пор был уверен, что если следующая жизнь существует – в ней я останусь таким же калекой.       Франческ резко подтянул фиксирующие ремни, втолкнул между моих зубов валик: - Чтоб язык не прокусил.       Сокрушительный, выламывающий собственное «я» наизнанку взрыв во всем теле выжег финальный росчерк клейма в душе. Организм принял в себя всё до последнего - сознание осталось со мной до самого конца.       Жесткая решимость, с которой я доказывал Франческу, что готов, что справлюсь, залила багрово-золотым сбоящий рассудок.       Ему было хуже.       Ему было страшнее.       Он остался в том доме.       В отличие от меня, кто спасся, ценой жизни, которую поклялся перед мамой защищать. Если бы я смог, если бы он меня не оттолкнул тогда, я бы отдал и вторую руку, обе ноги, только бы он смог сбежать вместе со мной.       Сжав бескровные губы, Франческ сверялся с подключенными мониторами, близоруко щурился от пота, скатывающегося со лба. Его птичья прохладная ладонь лежала на моем темени, узловатые пальцы не вздрагивали, когда я, запрокинув голову, орал в яркий свет хирургической лампы.       Безумный механик.       Тот, кто вытащил меня с края, расплатившись за это душой, самим собой.       После состыковки он уже не был прежним. Или, быть может, Франческ всегда был таким.       Тремор левой руки – как эхо операции над правой – прошел через полтора месяца. Организм и мозги отказывались принимать сталь в плоти.       Я смеялся над собой, когда не мог нормально использовать стальную руку.       Я ненавидел себя за то, что не мог адаптироваться к чужеродному куску, который должен был – обязан был – стать частью меня.       Именно с того момента Франческ стал наседать на меня с темой еды. Каждый день, на протяжении следующего года, как триггер, который от любого другого человека воспринимался ударом под дых: «Ты должен нормально питаться. Твой организм все еще растет, твоё тело покалечено, ты пережил то, что люди видят только на войне. Пожалуйста, Эдвард».       Франческ винил себя в том, что опоздал с разработкой автомейла. Ведь будь я ребенком – кто знает, быть может, я бы перенес состыковку легче.       Скрипя зубами, я не стал спорить и был вынужден привыкать есть в столовой на территории университета. К тому времени все, кто меня доставал во время учебы, уже ходили с вправленным либо носом, либо руками. На косые взгляды и шепотки за спиной я с хладнокровием плевал.       Вид в те годы у меня был – краше в гроб кладут.       Хайдерих продолжал прослеживать контуры стального запястья. Я же – смотрел на его руки: длинные пальцы, выточенные костяшки, идеальной формы ногти, крепкие запястья. Кисти, будто вырезанные из белого дерева вдохновлённым мастером.       У самого меня пальцы были средней длины, ладонь не так выразительно очерчена, большой палец непропорционально шире.       Пока я украдкой сравнивал наши руки, Хайдерих заметил, как я неслышно вздохнул. И сразу спросил, о чем я думаю.       Я нашелся не сразу – слишком внезапно он поймал мои мысли. Оставалось только надеяться, что в будущем выработается иммунитет на то, как иногда ему удавалось точно прочитать меня.       Когда я поделился, о чем думаю, он прикрыл глаза, позволил проскользнуть теплой улыбке по уголкам рта: - У тебя прекрасные руки, Эдвард. – И погладил по запястью, левому.       Забрав мою ладонь своей, он провел по косточке большого пальца, сместился обратно на запястье и плотно обхватил. Крепко сжав.       Теперь, после всего, что произошло за минувшие дни, этот показательный жест многое объяснил. Да что там, многое – много больше, чем я понимал еще осенью.       Я решаю взять документы на автомейл с собой. Они подтверждают назначение, ограниченную подвижность, безопасность. В случае проблем на входе в замок – пригодятся. Я задумчиво верчу в руках два конверта: один от Лэра, с информацией о Хане, второй – с фотографиями и запиской-предостережением. - Господин? Вы готовы? – негромко зовет Хайдерих, заходя в номер.       Возьму оба.       Хайдерих окидывает меня отсутствующим взглядом и выдает: - Отлично выглядишь.       Я недоверчиво взглядываю на него, залезаю в высокие ботинки: - Расценивать это как сарказм? – ничего необычного. Джинсы, водолазка, вместо жилета - стандартный темно-синий пиджак с подкладкой, которая очень кстати к кобуре. - Вовсе нет. Как комплимент. – С отчетливой улыбкой в голосе отвечает он. Затем снимает с вешалки моё пальто и разворачивает ко мне внутренней стороной.       Я шумно выдыхаю носом, но покорно встаю к нему спиной, засовываю руки в предложенное пальто: - Осторожнее, не то привыкну. - Привыкай, – отзывается он.       Дождавшись, когда я повернусь к нему лицом, Хайдерих наклоняется. - К этому тоже привыкать? – уточняю я, оторвавшись спустя короткий поцелуй. - Я не допущу этого.       И снова эта улыбка одним голосом!       Я обматываю горло шарфом, надеваю перчатки, и мы выходим из номера.       В другом конце коридора я вижу спину бесшумно уходящего Лэра.       Его черные волосы были затянуты в гладкий короткий хвост, на затылке – резинка от маски для лица, вся одежда неприметная, одноцветная, она будто позволяла сливаться с окружением, неизменная серебренная цепь через бедро отсутствовала. Обе ладони плотно затянуты в черную кожу перчаток. В правой он нес вытянутой формы кейс. - Нам помешали, – ожесточенно бросает Агияра, бешено расхаживая передо мной, - четверо в спецуре - повылазили как подснежники, и он сбежал!       Я перестукиваю пальцами по локтю, вытягивая сигарету в несколько затяжек: - Вместе с ним? Страховали?       Он отрывисто мотает головой: - Вряд ли. Скорее, за ним и охотились. А меня – сперва как приятным бонусом оформить. - Точнее, – я морщусь от его несвязного потока слов.       Он очень неприятно скалится: - Не просчитали, что я доберусь до снайпера быстрее. - Убрать его было важнее? – проясняю я, беря следующую сигарету. - Я так понял, решили, что он куда опаснее меня, - брезгливо говорит Лэр, заводясь по новой, - какой-то сопляк! Руки все обмотанные, боксер недоделанный! - Лэр, - обрываю я, - дальше. - Я не успел войти с ним в контакт, никаких опознавательных знаков – весь закрытый с головы до ног. Только я подошел, как меня начали обстреливать. Сученыш отлично ориентируется, верткий, как я пять лет назад, видел бы ты! - Увидел. Если бы ты притащил его сюда, - я наглядно стучу ботинком по асфальту, - ко мне. Чтобы я лично познакомился с тем, кто умом поехал и настреливает в меня. Как у тебя там с глазами? Мне в следующий раз, когда я выйду из отеля, ждать сюрпризов или как?       Агияра набычивается. То, что он собирался сказать, явно скоблило его самолюбие: - Настреливает не просто так. - То есть?       Он принимается снова хаотично мерить шагами пространство передо мной: - Снайпер долго просидел на крыше. Крысеныш выжидал с самого момента, как ты и твой Цербер вышли из отеля. - Мог он там просидеть несколько дней? - Я бы узнал. Нет, только в этот промежуток времени, – твердо отсекает он.       Сбив пепел с сигареты, я смотрю перед собой: - Не складывается. Для чего было столько ждать, а потом стрелять? В холостую, к тому же демонстративно. - Выясню, – ёмко отзывается Лэр.       Он косится на то, как я докуриваю вторую сигарету, скользит отточенным взглядом по моему лицу: - Как девчонка? У тебя неплохо поставленный удар, прямо глаз порадовал!       Я останавливаю руку, забыв сделать затяжку. Переведя на Агияру нехороший взгляд, я по слогам цежу: - Я не приказывал пасти меня.       Он вздергивает угольно-черную бровь: - Не усложняй мне работу. Твой Цербер первый с моих костей мясо примется сдирать, если будешь продолжать гулять по ночам в одиночестве.       Агияра нахально ухмыляется во весь рот – как у него мышцы еще не скосило судорогой – и ловко уворачивается от пинка. - Ладно-ладно, не горячись, босс. Пока не забыл. У тебя есть поручения для Вебера? – он тщательно отступает на безопасное расстояние. - Лэр, - очень душевно начинаю я, - если тебе нужен кто-то из моих людей – так и говори.       Он знакомо подбирается от моего тона, искоса бросив сузившийся взгляд на стальную ладонь, закрытую перчаткой: - Понял я, понял. Короче. Он мне нужен на завтра, когда ты поедешь в Бран.       Коротко помявшись, он добавляет с откровенным неудовольствием: - Могу я его взять?       Я изучающе смотрю на него, выдыхаю синеватый дым: - Хорошо.       Он неуловимо меняется в лице, когда я отворачиваюсь, чтобы проверить время в телефоне.       На что он там уставился?       Я тушу сигарету и щелкаю пальцами перед лицом Лэра: - Приём? - Кто это сделал?       Агияра смотрел на мою челюсть, туда, где ворот водолазки только до половины закрывал заплывшую лиловым метку с четкими следами зубов.       Ерунда, только выглядит так страшно и уже совсем не болело.       Я с запоздалой досадой вспоминаю, что забыл накинуть шарф – когда Лэр сбросил сообщение, я не стал полностью одеваться, только пальто накинул, проигнорировав выразительный взгляд Хайдериха.       Сам ходит без шарфа, а за мной следит.       Я упираюсь в Лэра обмеривающим взглядом, подступаю на один шаг, затем еще на один. Тяжеловесно положив стальную ладонь ему на плечо, я медленно сжимаю пальцы, заставив его опустить лицо ко мне.       Глядя в его узкие темно-зеленые глаза, я вкрадчиво проговариваю: - Это не твоё дело. Не вынуждай меня повторять это дважды.       Хайдерих закрывает за мной дверь такси, огибает машину и садится рядом на заднее. С железной невозмутимостью он кладет между нами бумажный пакет, выкладывает его содержимое: бутылка минералки, два многослойных бутерброда, пара одноразовых вилок и пластиковая коробочка с прозрачной крышкой, внутри – нарезанные кубики то ли яблока, то ли дыни. - Это еще что такое? – спрашиваю я чисто для проформы, уже зная последующий ответ.       Водитель отъезжает с парковки, бросает в зеркало заднего вида косой взгляд на моё живописное лицо.       Зашитый лоб после аварии, красочные синяки после драки в ночном переулке, последствия от закрытия конфликта с Хайдерихом – было на что посмотреть.       Так пялится, будто впервые увидел разукрашенного человека. На дорогу бы лучше так пялился. - Обед. – Хайдерих хладнокровно подкладывает мне под руку бумажные салфетки. - В меня всё это не влезет. – Да и не привык я есть в машине, на ходу.       Варварство какое-то. - Я помогу тебе, – церемонно обещает он, зашуршав упаковкой первого бутерброда. - А это что? – я принимаю протянутый бутерброд и показываю на коробочку с прозрачной крышкой. - Груша. Ты не любишь груши?       Если вспомнить, что при каждом удобном моменте он нарезал фруктовый салат, то, кажется, я теперь уже любые фрукты люблю. - Люблю, – невнятно отзываюсь я, жуя.       Он принимается за свой бутерброд, случайно задевает меня локтем и тут же отодвигается. Ненамного, но достаточно, чтобы ощутить намек на черту.       Так. Я думал, мы решили этот вопрос.       Ладно же.       Я открываю минералку, запиваю. Демонстративно придвинувшись к Хайдериху, я вытягиваю из его бутерброда пару листьев салата, вплотную притираясь локтем.       Он поспешно придерживает хлебные слои, чтобы те не развалились от учиненного воровства: - Сыр еще есть. Будешь? - Угу, давай. – Я вытаскиваю вслед за листьями оранжевый прямоугольник плавленного сыра.       На этот раз Хайдерих не отодвигается. Он смеющимися глазами следил за тем, как я отправляю сыр в рот.       Его согнутые костяшки легким движением прошлись по моей щеке. - Тут салфетка есть, если ты не заметил, – бормочу я, не отвлекаясь от еды. - Ешь, не отвлекайся. Не то подавишься.       Уши невольно теплеют от бархатных, совершенно отличных от нейтральных, интонаций.       Я оперативно переключаю внимание на еду.       Перед выходом, Хайдерих предупредил, что дорога предстояла недолгая – всего пара часов, но медленная и в гору.       Я отмахнулся – серпантины и крутые подъемы я переносил нормально, меня не укачивало. Он сосредоточенно принял к сведению поступившую информацию.       И вот, даже в дороге, не упустил возможности впихнуть в меня еду. Еще месяц регулярного откармливания, и придется менять гардероб, честное слово.       Я накалываю вилкой оказавшиеся неожиданно сладкими зернистые кубики груши, протягиваю Хайдериху вторую вилку.       Не одному же мне все есть.       Сам не замечаю как, но они уходят влёт. То ли дорога так влияла, то ли то, как светлело лицо Хайдериха каждый раз, когда я тянулся вилкой к пластиковой коробочке.       От души зевнув, я вытираю руки салфеткой. - Наелся? - А ты? - Отвечать вопросом на вопрос – дурной тон. - Ты невыносим, – ворчливо уведомляю я. Голова сама клонится к плечу Хайдериха. - Когда-нибудь я лопну, так и знай. Будешь ты виноват. - Со всей серьезностью приму последствия, господин.       Еще и подшучивает.       Хайдерих собирает пустые упаковки в бумажный пакет, убирает его в ноги и расслабленно откидывается, позволяя мне удобнее устроиться у него на плече.       Широкая ладонь накрывает мою левую, мягко сжимается: - Поспи. Ехать еще около часа.       Я смотрю на облепленные снегом боковые стекла: дворники мерно ходят по лобовому, счищают крупные хлопья. В салоне играла ненавязчивая музыка. - Хайдерих, - тихо зову я, не отрываясь виском от его плеча.       Он наклоняется, мажет губами по лбу: - Да? - Что, если нас ждут? - Мы подготовились. - Что, если… и они подготовились? Заранее. - Что ты имеешь в виду?       Несколько спасительных секунд я молчу, затем подлезаю в расстегнутое пальто, вынимаю из внутреннего кармана пиджака конверт с предупреждением. И вкладываю его в дрогнувшую ладонь Хайдериха.       Он достает записку, фотографии одну за другой. До меня доносится приглушенный, сдавленный вдох. - Как давно ты это получил? – Хайдерих медленно перекладывал снимки, переворачивал каждый, ища дополнительную информацию. - Сразу после встречи с Ником, в том же ресторане. – Я резко отвожу взгляд от глянцевых фотографий.       Я видел только первую. Решимости взглянуть на остальные так и не нашел в себе. - Джейм прочесал всю прилегающую территорию, записи с камер. Ни хвостов, ни зацепок, кто мог быть курьером и от кого. Нужно было сразу тебе сказать, – признаюсь я глухо.       Хайдерих пристально рассматривает почерк на записке, слегка прищуривается: - Ничего. Думаю, Лэр об этом уже знает. Мимо него ничего не пройдет. Особенно если это неопознанный контакт с посланием.       Я сжимаю губы, съезжаю виском ниже по плечу Хайдериха.       Хорошо, что моего лица не видно.       Я в глаза тебе посмотреть сейчас не смогу.       Только-только закрыли тему с обязанностями действующего телохранителя, с осени мне талдычишь, что я создаю препятствия твоей работе. - Эдвард? - Он и знает, – практически беззвучно подтверждаю я. Длинные пальцы безотчетно сминают край бликующего фото.       До перелета это было только моим делом. Я планировал сам с этим разобрался.       Хайдерих молча убирает фотографии с запиской обратно в конверт, экономным движением приглаживает его, затем спокойно осведомляется: - Мне нужно знать что-то еще?       Телохранитель обязан знать о любой входящей информации – чем больше и подробнее объем сведений, тем ниже вероятность непредвиденных обстоятельств, тем ниже риск для жизни контрактника.       Работа чистильщика – опережать время, не задавая лишних вопросов.       Совсем не удивлюсь, если Хайдерих осведомлен о моем приказе Агияре копать под Хана. Но даже если и так, лучше он услышит это от меня, чем в очередной колкой насмешке Лэра.       Я отрицательно качаю головой, безотчетно подлезаю рукой под локоть Хайдериха, обхватывая. - Эдвард, - он успокаивающе дотрагивается до стальной кисти, - не беспокойся об этом. Теперь я знаю, и этого вполне достаточно. - Думаешь, это предупреждение? - Вполне может быть и угрозой. Истолковать можно по-разному. Даже если о нашем приезде знают, Лэр позаботится о запасном плане. Он что-нибудь говорил тебе вчера? – он возвращает мне конверт, который я сразу убираю обратно во внутренний карман обратно. - Помимо того, что выяснит о намерениях снайпера – ему нужен Вебер на сегодня. Как думаешь, для чего он ему понадобился?       Кай и Лэр оба старались обходить друг друга стороной, точнее – первый не придавал значения существованию второго, в то время как второй тщательно минимизировал возможное взаимодействие.       Была ли причина столь ограниченного контактирования в отношениях Ткача с Иарэн или в чем-то другом – я так и не разобрался. - Хм. Для консультации. - Ты серьезно? - Почему бы и нет. У Кая опыта больше в некоторых вопросах.       Оказывается, и в таких специальностях нужна консультация. - Звучит невероятно дико, – признаюсь я.       Хайдерих отзывается коротким смешком: - Кай был не в восторге, но не подчиняться приказам не его профиль.       Помявшись, я все же озвучиваю вопрос, предчувствуя, что ответ мне не понравится: - И… в каком вопросе Лэру необходимо стороннее экспертное мнение?       Тут Хайдерих неожиданно фыркает, отчего я выпрямляюсь, оторвавшись виском от его плеча: - Что?       Он старательно сдерживает тихий смех: - Извини. Просто я каждый раз удивляюсь твоей политкорректности и дипломатичности. Ты как будто нарочно цензуришь существование Лэра. - Да ну тебя! – пристыженный словами Хайдериха, я отодвигаюсь. – Как еще это спрашивать? Не напрямую же! - Я не спорю, честное слово. – Он делает попытку вернуть мою руку на свой локоть.       Конечно. Нет уж.       Как только совести хватает издеваться. Не работал я никогда с чистильщиками, что мне теперь! - Эдвард, прошу тебя, - он прикусывает губу, усилием придавая лицу нейтральное выражение, подначивающее веселье выдают только собравшиеся морщинки в уголках глаз, - верни как было.       Я несколько секунд сверлю его возмущенным взглядом.       Хайдерих дисциплинированно приподнимает локоть и опускает ресницы.       Ладно.       Я хмуро обхватываю его обратно: - Тогда что это было? Сарказм? - Ни в коем случае. Я правда восхищаюсь твоим стилем, – серьезно заверяет он. И на всякий случай прижимает руку, которую я обхватил, плотнее к себе. - Как скажешь, – неласково бурчу я.       Я натыкаюсь на сузившийся взгляд водителя в зеркале заднего вида.       Не нравится мне, как часто и пристально он пялился то на меня, то на Хайдериха.       Хайдерих, судя по всему, тоже заметил проявление излишнего внимания – он неуловимо подбирается. - Так в каких вопросах Лэру необходима консультация? – напоминаю я. - Точно могу сказать, что это никак не связанно с его прямыми обязанностями. - Прикрытие? - Вероятнее всего. Дополнительная пара отточенных глаз. – Хайдерих сканирующе разглядывал молчаливого водителя: его одежду, внешность, руки на оплетке руля. - Он считает, что не справится один – поэтому он обратился за помощью?       Хайдерих поворачивает ко мне голову, скептично выгибает бровь: - Эдвард, ты беспокоишься о нём?       В Штабе до меня доходили кое-какие слухи.       С горем пополам я вытянул из Джейма причину скверного отношения к моему чистильщику. Она была банальной до смешного: дурное влияние, грязные руки.       Моих людей нервировало присутствие Лэра – неясный человек, в реестре не числится, возможно имеет связи с военными, возможно со стороны. Возможно – промывает мне мозги. И использует для этого не самые порядочные методы.       Слухи еще с начала времен обладали способностью разрастаться до невообразимых размеров. Они могли развязывать войны по щелчку пальцев.       Аджи на сбой в своей паутине отреагировал меланхолично-поверхностно: пускай болтают, за болтовню денег не берут, он же постарается выжать из них максимум. Если людям проще спускать всех собак на Агияру – что ж. Из этого тоже можно извлечь определенную выгоду. - Не сказал бы, что именно беспокоюсь, – отвечаю я не сразу.       Хайдерих заглядывает мне в глаза, фокусируя внимание на себе: - Постарайся запомнить, что я сейчас скажу. Хорошо?       Я невольно хмурюсь от его изменившегося тона. - Мне ты можешь сказать что угодно, - он понижает голос, - но для твоей же безопасности - в будущем, не спрашивай у Лэра подобное. Никогда. - О том, справится ли он один? – тише уточняю я. - Да, – Хайдерих предостерегающе сдавливает мою ладонь. – Каким бы ни был твой приказ, как бы ты ни оценивал своё задание, как бы ты ни сомневался в его успешном выполнении.       Он наклоняется, чтобы очень тихо, предостерегающе договорить: - Подорванное твоей неуверенностью доверие чистильщика обойдется очень дорого, Эдвард. - Оставайся здесь.       Я растерянно моргаю на выходящего из машины Хайдериха.       Он обходит такси, открывает дверь с моей стороны, непринужденно подставляет руку.       Опираясь о предложенную ладонь, я выбираюсь из салона.       Не пойму, для чего представление – обычно Хайдерих так делает, только когда сам за рулем. При этом он обходит машину спереди, а не сзади, как сейчас. - Прошу прощения, - наклонившись, он обращается к водителю, - мне показалось, у вас открылся багажник.       Тот угрюмо смотрит на приборную панель: - Приборка говорит, что всё в порядке. – Он не спешил отстегивать ремень безопасности. - Значит, и вправду показалось. Извините за беспокойство, у меня на днях так же электроника сбоила, ужасно намучился с ремонтом. – Хайдерих искусственно смеется, изображая поистине неподдельную неловкость.       Я пораженно уставляюсь на него, как сейчас увидев тот коридор в нашу первую встречу: Хайдерих протягивал мне испачканный конверт с точно таким же лицом-маской для чужих людей – вывереннной, отработанной до мельчайшей детали.       Я уже и забыл, каким иногда может быть это правильное лицо.       Водитель мерит Хайдериха непроницаемым взглядом, затем нехотя отстегивается: - Черт с ним, посмотрим, что там, - скрипуче тянет он, хлопнув дверью.       Хайдерих отходит в сторону, внимательно следит, как тот проверяет багажник, озадаченно пристукивает сверху кулаком: - Действительно, еще чуть-чуть – и открылся бы прямо в дороге!       Хайдерих протягивает подходящему водителю руку: - Рад был помочь! На всякий случай отгоните в сервис, у этой модели проблема с багажником – довольно частая болезнь. - Да уж. Вы не первый, кто мне это говорит. - Водитель нехотя принимает рукопожатие. – Что ж, всего доброго вам и вашему… другу. - Благодарю вас, взаимно.       Я застегиваю пальто, плотно обматываю горло шарфом. Глядя вслед отъезжающей машине, я спрашиваю у Хайдериха: - Зачем тебе понадобилось, чтобы он вышел из машины? – и опускаю взгляд.       В его руке было водительское удостоверение таксиста. - Решил поддаться подозрениям. - И каков результат? – я заглядываю в украденную пластиковую карточку: самое обычное имя, стаж десять лет, местный. - Я слегка параноик, – невесело улыбается он, откидывая карточку в снег.       Меньше чем за минуту он успел что-то сделать с багажником, одной фразой вытащить таксиста из машины, еще и выкрасть удостоверение. - Какие у тебя еще скрытые таланты? – нейтрально интересуюсь я.       Хайдерих смаргивает застывшую в зрачках тень: - Просто перестраховался.       Остановившись перед входом в замок, я опираюсь о колени, чтобы перевести дыхание. Вот и аукнулась мне моя работа в четырех стенах: кабинет да стрельбище. Погонится кто сейчас за мной – можно брать готовым.       А Хайдерих выглядел на зависть бодрым – скулы раскраснелись от ветра, в глазах – отчетливые смешинки.       Он пережидает, когда я отдышусь, и обходительно предлагает руку: - Еще немного.       Я с достоинством отказываюсь от помощи.       Еще чего не хватало. - Нам повезло, что сегодня здесь не так много туристов, - замечает он, следя за тем, как я разматываю на себе прилипший к взмокшей коже шарф. - А обычно их здесь много? - В парке практически всегда свободно, на территории замка чаще всего муравейник из туристов – было бы затруднительно пробираться сквозь толпу. - Что? – я останавливаю пальцы на верхней пуговице пальто. - Ничего, – доброжелательно отзывается он, отводя взгляд. Так доброжелательно, что я почти верю.       Я демонстративно упираюсь руками в бока, жду, безмолвно требуя ответ. - Ты простудишься.       Вот ты и попался.       Я решительно подхожу к нему и указываю на его голую шею: - Кто бы говорил! Сам вечно голый ходишь, а за мной следишь!       Он озадаченно уставляется на меня: - Мне нормально и так. - У тебя двойные стандарты! - Я хорошо переношу любые погодные условия, Эдвард. - Будешь спорить дальше - сниму и тебе отдам, – с угрозой обещаю я, и он поспешно замолкает.       Так-то лучше.       Я оббегаю взглядом снизу вверх внушительные, тронутые временем и огнем стены сохранившегося замка. - Здесь очень красивый парк, - негромко заговаривает Хайдерих, - с замерзшим озером. На обратном пути можем пройтись.       Он вроде бы намекал на прогулку, но таким тоном… - Ладно. Пройдемся, – сухо бросаю я. - Господин?       Еще и обращение это. Ну точно. - Тебе здесь не нравится, – прямо резюмирую я. - С чего вы взяли? - Скажи еще, что я не прав.       Он щурится от ветра, поворачивается к замку: - Слишком много навязчивой рекламы и бессмысленных упоминаний графа Дракулы. Он здесь и не жил толком. - Я не знал, - признаюсь я. – Значит, мы не по адресу? - Граф Дракула провел здесь всего одну ночь, остановившись после охоты. В отличие от книжного, реальный Влад славился куда большей прожорливостью к чужим страданиям и пыткам. Эдвард, - он вдруг поворачивается ко мне, - ты смотрел все фотографии?       Я неосознанно сглатываю от его мертвенно-спокойного голоса: - Только первую. - Позволишь озвучить? – оцепеняюще-бесцветно спрашивает он. - Лучше услышать, чем увидеть. – Я с трудом справляюсь с эмоциями. – Говори. - Воспроизведение излюбленного способа казни Цепеша, благодаря которому он получил свое прозвище. Влад Колосажатель.       Значит, на первой фотографии была подготовка. А на последующих…       Я стискиваю зубы, не сводя взгляд с самого высокого окна замка.       Лучше бы не знал.       Ни один человек не заслуживает подобного бесчестья. - Этот замок, - тише продолжает Хайдерих, - красив только снаружи – когда стоишь далеко и смотришь на него со стороны. Внутри бесконечные узкие темные лестницы, лабиринт из бесчисленных ходов, где очень легко потеряться, если не полагаться на направляющие ленты. Вместо этого душного, уродливого места, я бы предпочел любое другое. Здесь не на что смотреть. - Значит, ты уже был здесь? - Один раз и много лет назад, - уклончиво отвечает он. – Идем? Раньше начнем – раньше закончим.       Меньше чем за час мы обходим замок с выматывающими, плохо освещенными подъемами. Меня не отпускало давящее ощущение, что мне смотрят в спину – я нервно оборачивался несколько раз, напряженно вглядывался в черные тени под низким потолком.       Хайдерих бесстрастно объяснял, что это из-за того, что сооружение замка выстроено под оборонительный тип – вымотать, расшатать нервы и выдержку, сломить врага нагнетающей обстановкой, завести туда, откуда он не сможет выбраться и в итоге либо сойдет с ума, либо умрет от голода, если раньше не будет перехвачен хозяином замка.       Держась за стену в очередную передышку, я тихо матерился сквозь зубы, проклиная неровные ступени, которым не было конца.       Хайдерих только резонно обронил, зачем я голос понижаю – все равно людей вокруг нет, а так хоть душу отведу. И себе, и ему.       Отвратительный замок. Поганые внутренние комнаты – они так и вопили сырой пустотой и притянутой за уши исторической значимостью.       Выбравшись, наконец, наружу, я с облегчением закуриваю: - Ну и за каким чертом нам нужно было быть здесь? Культурное просвещение, мать его! - Просто так Лэр бы не стал убирать нас с территории отеля. Подождем, – спокойно резюмирует Хайдерих. А затем резко дергает меня к себе за предплечье, заводит вытянутую руку за мою спину, заслоняя от неловко оступившегося мужчины прямо за мной.       Мужчина запоздало отшатывается, слеповато щурится: - Ох, прошу прощения, молодые люди! Совсем под ноги не смотрю.       Я отвожу сигарету, отступаю ближе к Хайдериху: - Все в порядке. - Дорогой! – к нам спешит дама в возрасте. Он торопливо ловит мужа под руку: - Боже мой, не пугай меня так больше!       Я безразлично слушаю, как она продолжает ворчать на виновато сгорбившегося мужчину, делаю затяжку, неспешно выдыхаю дым в сторону.       Дама неодобрительно сверкает глазами в сторону сигареты.       Настроение необъяснимо портится. Неужели я настолько отвык от людей вне моего Штаба?       Мужчина вдруг рассматривает меня внимательнее, его глаза расширяются: - Это же вы! - Прошу прощения?       Хайдерих тем временем ненавязчиво оттесняет меня за свое плечо, увеличивая дистанцию между мной и пожилой парой. - Мы остановились в том же отеле, что и вы! – сумбурно объясняет мужчина. Он торопливо поворачивается к жене: - Дорогая, это же те молодые люди, с которыми мы столкнулись вчера! Помнишь?       Женщина поджимает рот, окаймленный морщинами: - Так и есть, Рудольф. Но если бы ты был внимательнее, мы бы не столкнулись во второй раз! Сколько раз я тебе говорила, что нужно заказать тебе подходящие очки?! Ты совсем меня не слушаешь! – она в раздражении притоптывает ногой в аккуратном полусапожке, отделанным мехом.        Мужчина натянуто смеется, обращается ко мне: - Прошу прощения за это. - Все в порядке, вы меня не задели, – я сдержанно киваю ему. - Ну что же, не будем отнимать у вас больше времени, - суетливо продолжает мужчина, заметив, как жена сверлит его выразительно-требовательным взглядом. – Если вдруг мы увидимся в отеле, надеюсь, в качестве извинения за мою неуклюжесть вы согласитесь присоединиться к нам за ужином! Ни в коем случае не настаиваю. - Благодарю за приглашение. Всего доброго, - отвечая, я натянуто выдерживаю нейтральный тон, и пожилая пара чинно уходит.       Я смотрю в их удаляющиеся спины и негромко говорю Хайдериху: - Что ты говорил о паранойе?       Он качает головой: - Лэр проверил их. Сразу, как только шумиха со снайпером улеглась. Они чисты, приехали сюда в отпуск, отметить семнадцатую годовщину. - Приезжие? Я думал, местные. У них очень чистое произношение. - Точно не местные.       Семнадцатая годовщина.       Что-то в этом числе было странное, не пойму только, что.       Может, постэффект от замка – всюду видится что-то, как будто в затылок дышат.       Убраться бы отсюда поскорей.       Гулять по парку с замерзшим озером уже не кажется заманчивой идеей, какой была полтора часа назад.       Не отрываясь от планшета, я отпиваю из рокса, набираю Аджи ответ на длиннющую стену текста. Он остался в Штабе за главного и ежедневно, с маниакальной щепетильностью и подробностями, отчитывался о происходящем в мое отсутствие.       В ресторане при отеле в это время наблюдалась практически идеальная безлюдность - редкий услужливый персонал не беспокоил чаще необходимого, негромкая музыка, приглушенное освещение.       Хайдерих занял привычное место за барной стойкой, держа входную зону и зал в поле зрения.       Лэр больше двух часов назад сбросил странное сообщение. Его витиеватую формулировку я не смог расшифровать и показал Хайдериху. Тот вчитался, чуть сдвинул брови: «Они едут обратно. За ними хвост – Ткач не уверен в этом, Лэр решил перестраховаться. Задержатся - будут сбрасывать».       Я откладываю планшет.       Вернувшись из замка, пока Хайдерих был в душе, я вскрыл конверт Агияры.       Информация была живописно скудной, но не менее ценной.       В прошлом, до знакомства с моим отцом, Маркус Хан владел детским приютом. Сам он был из приемной семьи – биологический родителей не знал, контактов не искал, после смерти приемных – сильно не горевал. Изрядно потратился на похороны и больше никогда не приезжал на их могилы.       Под его управлением приют стал известен по всей стране – многочисленные спонсоры вкладывали огромные средства в развитие и поддержку детей-сирот. Возраст подопечных Хана был строго от семи до одиннадцати лет, никаких подростков.       По официальным данным церкви, примкнувшей к поддержке приюта спустя три года после его открытия – все дети нашли свою семью и счастливо жили с новыми родителями.       По данным Лэра – ни один из них так и не покинул стен приюта. По крайней мере, целиком – кто-то был продан в другие страны, кто-то – на органы на черном рынке.       Я остановившимися глазами смотрел на последние строчки, приложенные редкие фотографии человека, чье лицо в моей памяти было искажено и подправлено временем.       Хан часто приезжал в наш дом, жал руку отца, целовал кончики пальцев мамы, заглядывался на моего младшего брата, будто примеривался. Отец называл его лучшим другом. Знал ли он о прошлом Хана?       А Хайдерих? Хайдерих знал?       Не мог не знать.       Не мог же?       Я отодвигаю от себя тарелку с ужином – кусок в горло не лез, запах еды наводил одну тошноту.       Оракул не могла ошибиться.       Куда, черт возьми, провалился Лэр? Почему так долго? Всего одно короткое зашифрованное сообщение. Зачем ему понадобился Кай на самом деле?       Я никак не мог отделаться от острого ощущения, что в спину смотрят, хоть и сидел у стены.       Я бросаю короткий взгляд на Хайдериха – тот выглядел расслабленно и непринужденно, как и полагается. Только разворот корпуса и положение ног говорили о состоянии готовности. - Не может быть, это снова вы!       Я вздрагиваю, когда из собственных мыслей меня выдергивает чужой голос.       Тот пожилой мужчина, с которым мы столкнулись на выходе из замка. На этот раз он был без жены.       Я рассеянно поднимаюсь, машинально отвечаю на приветливо протянутую руку: - Вечер добрый. Вы без супруги?       Он энергично встряхивает мою ладонь: - Ламия решила пригласить вашего человека присоединиться к нам.       Я смаргиваю от фразы, некоторое время вглядываюсь в него. Несмотря на то, как добродушно этот мужчина был настроен, я не хотел, чтобы он и его жена подсаживались ко мне. Не для того я занял самый дальний столик.       Телефон на столе принимается вибрировать, экран высвечивает имя контакта – звонил Лэр.       Мужчина вдруг с интересом заглядывает мне в глаза, перекрывает поле зрения и неожиданно улыбается белозубой, острой улыбкой во весь рот. Морщинистая кожа туго обтягивает череп. - Не думаю, что Альфонс будет против нашей компании. – И он расправляет плечи, выпрямляется во весь рост, сбрасывает с себя личину неуклюжей сгорбленности пожилого человека.       Позади раздаётся звук удара о барную стойку, звон разлетающегося стекла, тихий возглас прячущегося бармена. Редкие официанты бросаются врассыпную, пригнув головы. - Эдвард! Назад!!       Я мгновенно подбираюсь от окрика Хайдериха, резко налегаю автомейлом на руку чужака, выворачивая и ломая, ожидая привычный хруст живых костей.       Тот не меняется в лице, даже не вздрагивает – продолжает удерживать рукопожатие-ловушку, скучающе глядя на меня.       Не может быть. Такой же автомейл, как у меня?       Улыбка его становится шире, веселее, он дергает меня на себя, нацеливается коленом в живот. - Эдвард!!       Я складываюсь пополам, задохнувшись вышибленным воздухом. Реальность окрашивается серыми пятнами.       Ну и… силища…       Такой удар не может быть человеческим.       Хайдерих где-то вдалеке отшвыривает «жену» чужака за стойку в стеллаж с бутылками и выставленными в четкие ряды бокалами, с животной скоростью сокращает расстояние до меня, на ходу снимает предохранитель с вскинутого пистолета.       Чужак смотрит, как я давлюсь, повиснув на его согнутой в локте руке, участливо наклоняется к уху: - Теряешь хватку, Стальной. – И я узнаю этот голос. Ужас заполняет желудок, хлынув в легкие, горло.       Надрывающийся телефон, лежащий на столе, гаснет. Еще один удар под дых мощным коленом вышибает последние остатки жгучего воздуха. - Когда ты стал таким мягкотелым, а? – продолжает тот, кто распределял между двумя другими, кто будет насиловать маму, а кто меня и моего брата.       Этот голос, такой ровный и насмешливый, что до ледяного пота вбил в детстве черный ужас, был настолько хорошо знаком, что рассудок застилает яростью.       Я стискиваю зубы, выдираю из захвата натужно скрипнувший автомейл и тяжело отскакиваю в сторону, едва удержав равновесие.       Его безумный захват ловит обратно, сжимается намертво, не дает разорвать дистанцию, выворачивает автомейл. Крепление в груди отзывается сиплым скрежетом, больно тянет за собой плоть и кости.       Хайдерих стреляет в его предплечье, прежде чем железные пальцы выломают мою правую руку, ловушка с механическим звуком распахивается.       Я отшатываюсь назад, судорожно хватаюсь за своё стальное плечо, с паникой ощупывая пластины.       Чужак с досадой встряхивает подстреленную руку как от пыли, равнодушно осматривает округлые, дымящиеся края застрявшей пули.       Сощурившись, он переводит на подоспевшего, тяжело дышащего Хайдериха взгляд, полный смеси удивления с одобрением: - А ты многому научился.       Хайдерих не опускает пистолет, полностью заслоняет меня собой, оттесняет назад: - Держись за мной. Ты как?       Я рвано закашливаюсь, восстанавливая ток кислорода: - У него два протеза, такие же, как у меня.       Чужак в изумлении вскидывает брови: - О, Эдвард. Он знает. Не утруждайся.       Я осекаюсь, рывком перевожу взгляд на Хайдериха. Который белеет, до проступивших вен на дрогнувших руках стискивает рукоять пистолета: - Ты… ты должен был сдохнуть много лет назад. - Видишь ли… - чужак звонко щелкает левыми пальцами, и в зал ресторана, сквозь главный и два запасных входа, подобно теням, проскальзывают люди. – У меня были другие планы.       Их много, слишком много.       Если застрелить этого ублюдка, остальные, оставшись без кукловода, быть может… - Так не пойдет. Убери это.       Вздрогнув, я останавливаю ладонь у застегнутой кобуры под пиджаком – безликий рыбий взгляд сместился с Хайдериха, нацелился на меня.       Чужак удовлетворительно усмехается: - Правильный выбор. – Он кивает кому-то за мной. Спустя мгновение моё плечо придавливает вес чужой руки.       Хайдерих мелко вдыхает носом: крутанувшись по короткой дуге, он отшвыривает подошедшего ногой. Тот отлетает затылком на угол стола и больше не шевелится. Его место занимают трое других, заходят со всех сторон, зажимая в клещи. Остальные неотвратимо подтягиваются ближе - не спеша, как безмолвные зрители. Подобно жадным жукам-скарабеям, стекающимся на запах близящейся кровавой бани.       Их хозяин оббегает меня и Хайдериха пустым взглядом, словно раздумывал – кого брать первым, от кого будет меньше проблем. Он делает несколько шагов назад, приглашающе проводит рукой перед собой.       Хайдерих резко оборачивается, оценивая количество людей, через которых предстояло прорываться: - Держись рядом, - четким шепотом проговаривает он, перескакивая потемневшими глазами по наёмникам. – Не бойся. Это стандартная мера подавления. Нам нужно выиграть время, пока не вернутся Лэр и Кай. В ближний не лезь, только страхуй. - Понял. – Я безотчетно подступаю к Хайдериху ближе.       Живой круг из беззвучных людей смыкался плотнее, срезал свободное пространство.       Хайдерих перекладывает пистолет в левую руку, круто разворачивается, отшвыривает троих за моей спиной, хватает меня за плечо, оттягивая дальше от чужака, который не спешил вмешиваться – он с веселым любопытством оценивающе рассматривал Хайдериха. На смену троим встает еще четверо.       Я выхватываю пистолет, пытаясь хоть как-то облегчить Хайдериху бой: тех, что я подрезаю выстрелами по ногам, он добивает сам. Мы пятимся к выходу тратя всё больше и больше безнадежно уходящего времени.       Хайдерих отстреливался от прибывающих наёмников, я с благоговейным ужасом смотрел, как он двигается, как неуловимо для глаз неподготовленного уворачивался.       Человек не может с такой точностью предсказывать врага – он словно наперёд знал все приемы, которые обращали против него. Правой рукой, которой он без излишних усилий мог сдерживать мой автомейл, Хайдерих вбивал наемников в пол одним ударом – те больше не поднимались.       Оглушающий выстрел вспарывает воздух, пробивает Хайдериха. Он останавливается после второго, схватившись за стремительно багровеющую рубашку на боку, падает после третьего, влетевшего брызгами в пол сквозь голень. - Хайдерих! – я не успеваю подхватить его – сокрушительный удар в челюсть сбивает на пол, тяжелый ботинок наступает на горло, упираясь подошвой. - Отличное представление! – не проронившие ни звука во время схватки, наёмники расступаются, пропуская подходящего чужака – он неторопливо хлопал в ладоши, подходя. – Жаль портить прекрасный товар, но уж прости – люди у меня не бесконечные. Дрессировать их чрезвычайно дорого.       Меня вздергивают на колени, тащат за волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. Хайдериха в четыре руки поднимают следом. Хрипло дыша, он яростно переводит плечами, сбрасывая с себя ладони в серых перчатках, сплевывает кровью.       Чужак обращает на него мерзлый взгляд: - Сидеть.       Кисти в серых перчатках вминаются в плечи Хайдериха, вонзают его обратно на колени в пол. - Господин Донован, мы оцепили отель. В двух других номерах чисто, аппаратуры нет. - Проверь еще раз. Ах да. Посмотри, как там эта старая шлюха. - Слушаюсь.       Я впиваюсь в него взглядом, рассудок застилает кровавой пеленой бешенства.       Так близко, так близко и так по-идиотски увязнуть.       Тот смотрит в ответ и улыбается – восторженно и жутко: - Отличного телохранителя нанял, Стальной. Всю слежку с самой осени с тебя снимает – не отследить, не выцепить. Еще и саранчу свою засадил. Вдохновляющий панцирь!       Он наклоняется ко мне, приподнимает одним мизинцем за подбородок, с плотоядным любопытством рассматривает моё лицо: рот, челюсть, шею, закрытую водолазкой. Остановив взгляд под челюстью, он влажно поцокивает языком, в рыбьих глазах зажигается издевка.       Я с омерзением морщусь, мотаю головой, нутром предчувствуя, что он скажет дальше. - Еще немного, и я бы поверил, что у нашего дорогого мальчика совесть взыграла. Пока не узнал, что он трахает тебя.       Он убирает руку, разражается хохотом. - Такой иронии я не ожидал. Просто подарок судьбы! – выпрямившись, он принимается вышагивать из стороны в сторону, чеканя слова под стук подошв ботинок: - Ты никогда не задумывался: почему такой, как он, пришел к такому, как ты? Именно к тебе, Стальной?       Он останавливается, широко разводит руки в стороны, с наслаждением втягивает воздух ртом: - Лучший из лучших, ученик Маркуса Хана, лично вскрывший особняк Хоэнхайма, решил поиграть в защитника справедливости! Ну разве не поэзия?       Сжимающееся с каждым его словом сердце леденеет, глухо ударяется в затылке.       Похолодев всем телом, я рывком поворачиваюсь к Хайдериху.       Пара наёмников крепко держали его в четыре руки. Он смотрел перед собой, выставив точеный подбородок в подсохшей крови – ни единой эмоции, ни единого признака того, что услышанное было ложью. Только мертвенное смирение в изморози вокруг зрачков.       Нет.       Не верю.       Не может быть. - Ты ему не сказал? – с притворным удивлением интересуется у Хайдериха чужак.       Напавший на мой дом, уничтоживший всю мою прошлую жизнь, с отеческой заботой гладит по разбитой щеке того, кто являлся моим телохранителем. Того, кто принес мне клятву верности. - Понимаю, Альфонс, как можно такое сказать? – он с искренним сочувствием вздыхает. – Я в самом деле огорчился, когда ты ушел. Напомни, почему ты решил уйти от нас? Такой потенциал! Скейл ужасно сокрушался, он восхищался твоим талантом хамелеона и любил тебя, знаешь ли, как брата.       Чужак ласково гладит Хайдериха по волосам, как любимого питомца – коротко прихлопывая по затылку массивной ладонью: - Испугался трудностей? Но ведь в каждой семье бывают трудности и недопонимания. Для чего же еще нужна семья?       Нет.       Животный ужас сводит внутренности ржавой резью.       Только не он. Только не мой второй шанс. - Убери руки. – Этот голос, идеально ровный - с безличием, которое я в первый раз услышал осенью в коридоре. От него хочется зажать уши, заорать во всю глотку, только бы не слышать. - Твоё лицо другое. Что ты сделал? – и в этом вопросе неподдельный интерес.       Тебе, ты… ему это важно? - Нравится? – чужак довольно потирает своё лицо, демонстрируя новую кожу без единого изъяна. – Благословен пусть будет пластический хирург!       Коротко хмыкнув, Хайдерих опускает взгляд в пол. - Многословен, как всегда. Ну-ка. – Тот, кого называли Донованом, замахивается, наотмашь ударяет моего телохранителя, разбивая кожу бесчисленными перстнями на крепких пальцах. - Смотри на меня, пока я с тобой разговариваю. Шавка поганая, - он замахивается во второй раз, - успел уже забыть, как нужно обращаться к хозяину?       Хайдерих продолжал молчать, он не сводил безразличного взгляда с пола, принимая пощечину за пощечиной.       Чужак впивается в волосы на его затылке, подтаскивает к себе: - Ничего-ничего. Мы еще поработаем над этим, вот увидишь. Потом спасибо скажешь. - Проникновенно обещает он, шелестя голосом. – Хоть и говорят, что бешеную собаку лучше стрелять, мы с тобой еще не закончили.       Хайдерих порывается встать, две пары рук напрягаются, осаждают обратно, с хрустом вбивая в пол. - Сидеть! – стальные, как мои, пальцы впиваются в лицо Хайдериха, насильно поворачивают лицом к лицу.       Чужак нагибается ниже: - За то, что ты сбежал, я выдеру твои зубы и язык – они тебе ни к чему, раз говорить не хочешь. А после, мы все проверим, чему ты научил наследника Хоэнахайма за это время в койке. Так и быть, запись отправлю тебе в подарок. Что скажешь? Как тебе идея? Воодушевляет?       Хайдерих бешено оскаливается, бессильно дергается в сторону под раскатистый смех Донована. Чужая рука сдавливает меня сзади за шею, предостерегающе фиксируя на месте.       Я не выберусь отсюда. Их слишком много. Несмотря на то, скольких мы уже положили.       Хотя бы утащить за собой его одного, хотя бы его, даже если, оставшись без него, наёмники сразу же убьют меня.       Я сумасшедшим усилием выворачиваюсь из захвата, бросаюсь на Донована, целясь до лязга стиснутым стальным кулаком под челюсть сбоку. Этот удар однажды спас мне жизнь – возможность оглушить, вывести из строя хотя бы на время, а там уже…       Он круто оборачивается, отступает от Хайдериха, без труда блокирует удар стальным предплечьем. Его рыбьи глаза расширяются, сам он отшвыривает меня на пол, с силой опускает ногу в ботинке на ребра.       Я глухо вскрикиваю, внутри раздается сухой треск, волна выбеливающей боли перекрывает зрение. Треснувшие ребра надсадно прогибаются и ломаются. - Никак не успокоишься? – он раздраженно смотрит, как я кривлюсь, как опираюсь автомейлом о паркетные доски, упрямо отгибаюсь лопатками от пола, преодолевая безумный вес на груди.       Чужак отводит ногу, с силой опускает ботинок вниз второй раз, выбивая дух из сломанных ребер. Я слепо зажмуриваюсь, подавившись воздухом.       Донован кивает на Хайдериха: - Держать его. Ты. Подай инструмент. Ты. Переверни его.       Хайдерих распахивает глаза, со звериной яростью дергается в захвате из четырех рук: - Нет! Не трогай его! Возьми меня! Донован!!       Руки в серых перчатках растягивают за предплечья, переворачивают, на спину наступает тяжелый ботинок, пригвождая. - Знаешь, в чем твоя проблема, Альфонс? Ты открываешь рот, когда уже поздно. Неужели так сложно быть чуточку посговорчивее, м? - Донован! Хватит, остановись!       Не вижу, что там происходит. Слышу только, как Хайдериха затыкают глухими ударами, как он с хрипящим рычанием сопротивляется.       Черт, не сдвинуться. Из чего у него нога? Что за сплав такой? Она крепче автомейла, двигается иначе. Кто её сделал?       Я слышу долгий лязг, как если бы с лезвия снимали ножны, силюсь поднять голову.       А затем левую руку пробивает огнем, насквозь в середину бицепса.       Я хватаюсь стальными пальцами за паркетные доски, продирая глубокие борозды, только бы не заорать.       Когда я спасал брата, было больнее.       Когда убивали маму – было больнее.       Когда Франческ наживую ставил автомейл – было больнее.       Я сжимаю зубы в собственной крови, втискиваюсь лбом в пол. - Сделаю тебе подарок напоследок. Наверное, для тебя будет приятной новостью, что твой братец жив. Ведь это благодаря ему я смог выйти на тебя. Прекрасно наметанный глаз, но неуёмное шило в заднице. Совсем как у тебя. Я так понял, до тебя медленно доходит. Мало было предупреждения в Греции?       Жив. Все-таки жив.       Живой.       Я надсадно смеюсь, опираюсь дрогнувшим кулаком и предплечьем автомейла, ослабевший локоть колотило дрожью. Я не чувствовал левую руку, было страшно попробовать пошевелить ею.       Донован осекается: - Тебе смешно? - Да… еще как. Травишь тут… чертовы байки. – Я сплевываю кровь, криво ухмыляясь.       Ботинок исчезает со спины, меня переворачивают навзничь, грубо встряхнув.       Зрение выхватывает возвышающегося надо мной Донована, держащего через плечо древко, увенчанное обоюдоострым лезвием, уже влажным от моей крови.       Он наклоняет голову набок: - Ты не понял? Мне было наплевать на тебя. Нам было наплевать на тебя. Ты должен был или сдохнуть, или продолжать жить тихо, пригнув голову - не отсвечивать. Но ты решил поиграть в ищейку. Решил залезть в дерьмо поглубже! Ты не Хоэнхайм, но от тебя проблем еще больше, чем от этого заносчивого, принципиального ублюдка!       Он поудобнее перехватывает древко, шире расставляет ноги по обе стороны от меня: - А теперь. Покричи для меня, - и с силой вгоняет лезвие у самого крепления автомейла, в стык живой плоти со сталью. - НЕТ! Эдвард!       Собственный крик звенит в ушах, безумная боль выгибает дернувшийся корпус дугой. Пиджак, водолазка, грудь стремительно намокают, пропитываясь влажным, вбирая в себя кровь, запах железа и соли.       Я должен выбраться отсюда.       Не может быть, что все так закончится, не может быть, не верю.       С чавкающим утробным звуком лезвие копья выходит из груди, легко – как из мякоти раздавленного яблока, вонзается в бок насквозь, до омерзительного стука о паркетные доски. - Жаль тебя огорчать, Стальной. Хоть я и сказал, что он жив – это ненадолго. Я лично выломал хребет твоему братцу, вот этой рукой. Может, он и выкарабкается, он живучий как таракан, - Донован ласково улыбается искривленным ртом, не сводя с меня жадного взгляда, - но не думаю, что ты это увидишь.       Рассудок сбоил, зрение двоилось. Я видел его то четко, то как размытую в грязной воде картинку. Я лихорадочно пытаюсь проморгаться. Гул в ушах неотвратимой волной затапливал мраком.       Чужак лениво перекладывает копье на плечо, присаживается на корточки, отводит мои липкие от крови волосы, наматывает длинные пряди на кулак. Он наклоняется ниже, чтобы блаженно втянуть воздух носом.       Открыв рот, он проводит по испачканным прядям блестящим широким языком в пятнах: - Ты расстраиваешь меня, Стальной. Твой брат был громче. Когда Грег примеривал его на себя в ту ночь.       Тело двигается само, действует на уровне выжженного рефлекса, отказываясь принимать нанесенный ущерб.       Донован со смехом откидывает слабо взметнувшийся к нему левый кулак, поднимается, крутанувшееся копье мелькает в его неживой руке: - Не переживай, - он неторопливо примеривается лезвием над моим левым бедром, пальцы до побеления стискивают древко, - убивать не стану. Обслуживать ты уже умеешь, а мои люди давно не развлекались.       Автомейл и левую руку растягивают как на кресте, правую ногу обездвиживают, плотно вжимая в пол.       Я распахиваю невидящие глаза от четвертого удара бурым лезвием, заходясь страшным криком. Лезвие трудно выходит, опускается еще раз. И еще раз.       Что я сделал в своей прошлой жизни?       Когда мы повернули не туда, что я до сих пор расплачиваюсь за собственные грехи?       Ни жизни. Ни будущего. Ни прошлого.       Даже смерть не могу заслужить достойную.       Рассудок чернеет, как бы я ни пытался ухватиться за реальность, как бы ни глотал воздух с кровью, у которой был вкус оседающего в глотке пепла.       И когда на пол возле меня с сухим стуком падает и отскакивает дымовая шашка, я не сразу понимаю, что это такое.       Яростный мат Лэра вдали звучит как долгожданный колокол, возвещающий пришествие милосердия. Как галлюцинация разбитого разума, что, в конечном итоге, не смог выдержать агонию.       Я смотрю, как вокруг с шипением расходятся жадные щупальца густого серо-черного дыма, как лицо «Цепеша» искажается. Он отскакивает от меня, поспешно перехватывает копье второй рукой, наёмники замирают, синхронно поворачивают головы на ошеломленного хозяина. Покров безмолвия сходит с них, как содранная кожа.       Не чувствуя рот, я каркающе, безумно смеюсь в неверно плывущий потолок: - Отличная… вышла приманка.       Со всех сторон раздаются удивленные злые вскрики, заглушаемые тяжелой стрельбой из дробовика в упор.       Поперек груди ложится массивная рука, сгребает за одежду, утягивает по полу подальше от обезумевшего Донована, на которого, подобно черному зигзагу, набрасывается Лэр.       Я приваливаюсь затылком к груди человека позади меня, глядя на тянущийся вслед за мной бурый след на паркете: - Какого хрена… так долго… Я же так сдохну здесь. - Босс, - неестественно высоко отзывается неизвестный голосом Ткача.       Не вижу его лица, но слышу – ничего хорошего.       Похоже, на этот раз и правда всё. - Посидите тут пока, ладно?       Точно.       Справиться с таким количеством людей даже Лэру и Хайдериху не под силу. Дымовуха не вечная. - Никуда не уйду, - покладисто соглашаюсь я, - куда ж я уйду.       Кай аккуратно прислоняет мою голову к стене, лихорадочно, вздрагивающими руками проходится по всему телу. Он что-то перетягивает на левой руке, на левой ноге, перекладывает неслушающийся автомейл на мой бок, придавливая сверху толстый слой наложенной ткани. - Не отключайтесь, нельзя закрывать глаза, босс!       Мозг не поспевает за его действиями, за словами, в какой-то момент гаснет, заходясь сереющим заревом за закрытыми веками.       Зрение возвращается, когда Кая уже нет рядом.       Вдалеке, в стремительно растворяющемся дыму, я различаю тень Лэра по короткому, гладкому хвосту - она появлялась то тут, то там, подобно беснующемуся призраку. Мощные выстрелы дробовика не смолкали, гильзы с металлическим звоном падали на пол.       Никогда прежде не слышал ничего прекраснее.       Хотел бы я сейчас увидеть в руках Агияры оружие, изготовленное мной.       Веки сами опускаются.       Ног не чувствую.       Я трудно сглатываю, по сантиметру подтягиваю к себе левую руку, задев оставленный для меня Вебером пистолет, зажимаю бок поверх недвижно лежащего автомейла. Наложенный бинт был уже насквозь мокрым, левая нога была вывернута под неестественным углом, под корпусом натекла приличная бурая лужа.       Эхом слышится оклик Вебера, остервенелый мат Лэра в ответ.       Я медленно моргаю и открываю глаза, когда к моим ногам Агияра швыряет бесформенную кучу, отдаленно напоминающую Донована: одна нога в мясо расстреляна, протез вырван до основания – из стыка торчали неровные металлические штыри, оборванные трубки, сочащиеся кислотно-синей жидкостью. Пока дышал, но без сознания. - Еще не помер? – Лэр, тяжело дыша, упирается в меня щурящимся взглядом, спускает черную маску, закрывавшую рот и нос.       Я кривлю край холодеющего рта: - Не дождешься.       Вокруг нарастала тишина, щупальца дыма отступали, исчезая. Вебер методично вбивал головой о барную стойку оставшихся наёмников. В того, кто ему помогал, я не вглядываюсь – резко перевожу взгляд обратно на Лэра, который уже держал взведенный пистолет у затылка двойника Цепеша. - Что делаем?       Я переползаю левой ладонью на пистолет, лежащий возле бедра, вместо ответа снимаю с предохранителя, со второй попытки приподнимаю, опираясь рукоятью о пол, кладу палец на курок.       Агияра любезно придвигает бездыханное тело носком ботинка ближе. - Эдвард! Не делай этого!       Я вскидываю ресницы на того, кто называл меня своим Абсолютом, кто клялся в верности, того, кто…       Лэр в ярости шипит: - Не лезь не в свое дело, Цербер! - Эдвард. Прошу тебя. Не делай этого.       Замолчи.       Слушать не могу.       Заткнись. - Уйди.       Нет ничего важнее того, что я могу сейчас сделать.       Рукоять пистолета съезжает по полу. Я кое-как выравниваю леденеющую ладонь.       Проклятый пронзающий взгляд.       Мог бы – выколол бы эти глаза, которые пробили в сердце дыру.       Всё, что говорил этот рот, все, что делали эти руки. Всё до последнего слова - проклятая издевка над жизнью. - Ты слышал его, свали! - Агияра наклоняется, стремительно берет приходящего в сознание Донована в удушающий захват, втискивая бицепс в его горло.       Я до рези в веках зажмуриваюсь, возвращая зрению четкость, выправляю вихляющий прицел.       Хайдерих тяжело опускается передо мной на колени, сжимает левое запястье, склоняет голову, как делал это бесчисленное множество раз, когда после дотрагивался губами до стальных костяшек, когда мягко, по-настоящему улыбался. - Тогда в меня. Прошу тебя, Эдвард, не пачкай свои руки.       Эти длинные пальцы, идеальные, вычерченные мечтателем, в которые я так отчаянно влюбился, забыв себя, накрывают мои, переплетают, проникают под ладонь, как барьер между кожей и рукоятью пистолета. - Прошу тебя. Пожалуйста, Эдвард.       Не отворачивайся от меня.       Никогда не гони меня.       Я тоже твой человек.       У меня не было сил встать, не было сил оттолкнуть. Не было сил даже на слезы.       Я до боли стискиваю челюсть, удерживая затопившую дурноту, когда он дотрагивается до запястья - там, где едва ощутимо бился пульс. - Время уходит, босс, – Лэр рычит сквозь зубы, коротко встряхивает свою добычу, - Решай, что делаем! Решай же!       Я смотрю мимо Хайдериха, расслабляю ладонь, выскальзывая из его пальцев, перевожу тускнеющий взгляд на Агияру, на приближающегося Кая, обратно на Агияру и коротко опускаю подбородок.       Он язвительно ухмыляется, сверкнув белыми зубами. Не сводя с меня узких глаз, он прислоняет дуло пистолета сбоку к голове Донована и спускает курок, подчиняясь приказу.       Темно-красный веер брызг разлетается в воздухе, вязко оседает на пол.       Агияра брезгливо откидывает безжизненное тело: - Отлично. С этим закончили. Теперь валим отсюда. - Два других – Скейл и Грег, работали вместе с ним… - едва разборчиво говорю я Лэру.       Вебер торопливо оттесняет от меня остекленевшего Хайдериха, опускается на его место, проверяет наложенные жгуты, осматривает там, где тело было пробито насквозь. - Разберусь, сейчас нам надо свалить отсюда, – обрывает Агияра. – Эй, док, ну что там? - Он убирает парный пистолет в кобуру на правом бедре, из-за его спины выглядывала рукоять дробовика, к груди плотно прилегала опустошенная патронная лента. - Нужна больница, и быстро. - Его интонации были удивительно спокойными, так и не скажешь, что говорил о смертельном исходе. – Я не справлюсь. - Ну так порошком своим присыпь его!       Я закашливаюсь, давлюсь переполняющей рот кровью. - Босс, нужно ехать, будет больно, но нужно вас поднять…       Остаток фразы глохнет за накатывающим шумом в висках.       Сколько же в человеке много крови, убогое и такое хрупкое создание.       Как мало нужно, чтобы покалечить.       Надвигающегося Хайдериха я замечаю, уже когда он отодвигает меня от стены, просовывает руки под поясницу, колени. - Нет, только не ты. – Я не сопротивляюсь, всё, что у меня осталось – это голос. Но и он слабел с каждой вытекающей из меня секундой. - Отойди, блядь, уже! Не стой столбом! Подгони лучше машину! – рявкает Лэр, отпихивая Хайдериха.       Агияра оперативно наклоняется ко мне, подхватывает под спину. Я приваливаюсь щекой к кожанке, испещренной булавками и наклепками. До носа доходит странный запах лаванды и моря с закаменевшей солью. - Блядь, ты можешь быстрее ехать?! Давай еще на красный свет встанешь! Мы тут долго не протянем! Это ты должен быть на моем месте, я на это дерьмо не подписывался! - Лэр, заткнись нахуй, будь так добр. Хочешь, чтобы полиция увязалась? Ты зажимаешь, как я показал? - Зажимаю я, твою мать! - Не ори. Почти приехали. - Какое счастье, что ты вспомнил про педаль газа!       Я выныриваю из толщи беспамятства, лежа головой на коленях Лэра, который с перекошенным лицом зажимал мой бок и крепление автомейла. - Лэр… - я зову его одними губами.       Он тут же находит меня взглядом: облегчение, тень страха и чего-то еще в его поблескивающих зеленых глазах.       Как странно. Никогда не думал, что его глаза могут быть настолько злыми и испуганными одновременно. - Эй, босс, как оно там? – он натянуто улыбается. Кривая выходит улыбка, будто нитками за углы потянули вразнобой. – Погоди немного, почти приехали. Не-не-не, не двигайся, я держу тебя, только не утекай никуда, договорились? Не утекай, лады? - Франческ… мне нужен… Франческ, – я мучительно выталкиваю из себя проржавевшие слова, они выходили с булькающим хрипом.       Он невесело смеется, нависнув сверху: - А мне – чтобы ты заткнулся и не пытался шевелиться. У меня, если что, всего две руки, и обе заняты тобой! Просто захлопнись! - Только… не в больницу, - я захлебываюсь от хлынувшей боли, попытавшись шевельнуть ногами, - мне нужен Франческ… - Блядь, блядь, блядь! Хайдерих! Хайдерих, помоги мне! Помоги, говорю, сука! Зажми у бедра! Ебаный жгут не удержит! Что у нас там с дорогой?! - Почти приехали. - Твоё гребаное «почти» было пять минут назад! Гони-гони, Вебер, от копов отплюёмся! Мы здесь по локоть в крови, еще одно твое «почти», и работать будет не на кого! Ну же, блядь! Давай, родной!       Свой двадцать седьмой Новый Год я провел в реанимации Трансильвании. Много позже я узнал, что положение дел моего младшего брата мало чем отличалось от моего.       Ирония.       Не правда ли?