Keep Out

      Я разлепляю свинцовые веки, щурюсь от хлынувшего света из мира живых.       Попытка сделать привычный вдох увенчивается неудачей – я давлюсь вставленной в рот трубкой, аппаратный отсчет пульса набирает скорость, становится громче, въедается в мозги.       Чья-то рука дотрагивается, слышится размытый, множащийся эхом голос. Зрение плывет, двоится. Звук распахиваемой двери – как сухой треск дерева. Торопливые шаги вбегающих людей, голосов становится больше, их эхо нарастает.       Я мучительно морщусь, проваливаюсь назад в густое липкое забытье.       В благословенную тишину.       Следующая попытка организма и сознания вывести меня в реальность заканчивается удачнее: я с опаской делаю короткой вдох носом, затем ртом - трубки больше не было.       Кардиомонитор озвучивал биение сердца, куда ни глянь – всюду провода. Они как разноцветная паутина оплетали с ног до головы, уходили к стоящей у изголовья аппаратуре. Во рту горчил привкус пластика.       Я обшариваю нечетким взглядом палату, натыкаюсь на кресло возле больничной койки.       Затертые джинсы, измятая светлая рубашка, закатанный рукав, оголяющий тугой бинт с бурым подтеком.       Я оборванно вдыхаю, глядя на светлые, почти платиновые, взлохмаченные волосы. Ищу в себе силы посмотреть на это лицо – и не могу.       Если бы только это был мой брат.       Я судорожно утыкаюсь взглядом в потолок, боясь вдохнуть, чувствуя, как в уши стекает унизительная влага.       Пусть всё это будет злым сном.       Пусть всё это не по-настоящему.       Так не может быть.       Я не заслужил подобного.       Я больно закусываю дрогнувшую губу, напрягаясь всем телом, только бы не подать голос. Весь корпус ошпаривает пробирающей до костей волной.       Сколько в меня влили обезболивающего, что ни черта не чувствую?       Где я? Все еще Румыния?       Я пытаюсь двинуться. Туго протянутые ремни через колени и бедра держат на месте.       Светловолосая голова поднимается, лицо поворачивается в мою сторону.       Нет.       Не хочу видеть.       Не хочу слышать.       Аппаратный писк учащается, пронзительно подскакивает, отсчитывая панически ускоряющийся ритм сжавшегося сердца.       Чудовищный страх и ужас заполняют внутренности, скручивают сухожилия судорогой. Ледяной пот прошибает до загривка, слева в груди становится так больно, что голову обносит, потолок и пол меняется местами. - Эдвард! Не нужно, не дергайся, ты поранишься!       Нет. Не трогай. Убери руки. Не смей называть по имени, не… - Что вы сделали?! - Ничего! Он, кажется, очнулся, и я… - Отойдите от него! О господи! Милена! Милена, скорее сюда! - Я здесь! - Выйдите отсюда! Милена, дефибриллятор! - Он только утром был стабилен! А как же его рука? - Предлагаешь подождать, пока придумаем, как её снять?! Электрические ожоги не самая главная проблема! Готовь разряд! Быстрее! Не забудь защиту на руки надеть! - Надела! Заряжаю!       Как тихо.       Как же здесь тихо…       Я приваливаюсь спиной к шершавому стволу дерева, глядя на шевелящуюся от ветра высокую, ярко-зеленую траву.       Совсем рядом возился мальчишка то ли восьми, то ли одиннадцати лет: светло-русые волосы, футболка, летние шорты. Он будто совмещал в себе две жизни. - Попробуй, это же просто! - Я уже пробовал, - голос доносится как будто со стороны, без моего участия, - и ты видел, что в итоге вышло.       Мальчишка упрямо протягивает белоснежный, абсолютно чистый листок и требовательно настаивает: - Попробуй еще раз! - Не могу. - Но почему? – он опускает руку, подсаживается ближе.       У него то самое лицо, что я помню и не помню. И разноцветные глаза: теплый, нагретый солнцем янтарь и чистое, открытое небо.       Я смотрю на свою раскрытую правую ладонь из плоти и крови: вся кожа испещрена порезами: где-то глубокие, где-то едва заметные, но их было так много, что рука напоминала исчерканный ненавистью черновик. - Что там? Покажи мне. - Любознательный нос суется вплотную. - Ого, сколько шрамов! - Немало, - грустно соглашаюсь я и пытаюсь улыбнуться. - И все они от этого? – он встряхивает чистый лист. Я коротко киваю.       Мальчишка вздыхает, насупливается: - А если я помогу тебе? - Что? - Если я помогу тебе! Как думаешь, тогда получится?       Я отрицательно мотаю головой и, опустив веки, прислоняюсь затылком к стволу дерева позади. - Но почему?! - Я устал, – отвечаю я просто и подставляю лицо теплому ветру, что нес в себе запах травы и яблок. – Очень сильно устал.       Вот бы просто остаться здесь. С ним.       Здесь так тихо. И никого больше нет, кроме нас двоих. - Тогда… что мне делать со своим? - Со своим?       Он расстроенно кивает и показывает сложенный самолетик из разноцветной радужной бумаги.       Я завороженно смотрю на ровные бумажные крылья, острый нос. - Без твоего он не сможет лететь. - Направь его к ветру – ему станет легче. - Без твоего у него не получится, - упрямо повторяет он, мотнув головой, - почему ты не хочешь попробовать?       Я изламываю брови от его отчаянного голоса, в котором стояли слезы. - Я помогу тебе! Я смогу!       Если бы время можно было бы остановить, отмерить его еще хоть немного. - Эй, - я треплю его по плечу, - не реви. Мальчишки не ревут из-за каких-то мелочей.       Он досадливо сбрасывает мою руку, со всей храбростью юного возраста сдерживает подступившие слезы. - Ладно, – устало сдаюсь я. – Давай его сюда. Покажи, как надо.       Я протягиваю руку к чистому листу, вдруг поняв, что ветер стих, исчезли все запахи. - Правда?! Ура! Смотри, сначала нужно его разгладить, а потом, сложи пополам и…       Я открываю глаза, рвано вдыхая призрак запаха травы, пытаюсь ухватиться за обрывки видения – все равно что ловить рассыпающийся песок.       Что это было?       Лицо помнило летнее солнце и мягкий ветер на коже. - Босс? – доносится голос Лэра, следом приближающие шаги, а затем сам он возникает надо мной: всклокоченные волосы, пробитое бесчисленными пирсингами ухо, глаза в привычном злом прищуре. - Ну привет. – Он со вздохом облегчения падает обратно в кресло, опирается о край больничной койки. С неуложенными волосами он выглядел дико. - А мы уж думали всё – отъедешь. Умеешь ты нервы трахать! – он искусственно смеется, бледный тонкий рот растягивается в подобии былой усмешки.       Мы молчим несколько мгновений, а затем он суетливо спохватывается: - Ты говорить-то можешь? Пить, может, хочешь?       Я осторожно пробую голос: - Могу, - морщусь от ржавой тональности, – давай. - Отлично! – он с энтузиазмом подхватывает с тумбочки кувшин, принимается наливать воду в небольшой стакан. При этом он старательно избегал смотреть на меня напрямую. - Сколько меня не было?       Лэр делает вид, что не услышал, подается ко мне, придерживает за затылок, подносит стакан: - Ты пей давай, договорились?       Не двигайся, я держу тебя, только не утекай никуда, договорились?       Не утекай, лады?       Я резко зажмуриваюсь от острой вспышки голоса Агияры в голове. - Эд?       Каждый раз удивляюсь тому, с какой легкостью и наглостью он игнорирует свое японское происхождение: с нахальной непосредственностью запросто переходит на личное обращение.       Скользкий проходимец.       Я делаю несколько мелких глотков, переводя дыхание после каждого. - Так сколько?       Он отводит стакан, помогает лечь обратно на подушку, дрогнувшими пальцами отводит с моего лица волосы, не сумев скрыть трепета в жесте: - Две недели.       Я проглатываю вставший в горле ком от попавшей в поле зрения собственной длинной пряди волос.       Ты расстраиваешь меня, Стальной. Твой брат был громче. - Радует, что не пару лет, - сипло отзываюсь я, проводя языком по растрескавшимся губам. - Лэр. - М? – он непринужденно отпивает из моего стакана. - Здесь есть где-нибудь ножницы? - Достать? - Да, достань, – велю я, коротко опустив веки от тошнотной желчи, поднявшейся из пустого желудка.       Перед глазами проносится четкая картинка широкого блестящего языка, влажно проходящего по испачканным липкой кровью волосам.       Лэр со стуком отставляет стакан и энергично поднимается, хрустнув шеей.       Быстро вернувшись в палату, он подходит, протягивает ножницы колечками вперед.       Я качаю головой – подняться сам не смогу: - Приподними меня.       Лэр бестолково хлопает глазами, но, быстро сориентировавшись, с опаской фиксирует меня за заднюю сторону шеи одной рукой, другой за лопатки, аккуратно приподнимает. - Готово, - он как-то торопливо выправляет подушку за моей спиной, не отпуская меня. – Что дальше?       Я бессильно приваливаю к нему виском. На нем был простой свитер, вместо кожанки с шипами и булавками. И пах он странно. Чем-то сладким и соленым.       Дежавю. Не иначе.       Отойди, блядь, уже! Не стой столбом! Подгони лучше машину!       Память восстанавливалась резкими огненными толчкам, мельтешащими стоп-кадрами, вгрызаясь в мозги. - Волосы. Режь, – сипло приказываю я, не справившись с голосом.       Он застывает. Сглотнув, тихо уточняет: - Уверен? - Да. - Докуда? - Вот так.       Мерный скрежещущий звук обрезаемых волос отдается в затылке, разносит неприятную дрожь до основания шеи. Я закрываю глаза, слушая, как Лэр отряхивает подушку, мои плечи. - О, да из меня неплохой парикмахер! – он укладывает меня обратно, придерживает под затылок.       Всем своим видом изображая непринужденность, он выбрасывает золотые длинные нити в мусорное ведро. Откинув ножницы на тумбочку, он поправляет на мне тяжеленное одеяло и усаживается в кресло. - Это все еще Трансильвания?       Лэр закидывает ногу на ногу, перекидывает руку через подлокотник: - К сожалению, да. Твой механик приедет завтра-послезавтра вечером. Из-за снегопада все рейсы задержали. - Хорошо. Хорошо… - рассеянно повторяю я. – Ты был здесь всё это время?       Он оскорбленно фыркает: - Делать мне больше нечего, как нянчиться с тобой. Да и потом - мимо твоего Цербера не прошмыгнешь.       Я утыкаюсь взглядом перед собой, в то время как Лэр продолжает: - Окопался здесь с самой первой ночи, взбесился как зверь, когда в реанимацию отказались пускать. Ткач еле унял его, я думал, разнесет здесь всё нахрен. Ты несколько раз приходил в себя на какое-то время, а потом вырубался – местным врачам никак не удавалось удержать тебя в сознании. В последний заход было совсем херово, еле откачали. Короче, твой пёс дежурил здесь круглые стуки, страху нагнал на медперсонал – обходят его стороной как психа со справкой. Вебер еле спровадил переодеться и пожрать чего-нибудь.       Агияра самодовольно задирает нос: - Ну а я воспользовался моментом и тихонечко прошмыгнул к тебе. Ладно, – он расправляет плечи, потягивается, вытянув руки надо головой, - схожу за врачом. До приезда твоего механика этот ублюдок будет здесь шнырять до талого, не хочу с ним лишний раз пересекаться. Давай, отдыхай. И даже не думай вставать, понял? Только вздумай! Я на тебя еще один жучок повешу, имей в виду!       Я бездумно киваю, устало прикрываю глаза, погружаясь в беспокойную дремоту.       Где он? В каком состоянии? Если Донован сказал правду, то до происшествия Ал был в Трансильвании, но прошло уже две недели. Сейчас он мог быть где угодно: мог пересечь границу, а мог так и остаться где-то в Трансильвании, если не пережил встречи с двойником Цепеша.       Бесполезно. Мысли не получались связными. Из того, что говорил Лэр, и половины не запомнил.       Похожее состояние было в первую стыковку – тогда Франческ от души влил обезболивающего. А сейчас у изголовья стояла капельница, судя по тому, как я воспринимал окружающее – с морфином. Я обмякаю, забываясь зыбким сном.       Я разлепляю склеенные ресницы в четвертый осознанный раз: в поле зрения сразу попадает кресло, омытое ночными сумерками. И Хайдерих в нем.       Он сидел, опершись локтями о расставленные колени, длинные пальцы до побелевших суставов сцеплены между собой, а светловолосая голова низко опущена.       Кардиомонитор, как назло, озвучивает подскочивший пульс, когда я усилием отворачиваюсь.       Он вздрагивает, мгновенно вскидывает голову: - Эдвард?       Лучший из лучших.       Открывший дверь дома моих родителей.       Впустивший смерть в мою жизнь.       Внутри все замирает, леденеет, сворачивается в тошнотворный сгусток пульсирующего напряжения и отвращения.       Я поднимаю подбородок, сжимаю зубы, делаю долгий вдох, совсем как перед прыжком в пропасть. - Исчезни.       Сколько же, оказывается, необходимо сил на такое простое и короткое слово тому, кого впустил в свою жизнь.       Он впивается пальцами в свои ладони и с мукой произносит слова, от которых хочется рассмеяться ему в лицо, а после отрезать себе уши, проткнуть барабанные перепонки, если это поможет: - Позволь мне объясниться.       Я стискиваю зубы сильнее. Долбаные медикаменты, из-за них нервная система сбоит. Ткни сейчас иголкой куда угодно, не отозвался бы. Руки все-таки начинают трястись. Поле зрения смазывается.       Не позволю, не позволю истерике взять надо мной верх.       Не позволю.       Здравый смысл не выдерживал. - Клянусь, я хотел сказать, я несколько раз собирался с духом, несколько раз пытался начать, Эдвард… Прошу тебя.       Не могу заставить себя повернуться, посмотреть на него, не могу.       Не то состояние, чтобы выяснять это прямо сейчас.       Я за себя не отвечаю, себя не чувствую.       А он снова пользуется этим.       Каждое слово, произнесенное его ртом, бьет чудовищной болью в грудь.       Этим голосом он говорил то, от чего я поверил в свой второй шанс. - Тебе здесь не место. Уйди.       Да. Так правильно. Вычеркнуть его будет правильно.       Испорченный инструмент, что повернулся против руки владельца.       Мир не перевернется, если окажется, что ты был среди тех, кто участвовал в том безумстве: убил моих родителей, мучил моего брата.       Мир просто рухнет.       И у меня больше ничего не останется.       А один я не вытяну, я просто не выдержу. Если окажется, что ты…       Я не смогу пережить это.       Не смогу, только не так. Не без тебя.       Я разучился жить один, решать один, быть в одиночестве.       Я так устал от всего этого. Я так надеялся, что выбрал правильно, доверился.       Как мне понимать людей, если ни черта не смыслю в их истинной сущности. Я себя-то не знаю. За себя едва отвечаю. - Эдвард, умоляю тебя. Эдвард, Эдвард…       Как заклятие, как проклятие, что настигло поздней дождливой осенью. Прошило каждый нерв, засело смертельной болезнью, которую никак не выкорчевать, не выдрать, только если с собственным изъеденным сердцем.       Не поворачиваясь, я подпираю свой лоб дрожащими пальцами, зажмуриваю намокшие ресницы и мучительно мотаю головой, безуспешно пытаясь вытряхнуть из головы этот голос, это обращение, собственное имя, которое в его губах звучит как молитва еретика.       Я скорее чувствую, чем вижу, как он поднимается, как подается вплотную к койке, опирается о нее ладонью: - Я расскажу всё что знаю. Прошу тебя, только не плачь, Эдвард, пожалуйста, умоляю тебя…       Проклятые медикаменты.       Проклятая слабость ко всему, что связанно с тобой.       Две раскрытые широкие ладони неотвратимо обхватывают со всех сторон, притискивают к себе, утыкают носом в измятую рубашку, мерно, понемногу раскачивают. Как капкан, который откусил больше, чем смог проглотить, а теперь, не в силах был разжать железные зубья и жрал самого себя заживо.       Хотелось выть, по-волчьи выть, забившись в угол.       Эти руки жгли клеймом сквозь больничную одежду.       Хотелось вернуться в тот яркий сон, чьи очертания исчезли и распались сразу, как только я открыл глаза и попытался их вспомнить.       Я думал, что я больше никогда в жизни не буду плакать – так. Так ревут только девчонки – громко и навзрыд.       Я пытаюсь остановиться, зажимаю горящий рот трясущейся рукой, безотчетно вжимаясь в его намокшую рубашку.       Он молча держит, так крепко, что сквозь собственные горькие всхлипы чувствую, как бешено колотится его сердце в клетке ребер.       Не может быть, что я ошибся.       Не может быть. Не верю.       Как мне жить с этим?       Не верю.       Слезы и зачатки сил кончаются, когда организм устаёт бороться с хлынувшей в душу неконтролируемой болью, когда рассудок тупеет, не выдержав.       Остается вязкая свинцовость во всем теле.       Я бессмысленно смотрю перед собой, надеясь, что если зажмуриться, сильно-сильно, то всё это окажется злым сном.       Нужно только проснуться.       Перед глазами – круглые серые пуговицы чужой рубашки, потемневшие следы от слез. Под щекой – чужое сердце, оглушительно бьющееся, казалось, в самом мне.       Мама, ты говорила, что людей связывает красная нить судьбы.       Но что мне делать, если моя уже порвалась, и я едва ее вижу? - Говори.       Он медленно набирает воздух, безотчетно сжимает руки крепче, будто пытается поймать ускользающую тень.       Мой наставник… долго и упорно пытался убедить господина Хоэнхайма в том, что его вакцина «Коронация» должна принадлежать военным.       Множество попыток договориться оканчивались неудачей – господин Хоэнхайм, несмотря на их близкие отношения, каждый раз отказывал в продаже вакцины военным, год за годом.       Однажды Хан сказал мне, что будущая ночь станет особенной для моего обучения, что место, куда мы отправимся – станет отправной точкой моей «карьеры», если я оправдаю его ожидания. Донован и его люди уже долгое время работали на Маркуса.       Первым его заданием было вскрыть охранную систему. Я был юн, стремился ему угодить, добиться расположения и признания. Шесть минут и четырнадцать секунд понадобилось, чтобы обойти защиту.       Наставник был доволен. Донован, Скейл и Грег вошли в дом.       Я стоял на улице, наставник дольше обычного говорил со мной, он говорил об ошибках, которые я допустил, работая с системой: я мог потратить меньше времени, если бы не отвлекался. Он не хотел, чтобы я заходил в дом сразу за остальными.       «Нужно подождать, когда они сделают основную работу, то, для чего их наняли».       Я не понял, что значит «основная работа».       До этого я долго жил с ними – жесткие тренировки, четкий режим, минимальный контакт с внешним миром.       В самом Доноване и его людях было что-то, что я не мог объяснить себе. Их поведение, их манера речи, наклонности, некоторые разговоры, которые удавалось подслушать, когда они думали, что меня нет рядом. Все это не складывалось с той картинкой, которая изначально была нарисована наставником.       Не сходилось – и в то же время было логичным: у каждого из них была тяжелая работа, Скейл прошел через войну, Грег долгое время лечился от наркозависимости и боролся с посттравматическим синдромом. Любой другой на их месте сломался, любой другой не остался бы прежним. Они были людьми, с которыми я делил годы, перенимал опыт, знания, привычки.       Донован понемногу брал на себя контроль за наши действия. Поначалу – равный, впоследствии – подталкивающий, в конечном итоге – лидер.       Я не могу сказать, что я не знал, чем все обернется. Возможно, где-то внутри я понимал, к чему всё идет и чем все закончится. Я не хотел об этом думать. Не хотел признаваться самому себе, что человек, который заменил мне отца, решится вырезать всю семью своего лучшего друга ради одной-единственной вакцины.       Маркус посмотрел на часы, сказал, что теперь – можно.       Я вошел в дом.       Первый этаж был тихий, пустой. Я подумал, что напридумывал себе лишнего – наставнику было важнее проверить мои способности, которые он вбивал в меня последние годы. То, что между ним и Хоэнхаймом с каждым годом росло напряжение – не повод ввязываться в кровопролитие.       Маркус приказал подняться на второй этаж – помочь Скейлу. У них возникли трудности.       Я поднялся на второй этаж.       И понял, что все, что в последние месяцы подготовки к операции казалось подозрительным, подтвердилось: необъяснимое оживление Скейла, затаившееся ожидание Донована, нездоровое предвкушение Грега.       Запах крови повсюду. Мертвая женщина в коридоре, на ней из одежды осталась задранная юбка, на поясе связка ключей.       Я шел мимо распахнутых дверей, Маркус молчал, шел позади, следил за мной, за каждым движением, за моей реакцией.       Первым я увидел Скейла. Он доложил наставнику, что лаборатории успешно уничтожены, все записи господина Хоэнхайма вытащены. Маркус Хан остался единственным, у кого остался шанс воспроизвести вакцину.       Скейл выглядел взбудораженным, будто пьяным. С головы до ног он весь был в крови. «Не моя», - сказал он с усмешкой. На его лице и руках были царапины от ногтей. За его спиной открытая дверь.       В этой комнате я увидел лучшего друга наставника – уже мертвого и искалеченного. И его жену – истерзанную, обнаженную и такую же мертвую.       Обтирая руки о штаны, Скейл сказал, что одному из наследников удалось сбежать, вторым сейчас занимался Грег.       Маркус как будто что-то понял. Он схватил меня за плечо, сказал, чтобы я возвращался вниз. Дальше – они сами.       Даже сейчас я не могу сказать, как я понял. Думаю, я всегда это знал, что Грег - такой, но не мог принять этого. У каждого человека есть странности, болезни. Я и сам далек от нормы.       Но то, что я увидел, услышал, когда прорвался через Скейла и попал в зал с камином…       В одну секунду картинка сложилась: с кем я жил все эти годы, с кем делил еду, с кем тренировался, у кого обучался, кого слушал, кому верил с одиннадцати лет. Видеть, что он делал с маленьким беспомощным ребенком, распятым под ним, пока Донован стоял и смотрел…               - Хватит. Заткнись! - я с ужасом отталкиваю его от себя, чувствуя, что руки, которыми я коснулся его, стали грязными, тяжелыми и чужими. Трубка, протянутая от левой руки к капельнице, дергается, натянувшись.       Он не сопротивляется, опускает руки, голову, сжимает рот с пролегшей по краям синевой.       Я опираюсь левой рукой о койку, локоть отдается судорогой, трясется. Я кое-как сажусь, тяжело приваливаюсь лопатками к изголовью, на всякий случай ощупываю правую руку, прежде чем заговорить – стальные пальцы двигались.       Стык крепления с грудью ощущался ватной прослойкой. Автомейл все еще был со мной, я не чувствовал боли, но чувствовал, что удар от копья двойника Цепеша не прошел без последствий – Франческу придется полностью снимать весь крепеж в плоти.       Я сжимаю и разжимаю стальной кулак. - Пошел вон.       Он опускает голову ниже, вцепляется дрогнувшей ладонью в край одеяла. Что он говорит, я больше читаю по его шевельнувшемуся рту, чем по звуку голоса: - Не могу. - Не можешь? – я задыхаюсь вспыхнувшим безумным весельем. – Ты не можешь?!       С самой осени, за эту мертвенную покорность, я хотел его ударить, стереть это нечеловеческое безличие с его до тошноты правильного лица.       Я вцепляюсь за ворот его рубашки, яростно подтягиваю к себе, с силой встряхиваю, заорав в пошедшее трещинами спокойствие: - Не можешь? Сволочь, ты с самого начала все знал! С самого начала – кто я, что со мной было, кто это сделал, и молчал! - Я не могу оставить тебя. Не сейчас, – с непробиваемой упертостью он сжимает челюсть до побелевших скул, закрывает глаза, отгораживаясь.       Оскалившись, я замахиваюсь стальным кулаком в его лицо. Будь я в прежнем состоянии, удар бы можно было назвать ударом.       Его голова мотается в сторону, на челюсти проступает багровый кровоподтек поверх едва зажившего. - Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – я бешено срываюсь в крик, замахиваясь второй раз. – Смотри на меня!       Он изламывает брови, отрицательно мотает головой, так закусывает рот, что от линии прихвата отливает кровь, и зажмуривается, будто оглохнув. - За что? – я яростно встряхиваю его, бью стальным кулаком в плечо, в грудную клетку, вкладывая в трясущийся автомейл силы, которые отказывались приходить. – Твою мать, за что?! Ты вообще человек?! - Убирайся, - цежу я сквозь зубы, понизив треснувший голос, - убирайся, или богом клянусь, я убью тебя. Ты понял? Пошел вон!       Вот откуда это в его глазах каждый раз, когда я гнал его прочь.       Вот почему все это.       Это не любовь.       Это страх. За последствия, которые рано или поздно настигнут, когда наступит час расплаты, как только я начну предъявлять счет прошлому. - Тогда убей, – просит он. Лицо становится набором жестких линий.       Замерев, я с ужасом смотрю в его открывшиеся глаза. И там не было места ни жизни, ни мне. Только смирение, до черноты залитое бездонной пустотой.       Разве мало я сделал? Разве мало я принял?       Что до сих пор вижу эту безликую черноту в его глазах?       Я с больным бессилием выдыхаю, сгибаюсь, повиснув на стиснутых на его рубашке руках. Казалось, воздух стал токсичным, высасывал из нутра всякое желание продолжать. - И это всё, что ты можешь сказать? – я бессмысленно, дробно смеюсь немеющим ртом. – Это всё? «Убей меня»? Это правда всё?       Ты просто сдашься?       Неужели я не заслужил большего?       Вы Стальной?       Я бы хотел на вас работать, господин Эдвард. - Ради чего все это было? Скажи мне. – Я отупело смотрю перед собой. Слова шли с каким-то задушенным присвистом. – Если бы не Трансильвания, я бы так и не узнал ничего о тебе? - Не раньше, чем ты нашел бы брата. – Удается разобрать. Лучше б не разбирал. - Не понимаю, - мучительно выталкиваю я сквозь сжавшуюся спазмом глотку, - ты говорил, что я подхожу тебе, что ты принадлежишь мне, что ты всегда будешь со мной.       Как это может складываться – со всем, что между нами было? - Не понимаю, - задушено повторяю я, не поднимая головы, бью его в плечо знобящим до стука зубов кулаком в плечо, - не понимаю!       Он не двигается с места, не предпринимает ни единой попытки бороться.       Я заносил руку, бездумно повторяя снова и снова, одну и ту же фразу, уже не слыша смысла произнесенного. Грудь под плотным слоем бинтов ныла. Поврежденное сочленение плоти и крепления не справляется с нагрузкой – автомейл плетью обвисает, окончательно отказав.       Я затихаю, едва сдержав сухое рыдание.       От опустившейся тишины становится дурно и страшно.       Вот так всё и закончится?       Скажи же хоть что-нибудь!       Поверхностный выдох задел по затылку. До левого запястья дотронулись холодные пальцы, соскользнули под внутреннюю сторону, на тыльную легла середка ладони, такая теплая, что обожгло глаза. - Эдвард…       Я отчаянно мотаю головой, зажмурившись.       Что, если это все ненастоящее? Одолженное в долг. Как плата за дорогу в один конец. - Моя жизнь принадлежит тебе по праву. - Твоя жизнь. Но не ты?       Он вздрагивает - мелко и вместе с тем отчетливо. И не отвечает.       Время тянулось безжалостно долго. Весь этот разговор отнимал столько сил, что казалось, пытка никогда не закончится.       Я дергаю локтем, сбрасывая с запястья его ладонь. Распрямив негнущуюся спину, я отодвигаю его от себя на дистанцию, от которой проясняются мозги: - Хорошо. Хорошо, если на это ты не хочешь отвечать, тогда говори про Хана. Чему он тебя обучал? Хотел вырастить второго Лэра? - В идеале. Но после произошедшего в доме твоих родителей он вынужден был изменить свои планы.       Я скольжу по нему остывшим взглядом, видя, как от смены темы его одеревеневший корпус расслабляется.       Люди всегда расслабляются, когда спустя много лет молчания начинают говорить правду. Нет ничего более очищающего в этой жизни – говорить правду. Она как универсальный антидот от любого яда. - В общей сложности я обучался у Хана семь лет. Четыре из которых были до нападения на дом господина Хоэнхайма. В течение последующих трех я готовился к побегу. Еще десять лет я потратил на получение квалификации Щита. И пять на дополнительную подготовку ко встрече с тобой. Я должен был быть уверен, что я смогу защитить тебя, противостоять людям Донована, если они решат закончить начатое.       Я мысленно обсчитываю озвученные годы и безотчетно хмурюсь: - Сколько тебе лет на самом деле? - Тридцать три, – просто отвечает он.       Вместо двадцати девяти. Отчего-то я совсем не удивлен. Еще осенью мне показалось, что он назвал преуменьшенный возраст. - Как ты выбрался? Почему они не искали тебя?       Не может быть, чтобы после предательства наставника Шальные руки не пытались прибрать его обратно. Он жил с ними бок о бок много лет, слишком многое знал, видел и умел.       Он опускает взгляд на свои раскрытые ладони, лежащие на коленях, медленно сжимает и разжимает пальцы: - После нападения на твой дом Маркус получил, что хотел. Шальные руки больше не были ему нужны, от них появлялось много проблем: чем больше проходило времени, тем меньше они поддавались контролю. Хан привык работать тихо. Грязно, но тихо. Убийство семьи Хоэнхаймов всколыхнуло множество людей, беспокоить которых не входило в его планы, поэтому он решил на какое-то время скрыться. Это сыграло мне на руку в последние полгода до побега.       Он невесело кривит угол рта: - Я был уверен, что убил Донована. Если бы я довел работу до конца, ничего из этого не случилось бы. - Что произошло с моим братом? – я вонзаюсь в него ожесточившимся взглядом. - Он выжил? Хан много раз приходил в наш дом, глаз с Ала не спускал, для чего-то же он нужен был ему!       Донован, несмотря на то что планировал прикончить меня в отеле, необязательно сказал правду - он бы сказал что угодно, лишь бы доломать.       От того, как он напрягается, а затем качает головой, становится жутко. На какой из вопросов это ответ? На оба? На один из? - Хан был недоволен, что я вмешался, когда Грег… За это последовало наказание. Я видел твоего брата только раз, когда он был ребенком.       Он встречается со мной взглядом: - Уверен, ты уже знаешь, чем когда-то занимался Маркус Хан помимо работы с твоим отцом.       Я невольно сглатываю, вспомнив конверт Лэра: - Торговля детьми под прикрытием приюта для сирот. - Верно, – так же тихо говорит он. – Именно по этой причине, будь уверен – твой брат тогда остался жив. Маркус Хан – является закоренелым символистом. Он не стал бы убивать сына человека, которого он по его собственному мнению превзошел и победил. - Значит, Донован обманул?       Он опускает глаза, не выдержав безысходной надежды в моем лице: - Этого я не знаю. Все это время я был уверен, что убил его собственными руками. Лэр сможет найти оставшихся. Его информационная сеть обширнее моей. А если он смог дотянуться до Хана в короткие сроки – то и руки длиннее.       Я опустошенно прислоняюсь лопатками к изголовью кровати. Бедра и ноги никак не хотели двигаться – одеяло придавливало железной плитой.       Какое-то время я просто смотрел в больничное окно. За многослойным стеклом ночные сумерки обращались предрассветными. Дышать не становилось легче. Мир медленно затапливало беззвучие.       А он все так и сидел на краю больничной койки, молчал, неизвестно о чем думал, глядя на мой профиль.       Перед глазами стояла осень нашего первого пересечения: выверенный промежуток времени, когда я был один и без охраны, как никто другой безошибочно понял, какая из рук у меня неживая. - Сколько лет ты следил за мной на самом деле?       Он как-то рассеянно складывает пальцы, один за другим, взгляд на мгновение проваливается в никуда. На четвертом согнутом он отвечает: - После того, как я преодолел четвертую ступень Щита, я переключил своё внимание на тебя. Шло время, люди Донована могли изменить своё решение не трогать тебя, я должен был знать, что ты в безопасности. Вскоре ты улетел в Грецию. И не вернулся заказанным рейсом.       Его прицельно направленный на меня взгляд я чувствую на себе как расходящиеся во все стороны ртутные путы. - Хуже неизвестности, жив ты или нет, нельзя было представить. Я был недостаточно силен, у меня не было нужного количества связей, чтобы у тебя не осталось выбора, кроме как нанять меня. А потом… ты вернулся. Живой. Когда ты возобновил набор людей, я разорвал контракт с Беронелли и сел в самолет.       Одиннадцать лет слежки. С самого университета.       Страшное число. Несовместимое ни с какими нормами и рамками.       Даже вдумываться в этот срок – безумство. - Во мне кончились силы держаться на расстоянии. Просто смотреть и ничего не делать – я не смог так больше. Я не должен был приближаться к тебе, не должен был лезть в твою жизнь, не должен был садиться в тот самолет – знаю. Я просто… Эдвард.       Трудно поморщившись, я прикусил щеку изнутри: - Это ничего не меняет, - протолкнул сквозь вздрагивающие челюсти. – Ничего, понимаешь? - У меня не было выбора.       Я обреченно смотрю в потолок: - Помнишь, что ты сказал после встречи с Оракулом?       Он сжимает бледные губы, поняв, о чем я спрашиваю. - И ты выбрал. Ведь выбрал, не так ли? – я устало смотрю на него. - Ты думаешь, я слепой? Думаешь, по тебе не видно, когда врёшь мне?       Да я со счёта сбился, сколько раз он отмалчивался, менял тему, закрывал мне рот своим, чтобы я не провоцировал говорить лишнего.       Это, будь оно проклято, бесконтрольное подчинение, как будто я… Как будто мне…       Я ведь и сам понимал, что всё не то, чем кажется. Знал. И закрывал глаза. Я был уверен, что мне будет все равно - что бы там ни было.       На некоторые вопросы лучше никогда не знать ответа, если не готов к последствиям. И к такому я не был готов. - Ты должен был сказать. Я предпочел бы узнать это от тебя. А не так. – Я бессильно выдыхаю, переводя бессмысленный взгляд обратно в окно: - Я бы… я бы принял это.       Боковым зрением я вижу, как он шевельнулся - ладонь сдвинулась по одеялу, остановилась рядом с моей, не решившись дотронуться. - Ответь мне. Не ответишь – закончим на этом.       Вся эта больная слабость ко всему, что было связанно с ним, все эти мысли, страхи, сумасшедшее желание обладать, подчинять, подчиняться, давать столько же сколько взял, больше – если примет.       За себя я был уверен.       А за него… - Твоя жизнь принадлежит мне. Ты сам – нет? – я без выражения смотрю ему в глаза. Просто смотрю и жду. На этот раз приготовившись к абсолютно любому исходу.       По его правильному выточенному лицу проходить рябь, как от брошенного камня в зеркальную гладь затихшего моря. Черты меняются, обостряются, тонкий рот, и без того сжатый в нитку, ожесточается.       Не выдержав зрительного контакта, он опускает голову. - У меня нет на это права.       Так просто разбрасывается смертью за меня. Но не жизнью.       Я вспомнил себя в юном возрасте. Я вспомнил Ника, который так и не смирился со смертью Фозы. Я вспомнил Иарэн и Кая – их глаза, с бесплотной тенью фантома моих родителей. Каждый из них выбрал жизнь.       Такая, на первый взгляд, простая развилка. - Посмотри мне в глаза и скажи, что всё, что между нами - только ради выплаты долга моей семье.       Он болезненно мотнул подбородком, зажмурился, будто получил еще один удар в лицо - на этот раз в полную силу. Светлые брови сошлись над переносицей. Борьба с самим собой как никогда ясно проступила в его треснувшей маске безличия.       А после: - Возможно, поначалу так и было.       Я бы мог привязать его к себе. Доломать чувством вины, обязательством служить как собака. Выжать из него все до последнего.       Хороший инструмент в правильных руках с должным контролем будет полезен. Полезнее самовольного чистильщика.       Любой бы на моем месте использовал его, без оглядки на человечность.       А он будто читает мысли: - Эдвард. Я принадлежу тебе. - Пошел ты! – рявкаю я, зло оскалившись. – Пошел ты к черту, раз до сих пор думаешь, что мне надо это! Поначалу? Как будто что-то изменилось!       Он жестко стискивает ладонь в кулак: - Всё не так, сейчас все иначе.       Я давлюсь безрадостным смешком: - Иначе… Как тебе верить? Ты сам себе бы поверил? После всего, что ты говорил, что делал, что сделал! - Я ни к кому, никогда, не чувствовал того, что чувствую к тебе, - произносит он глухо, напряженно подаваясь плечами вперед. Сам он остался на прежнем месте, и все равно казалось, что приблизился. - Это нихера не меняет! Ты мне всю душу вырвал! Совсем всю! - Ты все что у меня есть. Я сделаю ради тебя всё что захочешь.       От его непрошибаемой уверенности обжигает яростью. Я ударяю кулаком в одеяло возле бедра, срываясь в крик: - Хватит! Кого ты видишь во мне? Своего очередного хозяина? Избавь меня от своей одержимости служить! Мне нужно не это, а ты! Блядь, ты – живой и настоящий, как до тебя не дойдет, наконец, идиот ты долбанный! Живой!       Дернувшись всем телом, он вскидывает голову.       Я с усилием поджимаю к зубам бесконтрольно вздрогнувшие губы, встретившись с его глазами. Исчерна-синий взгляд, огромные, поглощающие плотный сумрак зрачки напротив меня – не отвернуться, не закрыться. - Эдвард… - будто не разобрал или не соотнес услышанное. - Пошел ты. Видеть тебя не могу! - Эдвард… - широкая ладонь накрыла заледеневшие пальцы, вбирая в себя неконтролируемые сокращения мышц. - Ненавижу тебя! До смерти ненавижу! Отвали!       Вторая рука обернулась вокруг плеч, осторожно отогнула от изголовья кровати. До виска дотронулся прерывистый выдох. - Я люблю тебя. Всем своим сердцем, каждой мыслью – я люблю тебя. Навсегда, на эту, на все предыдущие и следующие жизни, этого ничто не изменит, никогда. - Как мне жить с тобой после этого?! – я рывком отворачиваю заколовшее лицо, безотчетно вдыхаю теплый запах от чужой рубашки - сигареты, что-то терпкое и пронизывающее. – Как - скажи! Потому что я не знаю! Исчезни из моей жизни, насовсем исчезни!       Он торопливо, один за другим, перебирал мои пальцы взмокшей похолодевшей ладонью, не отодвигался, застыв как недвижная, вросшая в засыпанный острыми камнями берег, отвесная скала. - Уходи. - Не могу. – Он кандально-тяжко вжимается лбом в стальное плечо, притискивает к себе так близко, что в сомкнувшемся объятии слышится стук его сердца. Как будто собственного. – Не хочу. Все что угодно, но не это.       Я обессиленно смотрю в потолок, чувствуя себя выпотрошенным заживо.       Слова не шли. Никакие.       Ответить было решительно нечего.       Из вен будто выкачали всю кипящую кровь, вынули все кости.       В наступившей тишине было слышно только изможденный писк кардиомонитора. Рассветное солнце понемногу проникало в больничную палату, вычерчивало редкие пылинки в воздухе.       Я опускаю опустошенный взгляд на ладонь поверх моей, делаю попытку вытянуть.       Длинные пальцы оживают, лихорадочно удерживают, придавив к одеялу.       Моё проклятье, моё возмездие.       Аномалия. Ошибка в жизненной системе координат.       Высвободив мизинец, я подлезаю под безымянный палец Хайдериха, прихватываю его мизинец своим, и, сдавив за костяшку, расслабляю кисть.       Он отзывается глухим вдохом внатяг, широкие плечи сводит ознобом. Они напрягаются и разом никнут.       Я приваливаюсь затылком к изголовью, опускаю ресницы.       Уйти нельзя остаться.       Выбирай.       Спустя бесконечность или, быть может, несколько минут, Хайдерих отстраняется. Его глаза были сухими и покрасневшими. Он пробегается взглядом по моим обрезанным волосам, по вскинутому в немом вызове подбородку. - Не трогай, – предупреждаю я, когда его ладонь на моей шевелится. - Кто это сделал? - Хайдерих. – Он запинается от обращения. Наполненные штормовым небом глаза не отрывались от едва достающих до линии челюсти прядей. – Так было нужно. Ясно?       Он осторожно протягивает пальцы, несмело дотрагивается подушечками до самых кончиков волос, не сумев скрыть боль в переменившемся лице. Настолько явную и острую, что я, бездумно разозлившись, бросаю: - Это всего лишь волосы! Отрастут, в конце-то концов! - Отрастут, - эхом повторяет он потерянно.       Не особо рассчитывая на ответ, я криво хмыкаю: - Нравились, что ли? - Нравились.       Я бы всё равно когда-нибудь это сделал. Они были длинными, доставали до лопаток, мороки с ними куда больше, чем смысла продолжать носить длину. Лучше раньше, чем позже. - Они были похожи на солнце. – Я едва разбираю шепот Хайдериха, а разобрав, хмуро отклоняю голову от тут же собравшихся в кулак пальцев: - Не говори ерунды.       Я рефлекторно заправляю волосы за ухо. Укороченная прядь теперь едва-едва держалась там. - Ладно, - я перекладываю повисший автомейл рядом с бедром, упираюсь левой ладонью в койку, - помоги мне встать. - Забинтованная до середины предплечья рука жалко подламывается от переноса веса. Мало мне приключений было – от того, как лупил Хайдериха, все мышцы гудели.       Вразрез с собственными желаниями, тело не слушалось – оно как приколоченное гвоздями отказывалось двигаться ниже бедер. Еще и это неподъемное одеяло – толстенное, не сдвинуть. - Блядь, сколько в меня влили обезбола? Нихрена не чувствую, - раздраженно цежу я, хватаясь за опущенный поручень койки.       Что за врачи здесь – накачивают до безсознанки.       Лицо Хайдериха стремительно меняется – теряет только-только появившиеся краски, возле рта и глаз проступают резкие складки. - Эдвард, постой. - Просто помоги мне хотя бы ноги спустить – я двинуться не могу, отлежал всё что только можно, - хрипло обрываю я, сдвинув брови, когда он удерживает за локоть. Не больно, но показательно настойчиво.       Сделав глубокий размеренный вдох терпения, я упираюсь в него обмеривающим взглядом исподлобья: - В чем дело?       Он трудно сглатывает, набирается решимости, которая отчетливо не приходила. Пролегшая синева под глазами очерчивается ярче на бледнеющем лице. - Выслушаешь меня? Пожалуйста.       Я перестаю сопротивляться не столько от его хватки, сколько от его интонаций в помертвевшем голосе. - Ты потерял слишком много крови. Сохранение поврежденных тканей было несовместимо со спасением твоей жизни. Кай связался с Франческом перед операцией – он пытался остановить хирурга, тот не стал слушать, решил, что над ним издеваются…       Я леденею до затылка, медленно смаргиваю. Остаток фразы глохнет, вязнет. Чудовищный липкий мороз пополз по спине. Как тогда – семнадцать лет назад.       В отдалении раздается гулкое эхо слов хирурга, перед глазами – перекошенное от ярости и боли лицо молодого Франческа.       Я хватаюсь неверными пальцами за край одеяла, выталкиваю из себя заржавевшие слова: - Убери его. - Эдвард… - Убери.       Тугая повязка на ладонь выше колена.       И всё.       А рядом правая нога, целая - несколько синяков с запекшейся кровью под вспухшей кожей.       Оживший кардиомонитор озвучивает подскочивший пульс.       Я рывком зажимаю все еще живой ладонью ухо, видя перед собой только белоснежную повязку на том, что раньше было моей левой ногой, рассудок расходится черно-белыми помехами.       Хайдерих что-то говорит, его неестественный голос не пробивается сквозь поднявшийся шум в голове, зрение теряет четкость.       Он снова что-то говорит, влезает в поле зрения, заслоняет собой несовместимые с реальностью повреждения. Ладонь пригибает к себе за тыльную сторону шеи, утыкает лбом в подставленное плечо, переместившись, плотно ложится на затылок.