Keep Out

      Он сдерживает обещание, и наутро я просыпаюсь от того, как печёт спину. Я слабо шевелюсь под тяжестью навалившегося Хайдериха. В тщетной попытке выбраться из-под него я неуклюже ворочаюсь, прокряхтев: - Хайдерих? – ухватившись за него, я настойчиво сдавливаю пальцы.       Он не отвечает, продолжая дышать мне в затылок. Только перекинутая через меня рука оживает, сгребает к себе ближе.       Обогреватель всё еще работал. Превращаться в печеную морковь у меня в планах не было – я ощутимо встряхиваю Хайдериха за крепкое запястье.       Его дыхание меняется, другая рука, подложенная под мою шею, приходит в движение. Когда он успел её сюда положить? - Ты согрелся? – бессвязно бормочет он, машинально проверяя на мне кокон из одеяла и пледа.       Если ночью задача была не окоченеть от холода, то теперь – как не свариться заживо. От Хайдериха шел жар как от печки, да еще и обогреватель стоял в трех метрах. - Жарко.       Он нехотя разворачивает меня из кокона и утомленно зевает, уткнувшись в меня лбом.       Я неуклюже потягиваюсь, оказавшись на свободе от одеяла и шерстяного пледа: - Ты сам-то спал? Или за мной следил, чтоб я спал?       Хайдерих потягивается следом, на короткий миг судорожно стиснув меня двумя руками. Его сонная дрожь в затекших мышцах передается всей спине – от поясницы до лопаток. - Немного. Не волнуйся, я досплю в самолете, – вяло отзывается он и обмякает, навалившись на меня.       Спал он. Конечно.       Я беспомощно вздыхаю и аккуратно подталкиваю его локтем: - Хайдерих. - …м? - Позови медсестру.       Он тут же отнимает голову от подушки, сонливость мгновенно сходит на нет: - Тебе плохо?       Плохо мне будет по умолчанию в течение ближайшего полугода.       Ну что он угнездился на мне, в самом деле? Дышать тяжело.       Перебарывая неловкость, я мрачно уведомляю: - Уборная. - О, – с пониманием всей предстоящей процедуры, за которое хочется ему врезать, Хайдерих отстраняется. – Хорошо. Помочь повернуться? - Угу. Потяни за крепление, – сухо прошу я.       Он подтягивает с предплечья рукав рубашки и наклоняется. Весь он выглядел взъерошенным и помятым, предобморочная синева под глазами и вокруг рта – какой я её помнил в наш первый разговор после того, как пришел в себя – сменилась изможденной бледностью.       Совместными усилиями я полусажусь и опираюсь лопатками на подушку, прислоненную к изголовью.       Хайдерих рефлекторно заправляет короткую прядь моих волос за ухо, чиркнув кончиками пальцев по коже.       Инстинкты не спрашивают разрешения – срабатывают на автопилоте. Я дергаюсь от неожиданности, шарахнувшись от приблизившейся широкой ладони.       Словно обжегшись, он отдергивает пальцы: - Прости!       Я рывком удерживаю его за предплечье, вложив в хватку куда больше сил, чем планировал – пальцы вминаются в тугой бинт.       Хайдерих опускает глаза: - Прости.       Где-то дистанция легко сходилась. Где-то - подсознание оказывалось сильнее меня и собственного выбора. - Надеюсь, ты не планируешь заставлять меня завтракать больничной едой? – я натянуто улыбаюсь ему. Рот не слушается, но я честно стараюсь.       Хайдерих не отнимает руку, скованно подается ко мне одним корпусом: - Чего бы ты хотел? Фруктов? Что-то творожное? Что-то легкое? Здесь рядом есть кофейня, - торопливо перечисляет он, старательно натягивая симметричную искусственную улыбку, - не уверен, что тебе пойдет на пользу крепкий кофе. Я могу взять декаф с большой порцией молока, или чай. - Нормальный кофе, и что-то творожное, - мягко отозвался я, оборвав перечисление списка, который грозился перерасти в бесконечный.       Он с готовностью кивает: - Вернусь через час, - торопливо стягивает с одеяла плед, дважды складывает его пополам, убирает на кресло, отключает обогреватель и идет к двери.       Вспоминает, что не обулся, впрыгивает в кроссовки, неловко приглаживает торчащие во все стороны волосы, расправляет рубашку. Все его действия были без привычной гладкости – будто амортизаторы в мышцах разом отказали.       Я опускаю взгляд на свои пальцы, перетираю окрасившееся подушечки между собой и, прищурившись, вскидываю взгляд обратно на Хайдериха. - Хайдерих, повернись.       Он послушно подчиняется. - Обратись с этим к Каю, – я указываю подбородком на бурое пятно на бинте, когда он раскатывает рукава рубашки до запястья, пряча перевязку. - Просто царапина, - ожидаемо отозвался он, снимая пальто с вешалки у двери.       Так и пойдет - в кроссовках и без шарфа?       Я безэмоционально смотрю, как он припадает на одну ногу, пока надевает пальто. - Не вынуждай меня повторять дважды, – холодно предупреждаю я.       Он застегивает пуговицы, с обманчивым согласием кивает: - Хорошо. - И выглядишь бледным. - Эдвард, – обрубает он, крылья его носа вздрагивают. - Это мелочи, – мягче добавляет он, наткнувшись на мой опасно остановившийся взгляд. - Для меня – нет. Ты вообще ешь?       Он вдруг нервно смеется – коротко и устало, с осевшей болью в глубине: - Ты действительно хочешь поговорить об этом? - Не хотел – не говорил бы. - Есть вещи, о которых тебе следует беспокоиться больше, чем о контроле моего состояния.       От его тона я невольно вскидываю брови: - Неужели. Например? - Например, твое состояние, – жестко поясняет он, непримиримо поджимая рот. - Моим состоянием, - начинаю я, понизив голос, - занимается Франческ и все кому не лень. А кто занимается твоим? Просветишь?       Такой же взгляд у него был, когда я обрабатывал его лицо после драки с Лэром, точно такой же, когда я разглядывал его ссадины на лице, сидя на переднем сиденье в машине.       Неужто настолько гордый?       Он бесстрастно смотрит в сторону, храня молчание. - Прекрасно. Не хочешь отвечать - отвечу за тебя, а то вдруг ты не в курсе: я. Этим занимаюсь я, – раздельно проговариваю я, надеясь вбить в его голову каждое слово. - Я не хочу, чтобы ты беспокоился об этом. - И не буду. Когда перестанешь выглядеть как ходячий мертвец.       Весь синюшно-бледный - да он как будто все эти последние недели одной водой питался. - Хорошо. - Такой ответ мне не подходит. - Я сказал, что понял тебя. - Уж извини – не верю.       Хайдерих раздраженно переводит плечами: - Тебе станет легче, если я сделаю, как ты хочешь?       Я бестолково замолкаю, на несколько мгновений зависнув. Я вроде понятно изъясняюсь, но ощущение - будто заговорили на разных языках. - Разве не очевидно? - Но зачем тебе это?       Если бы я не знал его, решил бы, что он издевается. Но нет – он выглядел по-настоящему растерянным. И упрямым как баран. - Хайдерих, ну что ты как маленький! Что тут непонятного? - В данной ситуации именно я обязан следить за твоим состоянием. Я не понимаю, зачем тебе брать на себя подобные вещи касательно меня, – механически отвечает он, уходя в глухую оборону. – Ты не в том положении, чтобы думать еще и обо мне.       Я делаю размеренный вдох терпения: - Потому что я беспокоюсь о тебе. Мне не безразлично, в каком ты состоянии, в чем ты выходишь на улицу в мороз, нормально ли ты спишь или ешь. Потому что мне не всё равно. Понимаешь? Мне не всё равно, – с нажимом повторяю я, глядя ему в глаза.       Он как-то весь гаснет, на несколько отчетливых секунд закрывается в себе, а затем - словно наконец понял что-то банально простое и в то же время недостижимое - поспешно подходит ко мне, растеряв всё несгибаемое упрямство: - Тебя… ты как-то хочешь, чтобы я держал тебя в курсе? - Предлагаю тебе начать следить за своим состоянием и, когда вернешься, поесть вместе со мной. - Если ты не против, – уточняет он для надежности. - Не против, – очень вежливо отвечаю я, протягивая ему руку. – Договорились?       Он уставляется на мою ладонь и после короткой заминки протягивает свою, крепко сжимая: - Договорились.       Это обещание он тоже сдерживает: спустя час возвращается с большим бумажным пакетом на нас двоих.       С всеобъемлющей решимостью он ставит на тумбочку два стаканчика кофе, упаковку нарезанных фруктов и йогурт, разворачивает из фольги нечто запеченное с золотистой корочкой. В довершение ко всему этому безобразию, которое Хайдерих явно планировал запихнуть в меня, он выкладывает коробку с пухлыми кругляшами, щедро облитыми белым соусом с ягодами. В палате немедленно расходится сумасшедший запах выпечки и крепкого кофе.       Я с подозрением смотрю, как Хайдерих перекладывает свою добычу на тарелку: - Пончики? - «Папанаши». Местный фирменный десерт. Это творожные пончики, подаются со сметаной и вареньем из вишни. Ты ведь любишь вишню? - Ничего не имею против. А это что? – я принюхиваюсь к пористому прямоугольнику. На его срезе виднелись запеченные сухофрукты и зерна. - Творожный пирог. – Хайдерих устанавливает больничный поднос поперек койки, тщательно раскладывает на нём тарелки, кофе, снимает пленку с нарезанных фруктов и протягивает мне вилку. – Держи. - Сначала кофе, – бормочу я, берясь за стаканчик. После первого же глотка непроизвольно морщусь – совсем не то. Неплох, но совершенно не тот вкус, на который я рассчитывал.       Хайдерих старательно прячет в уголках глаз улыбку, заметив. - По рейтингу, это лучшая кофейня города, – невзначай роняет он, положив вилку на поднос. Закатав рукава рубашки, он усаживается напротив, вскрывает йогурт, и, не торопясь, пересыпает фрукты в пиалу. - Сойдет. – Я отпиваю еще, тихо порадовавшись, что хоть без молока.       Я обвожу его долгим взглядом, внутренне приготовившись: - Ты на улицу в кроссовках ходил?       Вместо ответа он сосредотачивается на перемешивании фруктов с йогуртом.       Нарочно рукава закатал? Чтобы продемонстрировать идеально чистый бинт?       Прямо-таки человек-молния: и в кофейню метнулся, и прострел перевязал, и вернулся всего за час. - Ничего, что сейчас зима? – нейтрально спрашиваю я в воздух.       Хайдерих как ни в чем не бывало придвигает мне пиалу с получившимся фруктовым салатом, вооружается пластиковым ножом. Подтянув к себе коробку с жаренными кругляшами, начинает резать их на аккуратные небольшие кусочки. - Я морозостойкий. - Легкие тоже морозостойкие?       Он сдерживает вздох и терпеливо продолжает: - Эдвард, правда, тебе не о чем беспокоиться. У меня крепкий иммунитет и проблем со здоровьем никогда не было. - Будут, – сухо пророчу я, переключаясь на фрукты. – Если продолжишь разгуливать полуголым. Пневмонию хочешь заработать? Или кровью кашлять? Нормальные люди зимой надевают шарф, перчатки и подходящую утепленную обувь. И раны обрабатывают своевременно, не дожидаясь последствий. – Чем дальше говорил, тем больше начинал злиться, запихивая в рот кубики яблока и груши в йогурте, оказавшимся черничным.       Он удивленно поднимает голову: - Я обратился к Каю. - Охотно верю. - Честное слово. - Только с рукой? – я впиваюсь в него обмеривающим взглядом, хрустнув вилкой в пальцах.       Он поджимает губы и нехотя признается: - Только с рукой.       Я предостерегающе сужаю глаза: - Если ты не хочешь, чтобы я приказал Иарэн держать тебя, а Каю бинтовать силой… - Не горячись, - Хайдерих поспешно придвигает ко мне коробку с расчлененными пончиками, - я обращусь к Каю еще раз.       Подхватив на зубцы вилки один из кусков, я хмуро указываю подбородком на творожный пирог: - Ешь. - Ем, – очень послушно отзывается он, присоединяясь ко мне.       На втором куске творожного пирога я обессиленно отодвигаю тарелку: - Все. Не могу больше. Я лопну. – А Хайдерих тем временем подкладывал мне уже третий кусок, заботливо разрезанный на ровные полоски. - Не лопнешь, – он рассеянно слизывает со своей костяшки варенье.       Я машинально провожаю взглядом кончик его языка, скользнувший по округлой костяшке: тонкие губы коротко прижимаются к светлой коже, прихватывают испачканное место.       Чтобы переключить мысли, я брякаю первое, что приходит в голову: - Когда у тебя день рождения? - Двадцать девятого декабря, – он по-хозяйски стягивает с моей тарелки надкусанный кусок пирога. - Он уже прошел. - Так и есть. - Но почему ты мне ничего не сказал?       Насколько я помню, в его личном деле не было указано даты рождения. - Не волнуйся об этом, - он внезапно скромно опускает ресницы, - ты сделал в этот день лучший подарок за всю мою жизнь. - В смысле?       Его рот трогает улыбка, наполненная впечатавшимся воспоминанием.       Он поднимает яркие глаза без изморози: - Наша первая ночь была на мой день рождения.       Нет, я никогда не научусь реагировать на этот взгляд – пронзительный, затягивающий, острый. Он каждый раз входил под кожу. Неотвратимо и беспрепятственно.       Я резко отвожу взгляд: - Перестань так смотреть. - Как? – низкий тембр, всего одно слово, а по позвонкам на шее прошлось ожогом до затылка. Пальцы предательски начинают дрожать. - Так, как ты смотришь. - Не понимаю, о чем ты, Эдвард.       А по-моему, прекрасно понимает. Не понимал бы, не улыбался бы – так.       Я проглатываю ком в пересохшем горле, выбрав отмолчаться. - Ты же брал с собой теплые вещи? – совершенно неожиданно спрашивает он. - Пара пиджаков на шерстяной подкладке, – бурчу я. - Пиджак не заменит хорошего свитера, – замечает он, покосившись на мои плечи и шею.       Я допиваю кофе, устало прислоняюсь лопатками к изголовью кровати: - При чем тут свитер? – и от души зеваю, прижмурив заслезившиеся глаза.       До самолета оставалось несколько часов. От того, что наелся, кажется, на всю оставшуюся жизнь, неумолимо клонило в сон. - Не хочу, чтобы ты замерз в самолете. - Не замерзну, у тебя же плед есть. – Я бесконтрольно зеваю еще раз. - Предлагаю тебе поехать в моём. – С каких пор предлагают таким тоном, хотелось бы мне знать.       Я уставляюсь на него, забыв протереть влажные глаза: - В твоем? Ты свои плечи видел?       Он увлеченно подметает последние кусочки пирога: - Разумеется. - Тогда не предлагай глупости. - Но почему? Тебе не нравятся мои плечи? - Нравятся, дело-то не в этом, – по наитию отвечаю я, не успев сориентироваться.       Хайдерих совсем немного тянется ко мне лицом, сокращая дистанцию, и неспешно произносит загустевшим голосом: - Не вижу никаких препятствий тому, чтобы ты поехал в моем свитере. - Я в нём утону, – угрюмо извещаю я, стараясь не брать во внимание, как влегкую был раскручен на предыдущее признание.       Он ставит локоть на поднос, подпирает щеку ладонью – и нахально заявляет, не сводя с меня нечитаемого взгляда: - Ну и что.       Что за день-то сегодня, черт бы его побрал? - Ты наелся? – он удерживает уголки вздрогнувших губ. - На неделю вперед, – ворчу я, глядя куда угодно, только не на него. - Хорошо, – он довольно кивает, продолжая рассматривать меня: шею, кожу под углом челюсти, где за две недели успели сойти глубокие следы его зубов.       Может, кинуть в него чем-нибудь? - Тебе понадобится помощь с одеждой?       Об этом я и не подумал.       Для начала неплохо бы хотя бы умыться и зубы почистить. После черных капсул, даже с учетом завтрака, во рту стоял химозный привкус. - Сначала помоги мне добраться до раковины, – я тяжко вздыхаю от ограниченности вариантов.       Он убирает посуду с подносом, освобождая койку: - Зубную щетку и пасту я положил, тебе что-нибудь еще нужно? - Полотенце там есть? - Есть. Позвать медсестру? - Не нужно. Будешь моей подставкой. – Я исчерпал свой лимит общения с незнакомым медперсоналом. - Обещаю не толкаться. - Да уж, будь любезен.       Я безотчетно напрягаюсь, когда он стремительно поднимается, подходит вплотную и наклоняется, чтобы обхватить меня одной рукой за спину, а вторую аккуратно подложить под колени – так, чтобы не задеть толстый слой бинта на левой ноге. Слитным движением он поднимает меня на руки. По его лицу проносится и тут же исчезает тень. - Всё в порядке? – уточняю я на всякий случай, ухватившись за Хайдериха.       Он натужно сглатывает, ощутимо прижимает меня к себе крепче, прежде чем ответить: - Ты такой легкий… - Нашел, о чем беспокоиться, – фыркаю я. - Неси уже, не отлынивай. - Господин Франческ настаивал, что вставать тебе пока нельзя. - Что-то такое говорил, угу. - Обопрешься на меня? - Естественно. Не висеть же мне на тебе, как мешку с картошкой. - Я был бы не против. - Вот спасибо, аж от сердца отлегло. - Не вредничай, пожалуйста.       Он крепко фиксирует меня, постепенно отпуская ноги, неотрывно следя за тем, как я спускаю ступню. Поудобнее перехватив меня поперек груди и встав сзади, он подставляет свою ногу под мою.       Неминуемо наступив на его кроссовок, я вскидываюсь: - Что ты творишь?       Он для надежности поддерживает меня второй ладонью, невозмутимо отозвавшись: - Тебе будет удобнее. И так выше.       Я завожу глаза к потолку, уже пожалев, что не воспользовался предложением позвать кого-то из медперсонала.       Процедура возвращения себе более-менее человеческого вида заняла пятнадцать минут, пять из которых были потрачены на мелкие препирательства.       Хайдерих отказывался принимать, что я в состоянии сам справиться с полотенцем, и мылом, и зубной щеткой. Я десять раз, как отсталому, повторил, что владею обеими руками в равной степени, что левой я могу хоть стебельки от вишни завязать бантиком, собрать и разобрать все виды оружия.       На него либо напала выборочная глухота, либо он решил, что я не вполне адекватно оцениваю свои способности после двухнедельной «комы». Потеряв всякое терпение, я пообещал, что задушу его в самолете, вот только дождусь, когда уснет.       Он очень хитро взглянул на меня и подозрительно замолчал.       Предложение Франческа лететь под снотворным я обрубил не задумываясь: мне хватило четырнадцати дней беспамятства. На всю жизнь выспался.       Свитер Хайдериха, как я и предсказывал, оказался велик на несколько размеров. Левый рукав пришлось сильно закатать, но общей картиной владелец вязанного безобразия остался необъяснимо доволен – так и норовил дотронуться взглядом, от которого в уголках его глаз собиралась паутина возмутительных морщин.       Непредвиденные проблемы возникли сначала с джинсами - из-за того, что были узкими, потом с брюками. Я настаивал просто-напросто отрезать левую штанину да подвернуть у колена. Хайдерих же упёрся – ему было жалко портить брюки от костюма. - Ну подшей тогда, раз делать нечего, – ядовито огрызнулся я, устав с ним спорить. - Пальто зашивал, давай и теперь в портного перекинься.       Когда он вернулся с уже знакомым набором из нитки и иголки, я махнул на него рукой – пусть делает что хочет.       Хайдерих с хладнокровием опустился передо мной на колени и принялся подгибать брючину. Пока он старательно вымерял, насколько следует укорачивать длину, я хмуро рассматривал его руки и кольца.       Ни одно из них не будет держаться на моих пальцах, даже на большом. Подрезать и подогнать, конечно, можно все что угодно, и шов можно спрятать на внутренней стороне. Но такую тонкую работу портить - нездоровое варварство.       И о чем, черт возьми, я думаю? - Как я и говорил: мой свитер на тебе замечательно смотрится, – тихо говорит Хайдерих, нарушив тишину. - Не отвлекайся. – Ничего криминального не могло случиться, но я все равно нервничал от иголки в опасной близости к бинту. - Я почти закончил, – мягко отозвался он, накладывая стежки. – Как ты себя чувствуешь? Тебе не холодно? - Вроде нет. - Вроде? – затянув хвостик нитки узелком, он поднимает взгляд, в котором навелась резкость, а затем показывает раскрытую ладонь. – Позволишь?       Я оцениваю предусмотрительный жест и киваю.       Середка его ладони дотрагивается до моего лба, задерживается на коже на несколько мгновений, проверяя температуру, следом опускается на тыльную сторону левой руки. - Голова горячая, а рука совсем ледяная. - Это обычное дело после отстыковки. Достаточно, отцепись, – бормочу я, когда его пальцы по второму разу проходятся по мне. - Эдвард, ты с самого утра колючий, этому есть какая-то причина, о которой мне надлежит знать? - Нет, – ёмко информирую я, выдвинув челюсть.       Он понятливо кивает и поднимается: - Хорошо. Я закончил. - Мы успеваем? - Разумеется. По моим расчетам, у нас еще останется время на непредвиденную остановку, если потребуется. - Превосходно, – отзываюсь я. Смотреть на разные брючины не было никакого желания.       Не хотелось признавать вслух, но в свитере было теплее, чем в собственном пиджаке.       Хайдерих берется за металлические ручки, отделанные пластиковыми рукоятками, экономно встряхивает сложенную конструкцию и раскладывает передо мной механическое инвалидное кресло.       Я стискиваю зубы, глядя, как Хайдерих поворачивает его ко мне сиденьем и подножками.       Никогда не думал, что придется еще раз садиться в это. - Мне не составит труда нести тебя на руках вплоть до самолета, – негромко говорит он, положив ладонь на виниловую спинку. - Сойдет. Оставь, – выцеживаю я, собираясь с духом. – Давай.       Приблизившись, он обхватывает меня за пояс, под колени, без усилия поднимает, отрывая от больничной койки. - Готов? – выдыхает его рот у виска. - Готов.       О чем я не подумал, так это о том, чем, собственно, буду заниматься, вернувшись домой.       Франческ, которому досталось место справа от Хайдериха, любезно обрадовал: весь ближайший месяц я буду полностью в его юрисдикции. - Иарэн, медкарта твоя, - язвительно добавил он, перегнувшись ко мне через дисциплинированно молчавшего Хайдериха, - разрешила воспользоваться её клиникой.       Получается, ни слава Иарэн, ни её благословление на доступ к личной клинике, включая использование операционной и персонала, не умаляли ненависти Франческа к врачам. Или, всё же, им удалось «поладить»? - Свою лабораторию ты тоже туда передвинешь?       Даже в самых безумных фантазиях я не мог себе представить, как выглядел этот диалог между ними двумя и как они пришли к соглашению. - Этим займется Мерре. Надеюсь, - Франческ хищно поправляет блестящую оправу очков, - я ему доступно объяснил, что, если обнаружится хоть один скол на оборудовании, я отрежу ему его причиндалы и отправлю жене в рождественском носке.       Я про себя ухмыляюсь, слушая, как торопливо и гневно Франческ чеканит слова. Прежде он был более сдержанным на злость. А вот наш с ним общий знакомый… - Ты просто солнышко, Франческ. - Ах, комплименты! – он довольно жмурится, прижав вытянутые пальцы к своей впалой, на удивление гладко выбритой, щеке. – Так вот, в связи с этим я должен кое-что прояснить.       Франческ замолкает, неуверенно косится на закрывшего глаза Хайдериха. Я нетерпеливо показываю ему, чтоб продолжал. - Внедрять крепеж надо чем быстрее, тем лучше, а лучше – вчера. - Я весь твой, как только самолет приземлится, – устало повторяю я в тысячный раз.       Хайдерих вдруг ненавязчиво ощупывает мое правое колено, игнорируя присутствие моего механика с поразительным хладнокровием.       Что в разговоре с Франческом ему так не понравилось, что он всем своим видом изображает спокойствие? - На установку корпуса наркоз, - продолжает Франческ, - потом доводку к нервам. - Под наркозом? - Да. Без него ты не вытянешь, - он кривит бледные губы, - благодаря нашему знатоку с двадцатилетним стажем в хирургии ты заработал инфаркт в двадцать семь лет. И если я продолжу работать по-живому… - Ладно-ладно, я понял, - я вымученно тру переносицу, - отличные новости, просто отличные.       Вся установка первого автомейла была без использования наркоза. Именно благодаря этому нервы сошлись один к одному, без слепых зон.       Перегнувшись ко мне ближе, Франческ понижает голос, сверкнув потемневшими глазами: - Ты слишком мягкий. Из-за этого ублюдка… Почему ты не дал разобраться с ним? Никто бы не нашел концов.       Да уж. Не дал – слабо сказано. Пришлось приказать Хайдериху, чтобы тот держал его подальше от хирурга в буквальном смысле.       В свою очередь, я не собирался набрасываться на хирурга из-за ампутации и уж тем более сводить счеты. Мне было наплевать - лишь бы работу свою делал и не трясся. Видимо именно это в моём лице и вынуждало его запинаться и судорожно подбирать растерянные на половине фразы слова, когда я встретился с ним в последний раз перед выездом.       Хайдерих потом как-то обронил, что со стороны по мне было не разобрать: я спокоен, потому что не разделял мнения Франческа, или потому, что обдумывал план по зачистке больницы. Сторонний наблюдатель склонялся бы ко второму варианту. - Убийство – уголовно наказуемое дело. Уймись уже, а? Давай дальше. Какова вероятность потери нервов при использовании наркоза?       Франческ выразительно хмыкает, зашуршав кислотно-зеленой оберткой леденца: - На месте проверю. Подсоединю болванку и потыкаю немного в тебя. Точно сказать смогу только на финальной стыковке. И я всё же считаю, что период адаптации лучше всего пройдет на протезе. Тебе ни к чему спешить, чтобы сразу…       Я резко поворачиваю к нему лицо, затыкая полыхнувшим взглядом.       Франческ демонстративно захлопывает рот, звучно перекатывает леденец между зубов и, несогласно вздернув подбородок, откидывается на спинку сиденья. Неразборчиво пробурчав под нос что-то на французском, он вытаскивает из рюкзака большие наушники и решительно надевает их, исчезая из реальности.       Я бросаю косой взгляд на продолжающего прикидываться спящим Хайдериха – он все еще ощупывал кончиками пальцев моё колено. - Ты злишься? Снова? – резюмирует он, маскируясь вопросительной интонацией. И, не открывая глаз, выгибает светлую бровь.       Меня одновременно нервировало и успокаивало это движение. Иногда эта выгнутая бровь говорила куда больше, чем льдистый взгляд её хозяина. - Не подслушивай. - Я не нарочно, извини.       Надо бы кое-что проверить.       Я перегибаюсь через подлокотник, подлезаю левой рукой под пиджак Хайдериха и решительно вытаскиваю рубашку с его бока из-за ремня, находя наложенный бинт.       Он не сопротивляется, только ненавязчиво поддерживает мой локоть. - Что-то ищешь? – поинтересовался Хайдерих так, словно я залез не к нему под одежду, а в свой бумажник. - Уже нашел, – я сосредоточенно обвожу бинт по всей ширине, кончиками пальцев оценивая его плотность. Под шершавым слоем угадывалась дополнительная подкладка.       Только с одной стороны. Значит, пуля не прошла насквозь.       Хайдерих неотрывно наблюдал за мной из-под полуопущенных век.       Я тяжело отстраняюсь, разглядываю подушечки пальцев – чистые. Хорошо. - Ты мог бы просто спросить. - Личный осмотр достовернее. Итак? - Вытащил пулю, проблем со швами не было, инфекция отсутствует, не болит. Рука и голень – сквозные. Ты так интересуешься моим здоровьем? - И как ты это понял? – язвительно бросаю я, устраиваясь в кресле удобнее. - Любопытный подход. Смею ли я предположить, что в следующий раз, когда я захочу поинтересоваться твоим здоровьем, я беспрепятственно смогу раздеть тебя?       Вздрогнув, я скриплю зубами: - Хайдерих. Тихо. - Что я такого сказал?       Я нервно поправляю плед, которым Хайдерих укрыл мои ноги, и перехожу на приглушенное шипение: - Говори тише, черт, мы в самолете.       Он качает головой и закрывает глаза: - Ты провоцируешь меня. – Широкая ладонь на моём колене ощутимо сжимается, демонстрируя невысказанное недовольство.       Хотел бы я знать, чем?!       На радость визуалу во мне, Хайдерих переоделся: рубашка, пиджак, классические черные джинсы. Он перестал выглядеть как бродячий музыкант, вернув себе привычный облик вышколенного телохранителя.       Я никак не мог избавиться от нервозности и страха, находясь рядом с ним в самолете. Сам не знаю, чего я боялся. Не его – точно.       Быть может, самого себя.       Или последствий.       Заглядывать в собственные мысли лишний раз не хотелось.       Хайдерих же все время полета выглядел спокойным. Необъяснимая железная решимость прослеживалась в каждом его жесте.       Впервые с осени нашего знакомства я ощутил, что ртутная сфера, от которой прежде немело в солнечном сплетении, полностью и без остатка растворилась.       Я тщательно игнорировал Лэра, с его физически ощущаемым, сверлящим взглядом. Не до него мне было. Во избежание преждевременных столкновений я нейтрально обозначил Хайдериху: пока я буду в клинике, Лэра не пропускать. До тех пор, пока я не придумаю, что с ним делать и как разговаривать.       Перед тем, как перевести телефон в режим полета, я отписал Аджи, чтобы он подготовил все бумаги, требующие моего внимания. Мне предстояло длительное пребывание в клинике, один или два дня в безделье я еще переживу, а дальше начну лезть на стену. О чем я прямо сообщил Хайдериху, приготовившись отбиваться до последнего.       На что он просто ответил: - Хорошо, Эдвард. Если позволишь, я бы хотел взять на себя контроль твоих перерывов на отдых.       И всё.       Я решительнейшим образом не понимал, что происходило в его в голове.       У главного входа, периодически поглядывая на наручные часы, стояла Иарэн. С хладнокровием в густо накрашенных глазах она курила сигарету через мундштук, скрестив руки на груди поверх распахнутого пальто. Зимний ветер трепал ее тугие кудри. Хрупкая, миниатюрная фигурка на фоне многоэтажного здания клиники выглядела как последний рубеж перед пунктом назначения.       С внезапно проступившей робостью, откашлявшись, еще у машины Кай тихонько уточнил, обратившись ко мне, может ли он остаться. - Разумеется, - серьезно ответил я, не моргнув, - кто знает, может, Иарэн понадобится помощь.       Лэр исчез сразу, как только мы вышли из самолета, напоследок наградив меня жгучим взглядом.       Наш состав представлял из себя недобитый отряд: напряженно вытянувшийся Вебер, разрисованный автомейлом Хайдерих, Франческ, да я – в инвалидном кресле, тщетно пытающийся одной рукой вытряхнуть из-за ворота падающий снег.       Иарэн безэмоционально наблюдала, как мы приближались. - Утро доброе, босс, – она поправляет очки, оглядывая меня сощуренным взглядом, едва обратив внимание на Ткача. Я отвечаю усталым кивком.       Франческ набирает воздуха, приготовив возмущенно-требовательную тираду.       Агияра прикладывает к алым губам указательный палец с длинным, винным ногтем: - Тс-с. Тише, – и ленивым движением состукивает пепел с сигареты в мундштуке.       Я с веселым изумлением вижу, как Франческ захлопывает рот, встряхивает плечами и нахохливается.       Она делает неглубокую затяжку и очень нежно продолжает: - Оборудование в целостности и сохранности. Я лично проконтролировала процесс погрузки, доставки и установки. Всё в идеальном состоянии. - Благодарю, – сконфуженно буркает он. - Раз мы закончили с церемониями, настаиваю всем зайти внутрь. Здесь чертов холод, и не май месяц вовсе. Пошевеливайтесь, – лаконично приказывает она, поочередно глядя на каждого; остановившись на мне, её зеленые глаза теплеют.       Из стеклянных дверей позади нее выходят двое людей в безукоризненно белоснежной одежде. Один из ник катил перед собой внушительных размеров инвалидное кресло с армированными крупными колесами. Другой подступил к Иарэн, наклонился к её уху.       Она отклоняет голову в его сторону, внимательно слушая. Пальцы с лакированными ногтями машинально постукивали по мундштуку.       Меня пересаживают в другую коляску. Человек Иарэн не успевает взяться за рукояти – Хайдерих молча оттесняет его в сторону, встаёт на прежнее место за моей спиной, показательно сдавив ладонью край кожаной спинки.       С первого пребывания здесь я запомнил клинику Иарэн просторной, светлой и практически стерильной. Выдрессированные медработники, молчаливые и скользящие как бдительные призраки, наводили некую степень напряженности.       Что Агияра делает со своими людьми, что каждый из них ходит как по струнке?       Франческ и Иарэн на ходу перебрасывались неразборчивыми, отрывистыми фразами. Вторая периодически оборачивалась ко мне через плечо, задавая уточняющие вопросы о том, как я себя чувствую.       На каждый её вопрос хотелось ответить одной фразой: я чувствую себя настолько прекрасно, насколько это возможно для человека, которому снесло половину тела.       Чутье подсказывало, что выражаться таким образом не стоило, по крайней мере сейчас и совершенно точно не при этих двоих.       Комната, в которой мне предстояло провести ближайшие недели – или месяцы – выглядела куда уютнее и просторнее, чем в Трансильвании, и значительно отличалась от той, в которой я был здесь в первый раз. Широкая кровать с уже подготовленной аппаратурой у изголовья, кресло, два больших окна, пара тумбочек, шкаф, стены нейтрально-спокойного цвета и однотонные шторы.       Иарэн отпускает сопровождающих, включает свет: - Ванная оборудована с учетом вашего состояния, тем не менее, прошу не злоупотреблять самостоятельностью и использовать интерком. Если возникнут трудности или проблемы с персоналом, вызывайте меня напрямую, и я лично проконтролирую выполнение надлежащих мер для восстановления порядка. На время вашего пребывания здесь я буду находиться в клинике круглосуточно.       Она сверяется с часами и продолжает информировать менторским голосом: - Отбой в этих стенах не позднее одиннадцати тридцати, ежедневный обход дважды в день: в десять сорок утра и в пять сорок вечера. Завтрак, поздний завтрак, обед, поздний обед, ужин, поздний ужин – соответственно по четкому графику. Проносить спиртное, свою еду, свои лекарства – запрещено. Посещения – как вам будет удобнее и по самочувствию, не более пяти человек за раз. Повторяю: не более пяти. В противном случае я оставляю за собой право применять силу. Для нарушителей порядка предусмотрена доза седативного и слабительного. - В первый раз такого режима не было, – роняю я.       Франческ тем временем с настороженностью ходил вокруг оборудования у кровати, ревностно проверяя свои перевезенные из лаборатории сокровища.       Иарэн исчерпывающе улыбается: - В первый раз, босс, вы не поступили ко мне решетом. Ничего страшного, если вы не запомнили всех правил, - она улыбается чуточку шире, - у вас будет достаточно времени запомнить каждое.       Я как можно покладистее киваю. Хайдерих аккуратно помогает мне выбраться из пальто и перебраться из коляски на широкую застеленную кровать. - Сигареты?       Она показывает два тонких, изящных пальчика: - Две в день. - Десять.       Иарэн поджимает губы, оценивая, на что я готов пойти ради выигрыша торгов. В наступившей тишине Франческ, ухмыляясь, поглядывал то на меня, то на Иарэн. - …семь. - Семь. Превосходно. - Список медикаментов мы уже согласовали. - Она обменивается с моим механиком взглядами, значение которых известно им одним. Я бы сказал, они мысленно прикидывали, как избавиться друг от друга, не поднимая при этом лишнего шума. - Спасибо, Иарэн, я весь твой и полагаюсь на тебя, – рассеянно говорю я.       И снова Хайдерих непонятно реагирует на мои слова - едва заметно передергивает плечами.       Иарэн откашливается, изящно улыбнувшись: - Всё, что вам будет необходимо для комфортного пребывания здесь, я допускаю проносить - за исключением перечисленного ранее. - Хорошо, очень хорошо. - Как я понимаю, этот месье, - она беззастенчиво указывает на Хайдериха, - изволит остаться с вами на всё время вашего восстановления?       Ну и где эта хваленая японская тактичность, хотелось бы мне знать?       Хайдерих натягивает на себя непроницаемую маску вежливой абстрагированности. - Всё верно, – подтверждаю я. - Распоряжусь подготовить второе спальное место. Располагайтесь, босс. Помните о соблюдении графика, об изменениях уведомлю заранее. – Она разворачивается на высоких каблуках и быстро выходит.       Кай спрашивает у меня, может ли он идти, и, получив положительный ответ, широким шагом направляется вслед за Иарэн. Весь его вид выдавал нетерпение и робость.       До меня доносится обрывок её фразы, которую она бросает Каю в ответ на его сбивчивые слова: -… конечно соскучился, по мне и не соскучиться? Идем.       Франческ с отчетливым облегчением захлопывает дверь и переходит сразу к делу: - В общем. Я примерно прикинул, вечером поставим автомейл. Ты как? - А как я? – невпопад переспрашиваю я, пока Хайдерих помогал мне снять обувь. - Согласен, нет? - Это так мило, что ты спрашиваешь у меня разрешение. - Я ставлю тебя в известность, чтобы ты был в курсе!       Я удивленно поднимаю голову: - Чего ты заводишься? Делай всё что посчитаешь нужным. Слушай, да в чем дело? Ты весь как на иголках, стоило сюда только приехать. - Мне здесь не нравится, – заявляет он, ощетинившись. - Почему? - Здесь слишком светло. И всё по-правильному. Графики, распорядки, наблюдение… Мне не нравится!       Я фыркаю: - Ах вот оно что. Ну прости, Франческ, придется потерпеть.       Он предсказуемо взвивается: - Не смешно, совсем не смешно. Я не могу работать в таких условиях! - А что тебе нужно для комфортных условий? – ласково любопытствую я. – Ник?       Франческ запинается, делает шумный вдох носом и разражается возмущенной тирадой, в которой красочно объясняет, что именно он думает обо мне и моих возмутительных домыслах.       Хайдерих укоризненно покачивает головой, слушая, как я без зазрения совести наматывал нервы своего механика на кулак. - Ладно-ладно, не кипятись, – криво посмеиваюсь я.       Для веселья не было причин. Я подло пытался отвести душу, зная, что вечером меня ждет пристыковка. Можно было бы, конечно, поиздеваться над Хайдерихом, но он и без того выглядел так, словно готов отправиться гулять по краю крыши от любого моего неосторожного слова. - Во сколько, конкретно скажешь?       Он переводит сбитое дыхание и едко отвечает: - После вечернего обхода. В обед примешь несколько капсул. И Эдвард, сделай мне одолжение, не кури сегодня. После стыковки делай что хочешь. - Угу, - я старательно рассматриваю узор на покрывале. - Хотя бы сегодня, - тверже повторяет Франческ и вдруг прищуривается, - или я пожалуюсь Нику. - В смысле? - В прямом! – гаркает тот.       Я с ужасом застываю: - Он знает. - Конечно, он знает! Вы два идиота! Два немых идиота, которые не могут нормально сесть и поговорить, мать вашу! Я вам что, посредник?! Все нервы мне уже… Да пошло оно всё! – он не договаривает, чуть ли не с ноги распахивает дверь и выскакивает в коридор, с грохотом захлопнув её за собой. - Эдвард, - выдержанно подает голос Хайдерих, - пожалей нервы господина Франческа. - О, он успокоится, – беспечно отмахиваюсь я. - И тем не мнее. – Не видел бы этих пляшущей чертей в его глазах, поверил бы этому нравоучительному тону.       Куда больше мои мысли занимало то, что вечером ко мне вернется автомейл.       Вечером я смогу ощутить, как двигаются пальцы, как ладонь сжимается в кулак, как рука сгибается в локте. Нужно только перетерпеть стыковку.       Увязнув в раздумьях, я машинально тру щеку стальными несуществующими костяшками и не удерживаю невольно вырвавшегося досадного стона.       Хайдерих придвигает к кровати глубокое мягкое кресло. Выглядел он при этом, как законченный перфекционист, который выровнял покосившуюся картину на чужой территории.       Он моргает, перехватив мой внимательный, направленный на него взгляд. - Составишь список всего необходимого?       Да я не для этого гипнотизировал. - Ты, – кратко озвучиваю я весь список.       На мгновение он зависает, а отвиснув, вежливо уточняет: - А еще? - Ноутбук, - добавляю я, немного подумав. – Аджи вроде как завтра должен приехать? - После обеда, ты как раз успеешь и поесть, и отдохнуть, – отмечает Хайдерих, посветлев лицом. - Отдохнуть после чего? - После обеда, конечно же. - Я понял. Радуешься, что я буду только есть и спать, спать и есть, - желчно констатирую я, а он негромко посмеивается. От того, как он тепло смеется - в груди жжет. – Ну и в кого я превращусь, если только и буду делать, что есть и спать? В толстого ленивого кота? - В очаровательного сытого кота, – поправляет он и, забывшись, машинально треплет меня по макушке.       И сразу же спохватывается: сжимает губы, отдергивает руку, точно вспомнив, как я шарахнулся от него до вылета. - Оставь, – жестко приказываю я, пересилив рефлекторное желание дернуться. - Прости, я… что? – будто ослышался. - Оставь, – цежу я сквозь зубы. – Дай сюда. – Я впиваюсь в его предплечье, рывком возвращаю ладонь на свою голову. – Здесь её место. Понял?       Он несмело шевелит пальцами в коротких прядях, подступает ближе – словно через пропасть. - Я люблю тебя, – донеслось на выдохе. Словно и не надеялся больше. - Прекрати это, – выдавливаю я, закусывая щеку изнутри. – Просто… Хайдерих. Мне и так сложно, как ты не понимаешь?       Всего одна рука и нога, только и могу, что влиять одними словами. Что у нас вообще остается, если и они уже не помогают?       Тяжелый шаг вплотную, длинные пальцы оглаживают затылок, плотно прижимаются, заставив поднять голову.       Я цепляюсь за его пиджак на спине, сминаю плотную ткань, отказываясь подчиняться. Вместо этого я утыкаюсь лбом ему куда-то в область живота. - Ты мой. И всё, что ты есть – принадлежит мне и никому другому. - Только твой. - Вбей себе в мозги, понял? Вбей на всю жизнь.       Ты осторожно гладишь меня по шее - она теперь постоянно открытая из-за обрезанных волос – и опутывающим шепотом повторяешь: - Я люблю тебя, – озвучивая, что понял именно то, что я пытался сказать.       Ты сдавливаешь моё запястье другой рукой, отводишь от своей спины. Наклонившись, дотрагиваешься прохладными губами до костяшек. Жестом, от которого в ребрах болезненно расходится железная корка. - Ты должен мне, слышишь? За то, что ты сделал: ты. Мне. Должен.       Ты всей ладонью зачесываешь мои волосы на затылок, смотришь в центр зрачков, притиснув мою левую кисть к своей груди - там, где беспорядочно билось сердце. - Позволь мне.       Я тянусь к тебе навстречу, сделав запоздалый вдох.       Ты решительно прижался губами к моим пересохшим – изгиб к изгибу, вкладывая в поцелуй всё, что не мог себе позволить произнести вслух. - Почему только сейчас? – бездумно спрашиваю я, когда ты отстранился. Твои пальцы бережно ощупывали позвонки моей шее. - А ты бы разрешил? - Не знаю, – признаюсь я таким же шепотом, задев тебя дыханием. - Тогда к чему этот вопрос? - … ты мог бы настоять.       Хайдерих прищуривает заблестевшие глаза: - В мои планы не входит еще раз сталкиваться с твоим гневом.       Будто тебя это когда-то останавливало.       Он садится рядом, с облегчением и прерывистым выдохом привлекает к себе, уткнувшись в мои волосы.       Только ты был в силах вернуть мне равновесие. Так же легко, как сломать его. - Думаешь, Иарэн не шутила, когда сказала о втором спальном месте? – бормочу я.       Хайдерих увлеченно трется щекой о мою макушку, не сразу реагируя на вопрос: - Она никогда не шутит в стенах своих владений. – Пальцы безнаказанно переместились на спину, огладили вдоль позвоночника сверху вниз, плотно прижались к пояснице.       Опомнившись, он поднял голову: - Тебя это беспокоит? - Не то, что ты останешься здесь, – поясняю я на всякий случай. – Я ожидал с её стороны попыток выгнать тебя.       Кивнув, он склоняется обратно, чтобы теперь уже щекой потереться о моё левое плечо: - Это трудноосуществимо, Иарэн это прекрасно знает.       Я непроизвольно сглатываю – Хайдерих задел шею носом, затем губами, дотронулся до места, где бился пульс, прихватил, мягко сжав.       Сердце свински принялось частить. - Угу. Ладно. Теперь уходи.       Отвлекшись от изучения моей шеи, Хайдерих с трудом оторвался, вскинул брови и бестолково хлопнул ресницами: - Вы непоследовательны, мой господин.       Я неуклюже пихаю его: - Уходи.       Он натянуто улыбается, сохраняя отсутствие дистанции: - Подожди, Эдвард, пожалуйста, дай мне пару минут.       Я озадаченно распрямляюсь, пробегаюсь по нему взглядом. Недвусмысленную реакцию на себя обнаруживаю почти сразу. - Я мог бы тебе с этим помочь, знаешь ли.       Он так резко мотает головой, что мне делается одновременно и смешно, и тошно. - Но ты не позволишь, – заключаю я. – Потому что я разобранный? - Что? Нет! Господи, Эдвард, - он поспешно сдавливает меня за колено, - откуда в твоей голове каждый раз возникают эти мысли? Нет, не поэтому, – твердо заверяет он. - Тогда почему? – упираюсь я. По нему прекрасно было видно, что он не хочет об этом говорить. Как и во все предыдущие разы. - Послушай, давай обсудим это позже, хорошо? – он крепко сжимает мои дрогнувшие пальцы, рассчитывая, что я и в этот раз сдамся.       Я хмуро отодвигаю руку: - Позже. Например, вечером, когда я буду не в состоянии вытрясти из тебя правду?       Он настойчиво удерживает меня, стиснув под косточкой запястья и отводит глаза. - Отлично! Значит, сделаю выводы сам! Вечером, кстати, можешь здесь не появляться. Мне одного Франческа хватит, ясно? - Эдвард!       Что за наказание, и как прикажете выбираться из этой хватки? Я и обеими руками с ним не могу справиться, а тут одной приходится изворачиваться. - Тебе так сложно объяснить? Ну? Я не понимаю, почему ты каждый раз отказываешь, я уже всю голову сломал! Тебе неприятно? Противно? Что за причина, объясни по-человечески!       Его глаза тревожно расширяются, когда я едва не ору ему в лицо. Он стремительно пригибает меня к себе за шею и повторяет то, что говорил перед вылетом в Трансильванию: - Я не хочу тебя заставлять! – только если в тот раз я купился, в этот – не пройдет.       Неубежденный, я впиваюсь в него нехорошим взглядом, призывающим открыть рот и ответить как есть. - И давить на тебя я тоже не хочу. Эдвард, - он как-то неестественно меркнет всеми чертами, - меня полностью устраивает то, что у нас есть сейчас, почему ты упрямишься?       По мозгу как наждачкой провели. Я тупо смотрю на Хайдериха, примолкнув, и в голове никак не укладывалось, что он был серьезен.       Неужели до такой степени? Насколько глубоко это вросло в него?       Я с титаническим усилием сдерживаю желание заорать на него громче. До проступивших желваков я стискиваю челюсть, вырезая из интонаций угрозу и давление: - Ты действительно считаешь, что не имеешь права на мои ответные прикосновения?       Он дернулся, будто я отвесил ему пощечину стальными пальцами, в потемневших глазах проступает обреченность и нечто, гадко напоминающее глухую решимость.       Отсутствие ответа – тоже в каком-то смысле ответ, так?       Я беспомощно замираю и не могу придумать, что сказать. Руки сами опускаются.       В прошлый раз ты отговорился тем, что не хочешь торопиться, в этот – снова пытаешься избежать прямого контакта.       Дальше что? Далеко мы уедем на твоем страхе и чувстве вины?       Не понимаю. Пытаюсь, но не выходит, не получается.       Хайдерих напряженно следил за мной, торопливо перебирал мои похолодевшие пальцы: - Мне… приятно доставлять тебе удовольствие. Я ничего не требую от тебя и не прошу взамен. - Закрой рот! – я с ужасом распахиваю глаза и отшатываюсь. – Что ты несешь?! Ты со стороны себя слышишь? - Я говорю только то, что есть. - Пошел ты со своим «что есть»! Ты соображаешь, кого из меня делаешь своим заявлением?!       С непрошибаемым упрямством он поджимает рот: - Эдвард, мне приятно доставлять тебе удовольствие, почему ты сердишься? - Ты обо мне подумал? Как я себя должен чувствовать в таком случае?!       Он потерянно опускает голову: - Но тебе же нравится. - Раз так, то не смей больше меня трогать.       Он вскидывает вспыхнувший взгляд, подбирается всем телом, приготовившись бороться до конца.       Как зашла речь об ответной отдаче, сразу и смотреть в глаза мне начал? Нет уж, не пойдет. - Не смей меня трогать, если в ответ сделать ничего не даешь. Кто я по-твоему? Очередной контрактник, которого ты трахаешь? Мне от тебя не нужен только секс, понимаешь ты или нет? Молчать, я не закончил! – взбешенно рявкаю я на него, когда он уязвленно размыкает губы.       Синяя обводка вокруг зрачков непримиримо чернеет.       Что, неприятно? А мне, должно быть, очень приятно слушать, кем делаешь меня в своем молчаливом междустрочии. То я гомофоб, теперь вот – эгоист законченный.       Шею жгло от того, на какой крик я все-таки сорвался. Нас должно быть на весь этаж слышно.       Мы же в Трансильвании еще все выяснили, неужели нет? Неужели не понял? Или не поверил, что я говорил искренне?       Убью. Поставит Франческ автомейл – челюсть ему сломаю, чтобы больше не смел так со мной разговаривать! Может, еще заявит, что не имеет права и на самого меня? Вот будет номер, вот будет веселье. - Если ты и дальше намерен так со мной поступать – у меня для тебя плохие новости, Альфонс, – яростно продолжаю я, переходя на шипение. – Я не делаю того, что мне не нравится. Если я хочу до тебя дотрагиваться – я это делаю. Я всё время хочу до тебя дотрагиваться, твою мать, какого хрена ты вынуждаешь меня это орать на всю клинику?!       Он ошеломленно уставляется на меня, а после в один миг подается ко мне, крепко притискивает к себе, мучительно выдохнув – будто вырвал сгнившую занозу. - Ты законченный идиот! – орать, уткнувшись ему в плечо было крайне неудобно, но мне как-то удаётся.       Его руки судорожно приглаживали мою вздрагивающую от сдерживаемого гнева спину. - Прости, - выдавливает он едва слышно, судорожно подбирая слова, - я не знал, что это для тебя так важно. Прости.       Я свихнусь с его логикой. Я со своей-то иногда не дружу. - Важно. Имей в виду – важно. Для меня. Важно. - Но если ты не хочешь… - Заткнись, – советую я с угрозой. – Просто… Слушай, ну нет у меня опыта в этом, ты и так прекрасно знаешь, тихо, дай договорить! – я мертвой хваткой вцепляюсь в него, не дав оторвать от себя и заглянуть в глаза. - В общем, покажи мне как надо, ладно? Просто научи меня… - кто бы знал, как тяжело говорить вот о таких вещах.       Железный обруч из рук затягивается туже, крепче, теплее. - Хорошо, - донеслось сверху, - обещаю.       Отвоевав, наконец, зыбкую территорию, я расслабляюсь, оставшись без малейшей единицы сил, и опустошенно обмякаю, привалившись к Хайдериху всем телом.       На неделю вперед наговорился. - Пожалуйста, позволь мне остаться с тобой вечером. - Сдержишь обещание? - Сдержу.       Я отвечаю выразительно-мрачным молчанием. - Я сдержу, честное слово, – заверяет он, прильнув губами к моей макушке. - Когда ты собирался просветить меня об этом? – Франческ обвиняюще указывает на скрывающуюся под ожогом рану от копья у самого края крепления автомейла.       Пробив успел уже поверхностно затянуться, а вот внутри отзывался резью при движении. - Я забыл, - очень честно вру я, глядя ему в глаза.       Я трусливо надеялся, что Франческ не обратит внимания, если я не скажу.       Он копается во внушительном кейсе, достает портативный рентген, заботливо упакованный в защитный чехол за липучке.       При виде новой машины я присвистываю: - Ого, у тебя и такое есть. – Выглядело очень дорого. Соответствовало жестам Ника.       Франческ неопределенно пожимает плечами, вынимает рентген из чехла: - Незачем лишний раз отвлекать Иарэн. – Судя по всему, лишний раз он не хотел именно взаимодействовать с ней. – Имей в виду, если внутри повреждения штифтов – о стыковке не может быть и речи.       Я угрюмо слежу за его манипуляциями, откинувшись на подушку. - Не поленюсь снять крепеж, - бухтит Франческ под нос, придирчиво сканируя повреждение, - даже если ты так не хочешь этого.       Возле бедра лежал длинный раскрытый футляр с автомейлом внутри. Стоящая у изголовья переносная операционная лампа отбрасывала слепящие блики на стальную поверхность.       Хайдерих занял позицию у окна и настороженно наблюдал.       С утреннего выяснения, кто кого должен слушать, а не забивать голову собачьей чушью, прошла половина дня, и всё это время мы не разговаривали. Точнее, я не разговаривал с Хайдерихом, а он смиренно молчал, угнездившись в кресле, как в наблюдательном пункте. - Омерзительные швы, - цедит Франческ, не отрываясь от осмотра раны. - Тебе сказочно повезло – крепеж в порядке. Пробиты кости, ну ничего, - он солнечно прижмуривается, откладывая рентген, - срастутся.       И то верно. - Так-с, - он снимает пластиковые заглушки со стального крепления во мне, затем с автомейла, - пей сейчас, - кивком указывает на стакан воды и три черных капсулы рядом. - Без ремней? – я послушно выполняю его распоряжение. - Без них, нет нужды. – Он включает шуруповерт в розетку, меняет насадку, несколько раз прожимает курок, удовлетворительно кивает от раздавшегося механического звука и откладывает инструмент в сторону.       Его пальцы легко пробегаются по подсоединенным ко мне электродам, сам он сверяется с приборами у изголовья кровати, удостоверяясь, что я подключен: - Прекрасно. Мы готовы.       Я пришибленно смотрел, как Франческ берет автомейл, поудобнее перехватывает его одной рукой, залезает коленом на край кровати и нагибается ко мне. - Теперь – глубокий вдох, - ласково просит он, мельком бросив на Хайдериха предупреждающий взгляд. – Папочка сделает все в лучшем виде. - Пошел ты, – придушенно отзываюсь я, но послушно вдыхаю.       По спине расползается знакомый, липкий мороз, пальцы левой руки начинают рефлекторно дрожать.       Франческ вдавливает ладонь в мою грудь, фиксируя, другой прислоняет разъем автомейла, невозмутимо прощебетав: - Чудесно-чудесно, и еще один вдох.       Меня встряхивает тупым ударом, глухой разряд пробивает нервы, ошпаривает лицо и грудь, вгрызается в затылок, расходясь тошнотворным, скрежещущим зубы металлическим звоном.       Я стискиваю челюсть от переворачивающего все внутренности спазма, на краю сознания чувствую на себе удерживающую хватку и судорожно впиваюсь живыми пальцами в недрогнувшую широкую ладонь. - Еще немножечко, - бормочет Франческ, схватив меня за левое плечо.       Он отработанным движением, с усилием вдавливает стальное плечо до полного сочленения. Автомейл отвечает знакомым коротким шипением и встает на место.       Всю правую половину стремительно немеющего тела охватывает озноб. Ритмичное гудение шуруповёрта, затягивающего метизы, отдавалось в костях. Правое плечо било тупыми импульсами воспаленных нервов. - На этот раз без эксцессов? – Франческ солнечно улыбается, вкрутив последний болт. - Никогда к этому не привыкну, – нецензурно отвечаю я, обмякнув.       Я торопливо зажмуриваюсь, пытаюсь проморгаться – поплывшее зрение не подчинялось. Франческ кладет мне на лоб прохладные узловатые пальцы, сверяется с мониторами: - Дыши глубже, не торопись. - Франческ, - слабо зову я его, во рту густела металлическая слюна, - кажется, меня сейчас стошнит. - Будет очень некстати, если ты выблюешь все лекарства. - Франческ… - Вот засада. Хайдерих, окно, только не на полную. Отлично.       Я жадно вдыхаю ворвавшийся в комнату холодный зимний воздух, закрываю мутные глаза.       На лоб ложатся пальцы Хайдериха - я узнаю их по шершавым мозолям и ободкам колец. Франческ никогда ничего не носил на руках: на его безымянном виднелся только бледный след от кольца, сами пальцы были неестественно гладкими - будто без рисунка отпечатков.       Он убирает шуруповерт, шуршит в кейсе: - На, дыши. – В нос ударяет ядрёная смесь из спирта и химии, глаза тут же начинают слезиться, ноздри обжигает. Я поспешно закашливаюсь, отфыркиваясь. - Открой глазки, я посмотрю на тебя.       Мне одновременно и смешно, и очень несмешно от его тона: - Иди ты.       Он ухмыляется, судя по ушедшему оранжевому мареву за веками – отворачивает лампу. - Не упрямься. Смотрим на мой палец, теперь сюда. Ты дышишь? - Как видишь – да. - Легче? - Легче… - Закончу сборку и долью обезболивающее. - Ты разве не уже? - Эд, перестань задавать вопросы и дыши.       Капельницу, что ли, еще поставит? - Да дышу я. - У тебя замечательно выходит.       Я перевожу слезящиеся глаза на Хайдериха. В штормовой радужке отражался непривычный страх. - Не бойся, - сипло выдавливаю я, найдя силы на кривую улыбку.       Он торопливо находит мою ладонь своей, плотно обхватывает, сплетает пальцы.       Глубокий вдох, глубокий выдох.       Если сосредоточиться на его руке - кровать и стены не вертятся как карусель. А если подумать о чем-нибудь другом, например, о том, каким коротким был утром поцелуй…       Франческ бережно укрывает стык автомейла с плечом мокрым полотенцем, выключает лампу, о чем-то переговаривается с Хайдерихом. Их разговор доносится до меня и сливается с помехами, становясь расплывчатым фоном. - Эдвард! - Пусть поспит, на пользу пойдет, не хлопочи.       Я проваливаюсь в толщу немой воды, все еще держась за немедленно стиснувшиеся длинные пальцы, все еще чувствуя на себе взгляд цвета пронзительного неба.       Я прихожу в себя, когда за окном опускаются чернильные сумерки. Франческ забрал свою переносную лампу, отключил от меня подводы к аппаратуре – выключенные мониторы, словно бдительные стражи, стояли у кровати.       В подключенном автомейле гудели остатки нервного напряжения и боли, стальные пальцы слабо дернулись от движения, отозвались неприятной резью до локтя и тут же обмякли. Если повезет – завтра буду почти человеком.       Устроившись в близко придвинутом кресле и вытянув ноги, Хайдерих сосредоточенно читал. Приглушенный свет лампы бросал на его осунувшееся лицо тени, дорисовывал несуществующие морщины, складки и изломы возле рта и носа, отчего он выглядел гораздо старше своих лет.       Красивый профиль, - в который раз думается мне. Рельеф челюсти, подбородка, горла. Никогда не устану смотреть.       Он заторможено трет глаза, щурится, зевает в кулак и, прошелестев страницей, утыкается обратно в книгу. Будто вспомнив что-то, поднимает ресницы и неуверенно переводит взгляд на меня.       Я без улыбки отвечаю на взгляд, замечаю, как Хайдерих на мгновение напрягается, а затем облегченно расслабляется. - С возвращением. – Сколько же… тепла ты вкладываешь в эти два простых слова. - Иди сюда.       После короткой заминки он откладывает книгу и так торопливо поднимается, будто боится, что я передумаю. Разувшись, он отгибает на мне одеяло с пледом и забирается рядом, погасив свет.       Твои руки сгребают меня в охапку, привлекают ближе, осторожно сжимают - так, чтобы случайно не надавить на автомейл или саднящее плечо.       Прислонившись к твоей груди, я рефлекторно трусь о ворот рубашки – и принюхиваюсь. - От тебя пахнет сигаретами. - Обонятельные галлюцинации? - От тебя пахнет моими сигаретами, – твердо повторяю я, безотчетно вдыхая запах глубже. – Давно ты куришь? - Я стоял рядом с Иарэн, думаю, просто запах въелся.       У Иарэн сигареты другие, легче, и пахнут иначе – ментолом.       А от тебя совершенно точно пахнет моими. - Хм. Ладно. – Опускаться до проверки количества в пачке не буду. - Пить не хочешь? Как себя чувствуешь? Не тошнит больше? - Уймись, – советую я, утомлённо опуская веки.       Он послушно замолкает, чтобы через минуту тихо уточнить: - И все же? – его ладонь мерно приглаживала по спине поверх больничной одежды, сводя на нет кольнувшее раздражение. - Я сейчас тоже начну допрашивать, – угрожаю я хмуро, стараясь не фокусироваться на том, как прикосновение отозвалось разбегающимися по животу мурашками.       Он вдруг подтягивает меня выше, переворачивается на бок, оказываясь лицом к лицу.       Часто заморгав, я смотрю в твои зрачки. Ты вглядываешься в мои, что-то ищешь, и, найдя, тянешься лицом, мягко прильнув губами.       Я не замечаю, как оказываюсь на лопатках, а ты сверху, как твои руки задирают с моей поясницы рубашку, обводят позвонки, горячо прижимаются вплотную, выгнув к себе навстречу до соприкосновения бедер. - Ты такой горячий… - прерывисто шепчешь ты, придавив меня к скрипнувшей кровати, накрыв собой.       Да, так лучше.       Я ловлю твои раскрытые губы, притянув к себе за шею, настойчиво проскальзываю языком.       Ты точно курил. Этот вкус ни с чем не спутать. Зачем только врешь мне – потом выясню.       Я подлезаю пальцами под ворот твоей рубашки, жарко притираюсь к тебе бедрами, не различаю, как ты вздрагиваешь, как от напряжения сходятся твои лопатки. - Эдвард, постой…       Какой там постой, когда ты так близко, да еще и так реагируешь.       Черт, от твоей тяжести мозги не соображают.       Я, кажется, поэтому плед на себя складываю, чтобы…       Подожди, не отодвигайся…       Твои пальцы удерживают за шею, сжимаются чуть сильнее, большой палец надавливает на подбородок, заставляя покорно раскрыть рот. Тебе и заставлять не нужно.       Преступление, а не язык, так и знай.       Ты киваешь, словно услышал, запомнил на будущее; прихватил зубами пульсирующие губы, коротко сдавил, вырвав приглушенный стон.       Ответить не даешь - отстраняешься быстрее, чем я сориентируюсь, упираешься сжатым кулаком в подушку. - Когда тебе станет лучше, – обещаешь ты сипло, погладив ладонью по бедру.       Ненормальный. Я таким самообладанием похвастаться не могу!       Я с досадой киваю, всё еще чувствуя твои бедра.       Ты же… так же, как и я, да? От тебя дрожь расходится по всему мне. Такая, что хочется как минимум продолжить. - Слушай… я что, иногда вслух говорю? – спрашиваю все-таки я спустя некоторое время, за которое мы оба приходим в себя.       Ты дисциплинированно лег рядом, укрыл нас одеялом, вернул меня в свою охапку: - Мм… иногда? - И именно тогда, когда мы…? - Да, – ровно подтверждаешь ты, в лице – неприкрытое удовольствие.       Ну вот и что тут хорошего? - Докатились, - резюмирую я, - думаю, что говорю про себя, а оказывается, болтаю вслух.       Ты тихо смеешься недовольству в моем голосе: - А мне все нравится. - Еще бы. В прямом эфире выбалтываю всё, что думаю!       Ты увлеченно прихватываешь губами короткую прядь у моего виска: - Мне нравится, когда ты выбалтываешь всё, что думаешь.       Знать бы еще, что на это ответить. - Когда ты начнешь это делать? – вредно интересуюсь я. И в ответ получаю горсть смешинок: - Я стал делать это непозволительно часто. - Делай, пожалуйста, чаще.       Ты не выдерживаешь и смеешься уже по-настоящему, притиснув к себе: - Эдвард, у тебя нецензурные интонации. - Ты меня сплющишь сейчас, перестань. – Отобьешься от тебя, как же.       Мотнув головой, ты тихо смеешься в мою макушку. - Всё, по-хорошему прошу – отстань! Альфонс, ну мы спать сегодня будем, нет? - Будем-будем, - тепло заверяешь ты, потеревшись щекой. - Ну хватит! – шиплю я, увернувшись от твоего бессовестного рта, который прихватывал кожу на виске. - Совсем забыл, Иарэн настаивала, чтобы ты поел, как только очнешься. – Ты непринужденно накручиваешь на палец мою обрезанную прядь.       Нашел себе новое развлечение, да? - В меня сейчас влезет только чайная ложка воды, - бурчу я в твою грудь. От мысли о еде мутило. – Завтра. - Хорошо, – мирно соглашаешься ты. – Скажи, когда захочешь.       Я сонно жмурюсь, удобнее устраиваюсь под одеялом, поджав колени.       Только пришел в себя, и обратно клонит. - Спи, - ты подтыкаешь одеяло с моей стороны, - тебе сейчас нужно много спать. - Я бы лучше работой занялся, чем сном. - Для этого у тебя еще будет время. Позволь организму восстанавливаться. - И ты не будешь мне мешать?       Ты удивленно выгибаешь бровь: - Звучит так, будто я под подозрением. - В прошлый раз, когда я здесь был, ты не давал мне работать.       И на планшет смотрел так, будто он в моих руках вот-вот взорвется. - Ничего не мог с собой поделать, ты был очень слаб. К тому же, из-за вещества, что тебе вкололи, была высокая вероятность потерять зрение. - Я не знал, – признаюсь я тихо. - Ничего страшного. Знал я. И этого вполне достаточно. – Ты успокаивающе приглаживаешь меня по спине – мерно и мягко, распространяя тепло. – Отдыхай, Эдвард. Я буду рядом с тобой.