Keep Out

      Первое, о чем просигнализировали конечности, как только организм вышел из режима сна – проблески возвращающейся гибкости левой руки. Саднящие импульсы в креплении автомейла все еще бились в костях и грудине. Стальная рука понемногу оживала: нервные соединения медленно вспоминали о своем существовании.       Хайдериха я обнаруживаю спящим рядом.       Если скажу ему, что он даже во сне держит меня мертвой хваткой – точно попытается с этим что-то сделать. Не скажу, решаю я, рассудив, что меня полностью устраивает это объятье-капкан. Пускай и непроизвольное.       Прошуршав одеялом, я поворачиваюсь к Хайдериху: лицо спокойное, между бровей отпечаток изломов от привычки молчаливо хмуриться, вместо того чтобы сказать, о чем думает. Эти морщины знали явно больше, чем я. Серьезные соперники. С ними придется считаться до конца жизни.       Я подлезаю ближе, безнаказанно продолжая разглядывать его.       В подобные редкие моменты казалось: чем дольше буду смотреть, тем больше смогу понять. В часы сна человек лишался защитного барьера, выращенного реальностью. А у Хайдериха этот барьер работал круглые сутки, на аккумуляторе из гордости.       Я осторожно прикладываю ладонь к его груди, прислушиваясь к ритмичному сердцебиению.       Взял и пригласил меня на свою родину. Без лишних предисловий, без капли сомнений. Оставив мне мучительно обдумывать предложение с самого первого пробуждения еще там, в Трансильвании.       Теперь осталось придумать как озвучить согласие, чтобы потом не было вопросов и недомолвок. А то, похоже, если я вслух не говорю, он делает свои выводы, причем такие, что хочется или застрелиться, или ему скулы подровнять.       Скользнув ладонью по ребрам, я обнимаю Хайдериха за лопатки одной рукой. Он неуловимо шевелится, тянется всем корпусом, что-то неразборчиво промычав, подминает меня под себя и тяжело наваливается сверху.       Часто заморгав, я аккуратно похлопываю его по плечу, оказавшись в совсем невыгодном положении: - Доброе утро.       Он резко вскидывает голову, стремительно приподнимается на локте и заглядывает мне в лицо - с таким удивлением, что я вздергиваю бровь: - Ожидал увидеть кого-то другого?       Оттиск сна стремительно покидает цепкие глаза, которые Хайдерих неловко отводит в сторону, дисциплинированно ложась рядом: - Я подумал, что мне все еще снится сон.       Между прочим, мог бы и остаться сверху. - Что за сон? – судя по его порозовевшим ушам, довольно любопытный сон. - Хороший сон, – уклоняется он и сверяется с телефоном. – Обход через полчаса. - Угу, – отзываюсь я и от души зеваю, зажмурив заслезившиеся глаза. Выспался на несколько дней.       Хорошо что сегодня Аджи приедет с ноутбуком. За две недели моего отсутствия, должно быть, скопилось страшное количество неразобранных вопросов и писем. Хоть мозги займу – в них было тревожно-пусто.       Хайдерих нехотя отодвигается и поднимается с кровати.       Взгляд сам примагничивается к его спине, когда он разводит затекшие руки, разминает шею, слегка прогибается в пояснице.       Мозги надо занять работой. Совершенно точно не этим. - Ты не надумал поесть? – спросил он, ощутимо взглянув на меня через плечо.       Сморгнув, я рефлекторно сдвигаю брови от вопроса про еду: - Угу.       Он отслеживаем мои манипуляции с подушкой, как я полусажусь, неуклюже подтянув бедра. - Хорошо. Тогда через десять минут принесу завтрак, ты как раз успеешь перед приходом Иарэн спокойно поесть. – Он выправляет примятый ворот своей рубашки. - Хайдерих. - М? - Ты домой собираешься заехать? - К тебе? - К себе. - Для чего? – смешавшись, уточняет он. - Взять сменную одежду, например.       Мне было больно смотреть как его рубашки, одна за другой, покрывались паутиной изломов и теряли свой лоск. Хоть я и не хотел, чтобы он уезжал надолго.       Его глаза вдруг теплеют: - Спасибо.       Я предупреждающе смотрю на него исподлобья: - За что?       Он опирается об изголовье кровати, наклоняется, чтобы прижаться губами к моей взлохмаченной макушке: - За то, что позволяешь остаться здесь и не прогоняешь.       Я раздраженно отпихиваю его от себя левой рукой, с угрозой вскинув голову: - Сейчас начну, если продолжишь нести чушь. Поедешь, нет? - Если ты не против, – миролюбиво отвечает он, опустив ресницы. – Привезти тебе что-нибудь из дома? - Бутылку виски и два блока сигарет. - Эдвард, я серьезно. - Так и я тоже. - Значит, привезу только себя, – итожит он, а в чертах замерз прощупывающий вопрос. - С этого и начал бы, – неласково ворчу я. – Поезжай.       Закончив с осмотром, Иарэн достает из кармана халата блокнот на пружине. Щелкнув ручкой, она указывает блеснувшим кончиком на мои недвижные стальные пальцы: - Франческ мог бы и предупредить, что на вчерашний вечер была назначена сборка, – расцветает она хищной, обезоруживающей улыбкой. - А он не предупредил? – как можно невиннее интересуюсь я, стараясь вложить в интонации как можно больше удивления.       Она с чувством делает пометку в блокноте – бумага отзывается хрустким звуком. - Нет, босс. Ничего созвучного с «предупреждением» я от него не услышала. Но о чем это я? Благодаря вашему крепкому здоровью вы, конечно, легко перенесете еще одну нештатную операцию без предварительной подготовки. - Иарэн, - мягко окликаю я, отвлекая её от яростных пометок.       Она вздергивает подбородок, сдерживаясь. - Не беспокойся. Уверен, под твоим присмотром со мной ничего не случится. - Разумеется, ничего не случится, – она с достоинством переводит плечами, взглянув на меня сквозь стекла очков. – Это было первое и последнее упущение с моей стороны. Соблюдайте режим, и вы сможете выйти отсюда на собственных ногах.       Меня её слова иной раз пугают – не поймешь, то ли угроза, то ли принудительная рекомендация. Лэр определённо сын своей матери.       К приезду Аджи я успеваю прикончить обед и даже допить чай, от которого подозрительно пахло пустырником.       На мой вопросительный взгляд Хайдерих покачал головой: - Чай делал не я.       У Иарэн красочная манера намекать прямым текстом.       Мой раскрасневшийся и запыхавшийся секретарь влетел в комнату подобно урагану, распространив благоухание от увесистого букета слегка подмерзших с улицы цветов. Втиснув охапку белоснежных роз в руки Хайдериха, он бросился ко мне, накрыв неконтролируемой волной вопросов.       Я машинально отвечал на каждый: да, всё в порядке. Нет, не смертельно. Нет, в этих стенах не прогнозируется проблем с недостатком врачей. Да, кормят. Нет, не пью, курение под контролем. Нет, ничего не нужно. Буду счастлив получить свой ноутбук и услышать последние новости.       Увидев, что длина моих волос убавилась вдвое, Аджи распахнул покрасневшие глаза и порывисто зажал рот ладонью. - О боже! Как же так! – горестно запричитал он, шмыгнув носом.       Я мрачно протянул ему салфетку: - Отрастут. Не хнычь.       Хайдерих тем временем поднялся вместе с букетом, ненавязчиво подтолкнул расклеившегося Аджи в освободившееся кресло.       Тот уткнулся в салфетку, безнадежно отмахнувшись от меня: - Ничего вы не понимаете босс. Такие волосы!       Дались им всем мои волосы, в конце-то концов.       Хайдерих потянулся к своему вибрирующему телефону на тумбочке и на несколько секунд задержал бесстрастный взгляд на имени, высветившемся на экране. Он заторможенно отложил букет, положив ладонь на красивую обертку.       Я уже успел выучить – так он смотрит, когда хотел бы избежать личного разговора.       Кто ему написал? Или это один из тех настойчивых дозвонов, когда долгие гудки не останавливают звонящего? - Эдвард, я отойду ненадолго? – он убирает телефон в карман.       Я проглатываю ответный вопрос, меряю Хайдериха изучающим взглядом, прежде чем ответить утвердительным кивком.       Он застегивает поверх футболки толстовку, натягивает непроницаемую маску и выходит. - Аджи, - вклиниваюсь я в непрекращающийся поток причитаний моего секретаря, - ты с Мерре приехал?       Он мотает головой, оттирая намокшие ресницы: - Не-а. Джейм сегодня на сопровождении и приемке. Остальные тоже рвались к вам. Анастасия и Берта меня чуть с ума не свели! – запальчиво жалуется он. – От братьев Эберт и Грасс вообще еле отвязался – такие настырные! Меня Люк подвез.       Хорошо что Иарэн ограничила количество посещающих. Толпу людей я бы сейчас не переварил. - Беронелли? - Так получилось, что нам оказалось по пути! – Аджи стреляет в меня глазами, скомкав промокшую салфетку. - Давно Беронелли стал Люком? – с напускным равнодушием интересуюсь я.       Запнувшись, Аджи вдруг хитро прищуривается: - Босс, вам не о чем беспокоиться. - Никто и не беспокоится.       Он оттирает уголки глаз, пряча лисью улыбку: - Первые дни в ваше отсутствие я едва справлялся с объемом работы и Люк помог мне. - С работой? - Со снятием стресса, – он многозначительно ухмыляется, поиграв бровями.       Я демонстративно закрываю рот. Пусть делает что хочет.       По мне, похоже, явно читается внутренняя борьба – Аджи весело прыскает: - Босс, не надумывайте. Ничего такого! Пару раз прогулялись, чтобы голову проветрить, ну и поужинали один раз.       Хайдериху понадобилась всего одна ночевка, чтобы у меня в квартире почувствовать себя как дома. А там и до моего кабинета не далеко было, и до кресла… - Он оказался довольно сдержанным. Я бы сказал, он в этом очень похож на Аль… Хайдериха, - неуклюже исправляется он. - Не замечал, – я безэмоционально пропускаю мимо ушей его оговорку.       Уж кто-кто, а Беронелли складывал впечатление какого угодно человека, но никак не сдержанного.        Аджи задумчиво покусывает губу: - Мне кажется, у них даже манера речи в некоторые моменты сходится. И реакция на происходящее, и взгляд. Любопытно, что Хайдерих за всего полтора года перенял «повадки» Беронелли. Как думаете, это из-за того, что они знают друг друга большем, чем указано в бумагах?       Не хочу об этом говорить.       Ни с кем. Даже с Хайдерихом. - Аджи, у меня тут прорва фруктов, не поможешь мне? – я киваю на наполненную Хайдерихом пиалу.       Тот с загоревшимися глазами энергично кивает: - Да! Буду!       Я удовлетворенно впихиваю ему в протянутую руку вилку. - Босс, вас тут от анорексии решили заодно подлечить? - От какой еще анорексии? – переспрашиваю я, решив, что ослышался. - Ну как же. – Аджи набивает полный рот фруктов, тщательно жуя. – Вы себя в зеркало видели? Исхудали до костей! Дальше так пойдет - придется весь гардероб пересобирать. Жалко ваши пиджаки: их, скорее всего, можно будет оставить - оверсайз нынче в моде, а вот жилетки, брюки и джинсы…       Я делаю глубокий, размеренный вдох терпения, руки сами вздрагивают в сторону пачки сигарет.       Аджи увлеченно поглощает нарезанные фрукты, затем спохватывается и, зажав вилку между зубов, лезет в свою сумку: - Совсем забыл! Я ноутбук привез, все по последним сделкам в вашей основной папке. Документы согласованы с Люком, но нужно чтобы еще вы посмотрели. - Понял. - Когда сможете? – он кладет ноутбук на тумбочку, аккуратно подвинув букет цветов. - С учётом моего жесткого режима здесь… Срочно? - До конца недели. - Посмотрю. Что-нибудь нештатное и критичное в моё отсутствие? Кроме того, что ты временно замещаешь меня.       Он смешно морщит нос, втыкая вилку в кусочек ананаса: - Несколько напористых весточек от военных. - Что-то новое? - Все по-старому. Согласно вашим последним указаниям все личные переговоры с военными заморожены. - Пусть так и остается в ближайшие пять лет, – бормочу я, вытаскивая из пиалы Аджи ломтик банана.       Он с подозрением осторожно тянет: - Босс… Вы же… - Для того чтобы я работал на военных, понадобится причина посерьезнее хотелок Мустанга, - хмыкаю я. – И этой причины за время существования Штаба еще ни разу не возникло.       А если и возникала, то решалась собственными силами без использования армейского кнута. - С вами еще Софи хотела переговорить. - Ох. Я совсем забыл. Она с тобой не обсудила?       С нашего последнего с ней разговора прошла как будто целая жизнь. - Говорит, что разговор предназначен только для ваших ушей. «Лично».       Я смеряю Аджи вопросительно-уточняющим взглядом.       Он вздыхает: - «Лично». Она как рыба - ни словечка не вытянул из неё. - Понял. Хорошо. - Если Аджи не удалось вытянуть - информация действительно только для прямой передачи. - Босс, - он сосредоточенно копается вилкой в пиале, выуживая кусочки манго, - когда можно ожидать вашего возвращения?       Выглядел он, надо сказать, совсем заморенным. Перегрузка заметно сказалась на его прежде аккуратном внешнем виде: блуждающий взгляд, замедленные движения рук, растрепанные волосы. Обычно тщательно подобранная одежда теперь выглядела небрежно, будто была надета в спешке без свойственной щепетильности. - Сложно сказать.       Притихнув, он грустно никнет плечами.       Я беру телефон, выбираю нужный контакт: - Сделаем вот что. Возьми себе в помощь Софи. У нее достаточно квалификации, - добавляю я, когда Аджи открывает рот, чтобы возразить. – Возьмет на себя встречи. Выдохнешь хоть. Ты моё второе лицо, а выглядишь так, словно по тебе капельница плачет.       Неразборчиво пробубнив что-то, он покорно кивает, запихивая в рот откопанные кусочки банана.       Я набиваю сообщение Софи: - Всё. Она в курсе, что в твоём распоряжении. Ну-ка, дай мне, – отложив телефон, я маню Аджи пальцами, кивнув на пиалу.       Он с готовностью протягивает мне вилку с ярко-желтым кусочком ананаса.       Может, хоть еда меня отвлечет от обдумывания, зачем вышел Хайдерих?       Что ж. Рано или поздно, это должно было случиться.       Я отвлекаюсь от ноутбука и поверх очков смотрю на своего ворвавшегося в комнату чистильщика: он не изменял приверженности к черному цвету. - Слушаю.       Лэр выставляет подбородок, размашисто подходит к кровати и застывает в нескольких шагах. И молчит, напряженно вглядываясь в меня. - У тебя язык отнялся? Я удивлен – в кои-то веки тебе нечего сказать, – насмешливо замечаю я. - Отрезать меня от себя – по-твоему адекватный ход? – выплевает он, падая в кресло. Едва сдерживаемую ярость выдавали проступившие на челюсти желваки. – Цербер твой здесь сутками сидит, чуть ли не в ногах у тебя спит, а меня, значит, даже на порог не пускают! Чтобы встретиться с контрактником надо на прием записываться теперь? Какого хера?       Я планировал этот «разговор» после того, как встану на ноги. - От кого он тебя здесь щитует, а? От подушек и медсестер? Или, правильнее сказать – трахает?       Просто чтобы проверить, я сжимаю и разжимаю стальные пальцы, вскользь взглянув на Агияру: - Тоже хочешь спать в моих ногах?       Он осекается, по его острому лицу пробегает ядовитая смесь неприязни, уязвленного самолюбия и черт знает чего еще, рот искажается в омерзительном оскале: - Ты трахаешься с изменником. С предателем! Это гнильё не знает, что такое верность и принципы! Немецкая шлюха запудрила тебе мозги, а ты и рад стелиться! Весь твой Штаб - снизу доверху - в его людях! Он продаст тебя при первой же возможности!       Я с силой захлопываю ноутбук, запоздало поморщившись от сухого треска.       В прошлый раз я с ним так обошелся, когда Ник без моего согласия провел сделку за моей спиной. Не уведомив, не предупредив. Просто поставил перед фактом: одна из линий поставок будет направлена на снабжение «небольшого» военного конфликта.       Последствия расторжения контракта в одностороннем порядке я улаживал несколько лет. До сих пор не могу избавить от маячещей тени главнокомандующего.       Агияра вцепляется ладонью в перчатке в подлокотник, не сводя с меня полыхающего взгляда.       Я снимаю очки, сжимаю переносицу. Склонив голову набок, я протираю стекла краем больничной рубашки и негромко, нарочито спокойно и как бы вскользь, интересуюсь: - Получил удовольствие от прослушки?       Он моргает, силится подобрать ответ и взрывается хохотом – сухим, как щебенка: - Всё это из-за паршивого жучка? Из-за того, что я прицепил к тебе гребанного жучка?! - он напружинивается, с угрозой придвигается ближе, скрипнув ножками кресла, встаёт и нависает сверху. – Ты будешь учить меня как делать мою работу? - Сядь. - Ты держишь при себе эту двуличную тварь, - задыхаясь от ненависти? продолжает шипеть он сквозь зубы, - и как только дело коснулось твоей шлюхи, ты сразу стал принципиальным праведником?! Последнее что ты мне сказал, – искать твоего брата любым способом. Обычный трах тебе мозги отфильтровал?! Что теперь, на Цербера твои же правила не распространяются? - Закончил?       В комнате опускается зловещая тишина, нарушаемая тяжелым, сбитым дыханием Агияры. - Сядь, я сказал, – я упираюсь в него обмеривающим взглядом снизу вверх.       Он стискивает вторую ладонь в кулак, не сдвигается с места, будто оглох.       Я сужаю заледеневшие глаза и медленно, с выжигающим спокойствием цежу, понизив голос: - Сядь. В долбаное. Кресло.       То ли что-то в выражении моего лица заставило его вспомнить, кто здесь кто, то ли общая обстановка, где вокруг меня была одна аппаратура, а сам я напоминал без пяти минут вытащенного с того света, – Лэр подчиняется. Всё еще бешено дыша, сверкнув помутневшими глазами, он вонзается в кресло.       Я отодвигаю ноутбук подальше, складываю сверху очки и возвращаю на Агияру тяжелый, нехороший взгляд, от которого он знакомо ежится, но упрямо держит высокомерно вскинутый подбородок. - Я говорю. Ты слушаешь, – я неторопливо достаю сигарету из пачки.       Ему крупно повезло, что я еще не на ногах. Хладнокровие и жесткая рассудочность стоит мне мелкой дрожи в левом локте. Самоконтроль стремительно истаивал.       Оглядываясь назад, я с безразличной четкостью все еще помнил то глубокое чувство омерзения, неприязни и боли, когда Хайдерих сказал, что обнаружил на мне жучок.       Функционал конкретно этого отвечал за запись в режиме реального времени: начиная с возвращения из замка и заканчивая реанимацией, в которой с меня срезали всю одежду, чтобы не отдирать её с подсохшей кровью.       Включая короткое столкновение в пустынном коридоре отеля: Хайдерих вышел встречать меня, плутающего в поисках кулера. Пробормотав что-то о том, что и сам мог сходить за водой, он придвинул меня к стене, обрисовал губами контур горла, челюсти, настойчиво вжался бедрами, вытеснив из головы все посторонние мысли.       Агияра был оружием, пользоваться которым надлежало с большой осторожностью, поскольку, дав ему волю, спрятать его обратно в кобуру было уже нельзя. Я не питал юношеских иллюзий касательно его сути. И если я не могу управиться с собственным чистильщиком – грош цена мне, как главе Штаба. - Моя личная жизнь, мои люди и с кем я сплю – тебя не касаются. – Я щелкаю зажигалкой, успеваю закурить, прежде чем Агияре в очередной раз отказывает соблюдение субординации. - Я точно так же работаю на тебя! Чем я хуже твоей шлюхи? – он хватается за мой левый локоть, бездумно вминая пальцы поверх одежды.       Видит Небо, я пытаюсь отказаться от привычки горячиться.       Я рывком подаюсь к нему навстречу и стискиваю стальным хватом его указательный и средний пальцы, крепко фиксируя.       На моей стороне эффект неожиданности, иначе не объяснить, почему он не увернулся - не захотел, не успел. А может, решил, что я невсерьез.       Он дергается, втягивает воздух, когда я давлю ребром ладони на тыльную сторону его кисти.       Выкрутится, если пальцы не нужны. А они нужны, я знаю.       Я тянусь к нему лицом ближе, вдавливая ладонь сильнее и хрипло цежу: - Закрой свой поганый рот. Ты, кажется, забыл, с кем ты, мать твою, разговариваешь. Все чистильщики такие заботливые и внимательные к чужой койке, или ты один такой жалостливый? А?       Ядовитой самоуверенности в его горящих глаза не убавляется, ярость вспыхивает с утроенной силой. Зато слушает теперь с большим вниманием.       Я приближаю к нему лицо еще ближе, вздернув его пойманные в тиски пальцы под углом больше: - Не понял, когда я сказал, что бешеный пес мне не нужен? – не проронив ни звука, он расширившимися глазами смотрел в мои. – Не знаешь, когда нужно заткнуться? Ничего, со мной научишься, - обещаю я почти нежно и резко поворачиваю автомейл, сгибая его вытянутые пальцы вплотную к тыльной стороне ладони.       Агияра задушено охает, стискивает зубы под звук собственных хрустнувших костей.       Я отпускаю его одновременно с молниеносным движением его другой руки, рефлекторно метнувшейся ко мне, но защититься не успеваю – пальцы ослепленного болью чистильщика впиваются в моё плечо. - Блядь… - он складывается пополам, опустив голову, его дрогнувшая рука сползает с моего плеча.       Я смотрю как он укачивает вывернутые под неестественным углом пальцы и делаю медленную затяжку: - Пока скулишь, слушай. И слушай внимательно. Это будет последним предупреждением, все предыдущие ты израсходовал. Первое: любая прослушка, касающаяся меня или моего телохранителя – оговаривается лично со мной. Второе: я ни с кем не обсуждаю Альфонса. В число исключений вхожу только я.       Мне почти жаль его сломанные кости. Но у этого сожаления очень тонкая грань с желанием доломать остальное. - А третье? – совладав с собой, Агияра вскидывает на меня уязвленный, почерневший взгляд, щурящихся от боли глаз. - Не лезь дальше отмеренного, – я обвожу его взглядом сверху вниз, вкладывая всю неприязнь в зазубренный голос.       Он открывает рот, и закрывает, проглотив то, что хотел на самом деле сказать. На острых скулах проступают блекло рдеющие пятна. - Я тоже твой человек. - Бешеный ублюдок, не умеющий слушать, что ему говорят? – я весело ухмыляюсь ему. - Под стать тебе, – Агияра с ненавистью сплевывает в сторону, скривив тонкий рот. - Провожать не буду. Дверь ты знаешь где, - сухо проговариваю я сигарете в пальцах.       Лэр тяжело поднимается, на несколько мгновений задерживает на мне блеснувшие зеленеющим металлом глаза: - Он сожрет тебя заживо. Такие как он… не умеют жить настоящим. Если не он, то его прошлое прикончит тебя.       Сдавив похолодевшим ртом сигарету, я глубоко затягиваюсь, впуская в легкие гнетущий кровь никотин: - Делай свою работу – то, ради чего я тебя нанял, – я вымотано выдыхаю дым в сторону, глядя в окно. – Не попадайся мне на глаза, пока не закончишь. После этого - раз тебя так не устраивают условия - считай, что наш контракт закрыт.       Лязгнув зубами, он с бешенством пинает кресло и выходит, с грохотом захлопнув за собой дверь.       Мне понадобилось около двух часов, чтобы стабилизировать подскочившие нервы – руки мелко дрожали, в голове шумело.       Уязвленная гордость чистильщика еще аукнется мне.       Проклятье.       Нарушив сумбур в голове, в комнату воровато проник Хайдерих, держа в руках увесистый сверток из крафт-бумаги. Сверток подозрительно пах выпечкой. - Ты принёс еду, - констатирую я, остановив занесенную руку над клавиатурой.       Хайдерих натянуто улыбается, торопливо закрывая за собой дверь: - Тише, говори тише! – подтверждает он мою догадку. - Шутишь, что ли. Как тебя пропустили? - Подкупил досматривающего свежим кофе, – он стаскивает с себя пальто, переобувается в кроссовки. - Взяточник, – я посмеиваюсь, глядя как Хайдерих старательно прислушивается к двери, прежде чем подойти ко мне. - И немного изобретатель. Шоколад? Карамель? – с видом бродячего фокусника он разворачивает бумагу, на которой красовался штамп пекарни недалеко от моего дома. - Ты снова за мной следил?       Выкладывая на тарелку еще теплые кексы, Хайдерих растерянно переспрашивает: - Когда? - Откуда ты узнал, что я люблю эту пекарню? – настойчиво уточняю я, благополучно забыв об открытом документе с правками. - Я много лет беру там выпечку на вынос и хорошо знаком с владельцем.       Он приподнимает бровь: - Там превосходная выпечка, я сам там часто бываю. А что, ты хотел бы, чтобы я вычислил твои предпочтения путем слежки? – наткнувшись на мой выразительный взгляд, он виновато добавляет. – Извини. Слишком рано шутить на эту тему?       Я прицокиваю языком в ответ на отсутствие вины в его откровенно подначивающем голосе: - Выбираю шоколад.       Хайдерих услужливо протягивает мне темный кекс, щедро посыпанный грецким орехом. Он садится на край кровати, проигнорировав кресло и с раздражающим интересом наблюдает, как я сдираю крыло бумаги с одной стороны кекса, как впиваюсь зубами в теплую мякоть теста. Внутри была горькая тягучая начинка. - Ешь-ешь. – Длинные пальцы аккуратно заворачивают короткую прядь мне за ухо.       Я возмущенно уворачиваюсь, неразборчиво промычав – ответить не позволял набитый рот. Вот прожую и выясню, отчего он выглядит таким довольным, каждый раз, когда я ем.       Он отзывается мягким смехом, прижмурив потеплевшие глаза.       С первого визита Аджи прошло пять дней. Со скрипом в области затылка я вспоминаю, как в комнату зашел сначала Беронелли, а следом за ним Хайдерих.                     Люк выглядел непривычно в классической и строгой одежде, и даже при этом умудрялся смотреться броско. Не удивлюсь, если под его небрежно расстегнутой на две пуговицы серебристой рубашкой обнаружится кожаная жилетка на голое тело.       С отсутствующим лицом, подобно каменному изваянию, Хайдерих занял место у изголовья кровати по другую сторону от своего бывшего контрактника, заложив руки за спину.       Вошли они вместе, значит, успели пообщаться.       Люк с искренним беспокойством интересовался моим состоянием, умело завуалировав настоящую причину волнения: если я не в состоянии управлять Штабом, в первую очередь проблемы коснутся его, как моего поставщика.       Если б он еще так часто не бросал скользящие взгляды на Хайдериха после каждой фразы…       Который, разумеется, сразу вычленил причину моих сдержанно-скупых ответов. Пока я переговаривался с Беронелли, Хайдерих поймал мой застывший взгляд и мягко наклонил голову в успокаивающем, почти покровительственном, жесте.       Еще поуспокаивай меня, когда твой экс-любовник рядом.       Зачем вообще ты здесь остался? Так на Беронелли захотелось посмотреть еще раз?       У Люка красивое не только лицо - весь он был точно вылепленный по изящно-хищному референсу. Глаза – опустошающе выразительные. Полная гетерохромия придавала его лицу потусторонний оттенок нахального самодовольства и обоснованной уверенности в себе в сочетании с лощеной, хорошо знающей деньги внешностью.       Еще в BlackMail я понял: он знает, чего хочет. Такие как он, добиваются желаемого, а если для этого требуется пройтись по головам – так еще интереснее. Отличное качество в бизнесе. А вот в личной жизни – только волком выть. - Аджи должен был отправить тебе обновленные линии поставок, – покончив с церемониями, Беронелли перешел сразу к делу.       Я сажусь удобнее, открываю нужный файл, заодно и свои заметки.       Длительное пребывание в клинике сделало меня забывчивым старикашкой. В моё отсутствие в Штабе появилось множество новых проблем, требующих внимательного контроля и оперативного решения. С непривычки оказалось тяжело удерживать огромный поток информации в голове: я только и делал, что записывал, сверялся и снова записывал, чтобы при разговоре… снова сверяться.       Я с досадой проматываю документ, в поисках нужного раздела, в котором помнил конфликтующие условия.       Люк же расслабленно откидывается в кресле, соединяет руки в замок на закинутом колене и вдруг произносит: - О, кстати. Пересекся тут с Комеручи. Ты знал, что он завязался с японской компанией?       Я сосредоточенно продолжаю листать документ: - Логистика или сырье? - И то и то. Поставка полупроводников, комплектующих, отладка каналов сбыта. И, судя по всему, параллельный импорт.       Я ухмыляюсь про себя. Новые увлечения Ника вызывающе конкретно говорили о тесном характере взаимодействия с Франческом и его влиянии.       У японцев бесподобное качество – мой механик всегда с восторгом отзывался об их производстве: «У них вся техника будто живая, работает как часы. У немцев, наоборот, всё про расчет и строгие стандарты. Японцы делают так, чтобы техника сама заботилась о себе. А вот о немецкой технике ты должен заботиться сам. Но если справишься - она никогда не подведет, будет служить до самого конца». - Нашел. Здесь много пометок. Посмотришь сейчас или отправить тебе? - И сейчас и отправь. – Беронелли придвигается, заглядывая в ноутбук.       Пока он вчитывается, я искоса рассматриваю его ухо, проколотое в четырех местах. Во всех гвоздиках были вставлены черные камни, напоминающие тот, что у Хайдериха.       Или точно такие же. - Да, здесь – согласен, - Люк в воздухе обрисовывает длинным, с выпирающими костяшками пальцем отмеченный абзац с моими примечаниями. – Оставил, потому что не был уверен, нужна ли нам корректировка условий.       Это не моё дело. И это было до меня.       Глупые, иррациональные, неуместные мысли.       Я выделяю свои примечания зеленым, с чувством ткнув в тачпад: - Взгляни мотом еще раз на всякий случай. Насчет северной линии сбыта то же самое. В прошлом году у меня с ними были проблемы. Сомневаюсь, что смена посредника стабилизирует поставку. Платить неустойку в случае их плачевного контроля не собираюсь.       Да и потом. До Хайдериха я сам не отличался благопристойным поведением и регулярно спал с едва знакомыми женщинами. За одиннадцать лет слежки он вдоволь насмотрелся. - Согласен, - отзывается Люк, бегло просмотрев еще раз. – О. Вот здесь еще посмотри. Следующая итерация расширения затронет юго-западный канал. Это вотчина Комеручи, возможно потребуются дополнительные переговоры…       Весь остаток обсуждения деталей я благополучно пропустил мимо ушей: я думал о том, как пытаться заставить себя не думать.       Выходило паршиво, с переменным успехом.       Отвратительное, липкое ощущение затапливало меня. Как будто я влез в чужое окно и увидел то, что выставлено не для моих глаз. - Господин Франческ назначил дату операции? – голос Хайдериха выталкивает меня из саднящего воспоминания.       Свежий, влажный от начинки шоколадный кекс теперь напоминал на вкус сено. Я через силу добиваю его, отправив в рот упавшие на одеяло мелкие кусочки: - Послезавтра. Нужно еще три дня пропить что-то там для подготовки организма, - цитирую я по памяти, щурясь в потолок.       А после добавляю: - Слушай, почему ты все еще называешь Франческа так?       Удивленно воззрившись на меня, держа в пальцах развернутый кекс, Хайдерих стал похож на пойманного врасплох енота: - Ты сам потребовал. - Когда это?       Он подозрительно смотрит меня, словно удостоверяясь, правда ли я не помню или таким образом проверяю его: - После первой встречи с Беронелли. Ты выразил… пожелание, чтобы я соблюдал субординацию в твоём присутствии. – Между светлых бровей прибавляется складок.       Точно.       Я вышел из себя, когда он так привычно и естественно назвал Беронелли по имени. Это его «Люк», наполненное размеренным умиротворением, с бархатной, глубокой недосказанностью.       Мне нравится добавка «в твоем присутствии». Вдохновляющая добавка. Значит, в моё отсутствие – всё по-старому. - Эдвард, – он опускает ресницы, неуловимо покачивает головой. - Понял, - резко бросаю я. Пожалуй, слишком уж резко. - Чем я тебя огорчил? – он откладывает ароматную выпечку, нацеливается на меня, словно пытался прочитать корку книги на неизвестном языке. - Ничем. Ешь.       Конечно, когда от твоих расспросов можно было так просто уйти?       Ты сжимаешь губы, обтираешь руки салфеткой и перемещаешься ближе, показательно вдавив ладонь возле моего бедра: - Пожалуйста, скажи мне. - Это не моё дело, – бросаю я, начиная злиться на себя.       Битый день об этом думаю: о Беронелли, о том, что ты выходил к нему, о чем вы могли говорить и как этот разговор мог выглядеть. - Общайся с кем хочешь и как хочешь. Я не вправе тебе что-то запрещать!       Ты смотришь на меня расширившимися глазами и, после небольшой заминки произносишь: - Но ты… имеешь на это полное право, - тихо, с железной уверенностью в каждом слове.       От этой уверенности у меня порой сердце ухает в пятки, отозвавшись гулким звоном. - Тебя это беспокоит? Ты поэтому сердишься? – широкая ладонь накрыла колено поверх одеяла.       Полтора года – ты был с ним дольше, чем со мной. Но ощущение, будто со мной ты пробыл всю жизнь. Тогда отчего так гадко на душе?       Ты не дожидаешься моего ответа – и не дождешься, наверное – ты просто протягиваешь руку, скользишь кончиками пальцев по моей щеке, поворачиваешь лицом к себе и целуешь.       Я не сразу закрываю глаза, успев заметить в тебе мелькнувшее сожаление и бесконечную нежность.       Если я обращаюсь к Франческу просто по имени, то и ты можешь это делать, что тут не понятного?       Ты не сразу отстраняешься, гладишь по затылку, пропуская свозь пальцы рассыпающиеся короткие пряди и вдруг говоришь: - Позволишь подровнять твои волосы? - И так нормально, - бурчу я, отгибаясь. - Вот тут пара неровных прядей, - невозмутимо отзываешься ты, игнорируя мои попытки выбраться из твоих рук, успевших окольцевать меня.       Я передумываю сопротивляться и сдаюсь: - Ладно… подравняй. - Спасибо, - ты улыбаешься, целуешь в висок и негромко шепчешь: - Так мне соблюдать твое требование? Или исключение предусмотрено для твоего круга общения?       Ничерта себе способность читать между строк!       Пойманный с поличным, я прислоняюсь щекой к твоему плечу, решив отмолчаться. - Позволишь считать молчание за знак согласия? – продолжаешь ты шелестеть на ухо. - Я могу тебя уволить, чтобы облегчить жизнь. И тебе и себе. Избавлю тебя от метаний. - Не нужно, прошу тебя, - натянуто смеешься ты, для надежности крепче сомкнув вокруг меня руки. – Но было бы замечательно, если бы ты обозначил желаемые рамки. В дальнейшем это исключит множество неудобств.       Я резко отпихиваю его от себя, вскинув вспыхнувший взгляд.       Он сглатывает и не смотрит мне в глаза. - Мне не нужно чтобы ты был удобным, - проговариваю я сквозь зубы. - Прости. Пожалуйста не сердись. – Длинные пальцы обернулись вокруг запястья, большой погладил по внутренней стороне. - Не буду, если ты прекратишь говорить со мной в таком тоне, - беззлобно огрызаюсь я. - Осенью тебя удовлетворяла моя манера общения. - Это было осенью! – ощетиниваюсь я.       Сыт по горло этими поклонами, пугающей выправкой и привычками вышколенного дворецкого. - А сейчас - что изменилось? – с неподдельным любопытством спрашивает он вежливо.       Так вежливо, что я хватаю его за предплечье: - Тебе ли не знать!       Он очень грустно улыбается и отвечает после недолгой паузы: - Нажитым в течение долгих лет привычкам тяжело изменять. - Мне плевать, пока ты не изменяешь самому себе!       Нет у меня сил смотреть, как ты струной вытягиваешься даже перед бывшим контрактником. Это «господин», вбитое в твою голову, врезанное в твои мысли и простейшие действия - даже когда ты просто читаешь, когда думаешь о своем, когда завариваешь кофе, - заменило в тебе то, каким ты когда-то был настоящим - еще не клейменным прошлым.       Он смотрит на стальной хват на своем предплечье и накрывает его широкой ладонью: - Я счастлив, что ты знаешь меня.       У меня сердце едва не останавливается от этих слов. А он добавляет: - Я люблю тебя.       Как часто тот, кто спал с тобой, обращал внимание на тебя, а не твою оболочку?       Как часто тебе говорили, что ты свободный человек, что можешь делать всё, что захочешь, без оглядки на хозяина ошейника?       И говорили ли вообще?       А если я скажу, что у тебя есть такое же право на меня, как у меня на тебя?       Люди не могут принадлежать друг другу как вещи, но они могут доверять, верить друг в друга, знать, что в моменты сокрушительной боли – не останутся в одиночестве.       Я прикусываю губу, глядя как он отнимает автомейл от себя и дотрагивается губами до внутренней стороны.       Альфонс. Ты никогда не будешь один. Даже если все отвернутся от тебя, я останусь рядом.       Именно перемены освобождают нас, они – как знамя свободы, глоток свежего воздуха для собаки, что долгое время жила в клетке и забыла, что снаружи есть солнце.       Может, мне и не суждено продраться сквозь бесконечные, колючие заросли принципов, выращенные внутри тебя другими людьми. Может и так. Пусть, ты чаще всего отделываешься этой бесцветной, безвкусной улыбкой.       Но чем дольше я пытаюсь, тем реже у тебя находятся ресурсы сопротивляться. Я знаю – я вижу. Ведь это работает и в обратную сторону.       Я тянусь к нему ближе, прислоняюсь лбом ко лбу: - Возьми меня с собой в Мюнхен. Как только мы здесь закончим, я хочу увидеть твой дом.       Он вскидывает ресницы, ошеломленно замерев. И до хруста застонавших ребер обнимает, прижавшись щекой.       О том, как прошло выяснение границ субординации с Агиярой, Хайдерих решается спросить только вечером, предусмотрительно дождавшись ужина, убедившись, что я сытый и не планирую «горячиться».       Более того, каким-то образом он умудрился вытянуть из Иарэн разрешение на пронос сладкого – рисковать второй раз, видимо, не счел необходимым.       Разворачивая вишневое пирожное с коньячной начинкой, я прямо заявил Хайдериху, что так дела не делаются, что это – форменное непотребство и взятка!       Спохватившись, я оторвался от надкусанного пирожного и, рассеянно облизнувшись, неразборчиво спросил: - Ты будешь? Или вся упаковка для меня одного?       Хайдерих не сдержал подпрыгнувшие уголки рта: - Разве можно отказаться, когда ты так вкусно ешь? – и потянулся за ароматным прямоугольником. - Не этот, - я оперативно отодвигаю от него намеченное для себя шоколадное безобразие, - этот мой, бери вот эти. - Не жадничай, а то что-нибудь слипнется, - фыркает он, но дисциплинированно берет другое пирожное, мазнув костяшками по шапке из крема.       Методичный, завуалированный допрос начинается, когда из четырех пирожных остается две штуки на завтра. Ну или на ночь. - Эдвард, ты выгнал Лэра?       Он лежал рядом, обняв ступнями мою правую.       Иарэн распорядилась поставить у противоположной стены еще одну кровать – аскетично-узкую. Но за всё то время, что я находился здесь, Хайдерих воспользовался ею всего один раз, и то, под утро я обнаружил его у себя под боком. - Меня слышала вся больница? - Лэр сообщил лично, прежде чем улететь в Италию. - Вот как. - Ты уверен в своём решении?       Я кошусь на Хайдериха – выглядит расслабленным и умиротворенным.       Он ведь тоже знает о прослушке. Стоит ли вообще говорить о Лэре? Или это не так важно ему, как мне? - Ты в праве распоряжаться своими людьми как считаешь нужным, – продолжает он. - Но? - Как ты понял, что будет «но»? – он приглушенно посмеивается, подкладывая сложенные ладони под свой затылок. - Оно у тебя на лбу написано.       Я хмуро тяну кисточку толстовки Хайдериха на себя, рассеянно теребя её в пальцах.       Он съездил к себе, взял сменную одежду и переоделся: те самые потертые джинсы, что я помнил с первой ночевки в его квартире, и тёмно-синяя толстовка с неизменно закатанными рукавами.       Выглядел, как и в прошлый раз, непривычно, по-домашнему. И странным образом притягательно. Чертовски отвлекало от рациональных мыслей. - С такими людьми никогда нельзя быть уверенным в чем-то.       Если я плачу Лэру большие деньги за его работу, это еще не значит, что я его хозяин. - Почему, черт возьми, ты выбрал именно его? – я страдальчески морщусь. – У вас с ним старые счеты, он знает о твоем прошлом, неуправляемый, не слушается приказов, не понимает, когда нужно остановиться. – Бессильно простонав, я протираю лицо ладонью. - Я не знаю, как им управлять. Не получается. И честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему он согласился работать на меня. Сначала я думал, что из-за того что я задел его самолюбие, сказав, что он не тот кто мне нужен. Теперь… - я стискиваю переносицу, - не знаю. В отместку тебе? Назло собственным установкам?       Хайдерих тихо смеется, погладив голой ступней по моей щиколотке: - Лэр не такой мелочный и злопамятный. - Да ладно. Складывается противоположное мнение! - Уверяю тебя, причина не в этом. – Он размыкает свои руки, сползает пониже и приваливается виском к моему плечу. - В чем тогда? Ты будто хорошо его знаешь. - Что ты. Просто за много лет мне удалось составить более-менее подходящую схему закономерностей и склонностей к его модели поведения.       Запоздалая мысль осеняет меня. Я резко поворачиваюсь к Хайдериху: - Потому что Иарэн и Валентайн были близки с моими родителями?       Я вдруг вспомнил, как на приеме Лэр говорил о своей семье.       Так уж повелось у нас в семье. Мы следуем.       Исходя из того что говорила Иарэн, я и Лэр должны быть примерно одного возраста, возможно он чуть старше. Как тогда получилось, что в детстве я никогда с ним не встречался и не помнил Иарэн? - Возможно отчасти. Но не думаю, что причина исключительно в этом. – Он опускает ладонь на мой живот, машинально гладя. - Говори уже, – я нетерпеливо подталкиваю его локтем. – Ты явно знаешь больше!       Он перемещает ладонь на стальной локоть, вдумчиво оглаживает его: - Помнишь, что я говорил о Лэре, когда мы только собирались встретиться с ним? У Лэра есть определенный вкус в людях.       Я отвечаю насупленным молчанием. Конечно помню. Знать бы еще что это значит. - Эдвард ты никогда не замечал, как влияешь на него? - Я? На него? – я от души фыркаю. – Шутишь что ли!       Хайдерих приподнимает подбородок, чтобы взглянуть на меня снизу вверх: - Сам подумай. Подумай не только о Лэре. Николас, Кай, Иарэн, я, остальные. Какой ты рядом с каждым из нас?       Я безотчетно сдвигаю брови: - Обычный. А каким надо быть? Каждому из вас, включая Иарэн, я бы отвесил пару воодушевляющих подзатыльников! С вами как с детьми, честное слово!       Он улыбается всем лицом, с таким теплом, что хочется его еще раз пихнуть локтем. - Да что?!       Засмеявшись, он трется носом о мое плечо и крепко обнимает, прижавшись плотнее.       Вот и поговорили. - Эдвард. - Ну? - Лидер не тот, кто никогда не ошибается. Это тот, кто способен признавать свои ошибки, выслушать любого, кто приходит к нему, независимо от обстоятельств.       Я мрачно поджимаю рот: - Из меня такой же лидер, как из Аджи спецназовец.       Ты снова смеешься – нежно, и очень ласково: - Ах, Эдвард. Иногда, ты такой глупый. - Да ну тебя, - огрызаюсь я, покраснев шеей. – У меня два высших образования! - Ага. А в психологии человека совершенно не смыслишь, – продолжая посмеиваться, ты обвиваешь меня и руками, и ногами, как цепкой лозой. Нет, ну если ты и дальше продолжишь меня трогать, нормального разговора не получится.       А после тихо добавляешь: - Работать на такого, как ты, знать, что есть такие, как ты… ты не представляешь насколько это важно для наёмника. Поэтому - не спеши рвать контракт с Лэром. Он вернется. - Если б еще понял, что ему говорят, - бормочу я под нос. – Пусть уж лучше прочихается в Италии, или куда он там смылся.       Хайдерих ненавязчиво дотрагивается до моего левого колена. Я напрягаюсь и пытаюсь отодвинуться, чтобы незаметно поправить сползшее с ног одеяло.       Он настойчиво удерживает меня на месте, поинтересовавшись: - Тебе помочь?       Я нервно перевожу плечами, закостенев корпусом: - Сам справлюсь. - Ненавижу эту твою фразу, - безмятежно сообщает он.       Я часто моргаю: - Какую? - Вот эту. Что ты справишься. Со всем – и сам. – Не видел бы, как расширились его зрачки – не понял бы, что он злится. – Почему ты стесняешься? - Неправда! Я не…       Он кладет палец на мой рот, перебивая: - И прячешь своё увечье. Пожалуйста, не нужно.       Внимательно всмотревшись в мои черты, он обводит шершавой подушечкой большого пальца нижнюю губу: - Или ты предпочтешь, чтобы я так же прятал от тебя свою спину? - Это другое! - В чем же это другое? – нейтрально осведомляется он, приподняв светлую бровь. - Шрамы – это шрамы. А отсутствие конечности – это… - Увечье, - договаривает он за меня. – И что? Предлагаешь мне из-за этого иначе смотреть на тебя? – он укоризненно качает головой. – Боюсь, не получится.       Я беспомощно гипнотизирую прикроватную тумбочку с букетом от Аджи. - Решишь прятаться – поступлю так же. - Вот еще! – тут же вскидываюсь я.       Он удовлетворенно наблюдает за моей реакцией с прозорливостью охотника, давно выучившего как читать предназначенные только для него следы: - В таком случае, мы достигли согласия?       Я хмуро отпихиваю его от себя, отодвигаясь: - Пусти. – Может, степень одержимости такая? Как может это не беспокоить его? - Сначала ответь, - настойчиво просит он, фиксируя автомейл, упирающийся ему в грудь.       Я втыкаюсь в него взглядом исподлобья: - Достигли. Отпустишь? - Нет. - Почему?! - Потому что я не убежден, - невинно просвещает он. И добавляет: - Убеди меня.       Зависнув, я смаргиваю. - Провоцируешь, - констатирую я. - И как ты догадался?       Сглотнув, я смотрю как его ладонь сама поправляет одеяло на моих ногах, бережно опускается на левую ногу, там, где под одеялом была плотная повязка. Сделав поверхностный вдох, я опускаю веки, на этот раз не сопротивляясь.       Края маски плотно прилегают к лицу. Франческ наклоняется, придерживает меня за затылок и показывает раскрытую ладонь, требуя, чтобы я считал вместе с ним. Медленные, глубокие вдохи под поочередно сгибающиеся узловатые пальцы: пять, четыре, три…       Отключаясь, я смотрю ему в глаза, безмолвно напоминая, что верю ему. Чем бы ни кончилась эта операция.       Сквозь хирургическую маску с укрепленным носовым каркасом были видны только его предельно сосредоточенные глаза за защитными, слегка запотевшими очками. Совсем как тогда, в далеком детстве. Наглухо закрытый зеленой одноразовой формой с завязками на спине, стерильный полиэтиленовый фартук, защищающий от пятен крови, перчатки из тонкого латекса до локтей.       Напротив него стояла Иарэн – она готовила бурые пакеты на случай переливания.       Франческ решительно кивает, скорее себе, чем мне, до последнего удерживая зрительный контакт, и операционная растворяется в разноцветном мареве бессознательного.       Перед операцией я несколько часов изучал последствия общего наркоза, целенаправленно вычитывал худшие расклады и выстраивал в голове план, как буду справляться с тем или иным вариантом. Например, с ухудшением памяти.       Иными словами: я не лучился оптимизмом и активно мотал нервы Хайдериху. Он в свою очередь стойко слушал и терпел первые два с половиной часа. На третьем часу его буддийское терпение дало трещину – он отобрал ноутбук, телефон, отобрал сигареты и пообещал, что еще немного, и заклеит мне рот.       А после, когда я с упрямством продолжил себя накручивать, в силу вступили более серьезные аргументы.       Торопливо переводя сбившееся дыхание, я смотрю как Хайдерих отводит рот, как прикусывает кожу у косточки бедра и сипло уведомляю: - Я ведь могу и ответить.       Он ожидаемо замер, убедился, что я всерьез, и трудно двинул подбородком.       Я потянулся к нему горящими губами, меня все еще ощутимо трясло после того, что Хайдерих вытворял со мной. Его широкий ремень я ухитрился вытянуть из пряжки с первой попытки, с молнией и пуговицей пришлось еще побороться – руки не слушались. - Ляг, мне так… неудобно, - пробормотал я, внезапно занервничав.       Прильнув губами к моей макушке, он послушно подчинился – лег на бок и придвинулся поближе.       Его состояние выдавали вздрагивающие крылья носа и сведенные брови. В который раз я завидовал его самоконтролю. А мне голос отказывает каждый раз, когда он дотрагивается до голой кожи.       Он помогал ладонью, обхватив мои пальцы своими, показывая, как ему больше нравится, как нужно, как быстро, как сильно сжимать. Кончая, он хрипло простонал моё имя сквозь стиснутые зубы, практически сразу затихнув.       Я повернулся к нему, поднял ресницы, ладонь была горячей и влажной, а затем сделал то, что до этого делал всегда он.       От прерывистого вздоха у виска я безотчетно улыбаюсь и отстраняю язык: - Ты горький.       Хайдерих схватился за мой локоть, так крепко, будто я только что заявил, что мне срочно нужно уйти.       Я же размеренно поглаживал его бедро, лениво устраиваясь удобнее. И не сразу понял, что он все еще напряжен, и дышит поверхностно. - Хайдерих?       Он повел носом по моей скуле, параллельно приводя в порядок сперва мою одежду и руки, а после свои, аккуратно придвинулся обратно, сохранив подозрительные миллиметры свободного пространства. - В чем дело? – я для убедительности даже несколько раз потянул его за край толстовки. – Ну?       Не понравилось, что ли? Так и не страшно, практика решит вопрос. Но ты так вздрагивал, что я подумал… ошибся что ли? - Если тебе неприятно, это не обязательно. - Закрой рот и молчи, - огрызаюсь я, немедленно вспыхивая. Что за наказание! - Эдвард, дай мне договорить. - Нет! И слушать даже не буду! Мы снова об этом? Ты серьезно?! Я хоть раз тебе давал повод так думать обо мне? Хоть раз, скажи?! Если тебе не понравилось – ну и ладно! Не страшно!       Он торопливо удерживает моё горящее лицо: - Мне понравилось, честно. - Да пошел ты, Хайдерих! – в больницах, кажется, так орать запрещено. – Мне тебе плакат нарисовать с надписью «я не делаю того, что мне не нравится»? На скольких языках, позволь уточнить, в таком случае сделать? - Прости. – Он железно фиксирует мои сопротивляющиеся конечности, чтобы не отбился. Были бы силы, в самом-то деле – я давно бросил попытки пересилить эту несгибаемую хватку.       Потом как-нибудь уточню, как он так раскачался - что за тренировки такие, что даже автомейл перед ним пасует. - Прости, я просто подумал… - Ну ничего себе! Он подумал! – кислотно обрываю я, умудрившись все же лягнуть его. – А меня спросить не забыл? Ну или хотя бы намекнуть? Или ты и в намёки не умеешь?       Он коротко засмеялся и уткнулся в меня, спрятав лицо: - Эдвард… ты не понимаешь намёков. - Это еще что значит?! – я воинственно ощетиниваюсь.       А он бессовестнейшим образом мотает головой, продолжая приглушенно смеяться мне в плечо. - Содержательный ответ, - вредно комментирую я. Может у него там истерика от переизбытка чувств? – Хватит уже предполагать, а? Ты меня бы сперва спросил. Ну правда… - Прости… - его руки очень быстро сориентировались и прочным узлом обернулись вокруг меня. - Мне было приятно, - очень мрачно, раздельно и по слогам говорю я. – Как слышно?       Он фыркает, забирается потеплевшими пальцами под мою одежду, оставляет их на животе и четко кивает: - Слышимость превосходная.       Еще б приёмник не сбоил, а то испорченный телефон выходит. - Что теперь, не озвучивать как я чувствую тебя? – выпаливаю я, унизительно краснея.       Во время секса, значит, его все устраивает, а как я руки распускаю – даже невинная фраза воспринимается как вероятность того, что я на самом деле брезгую? Нормальный нет? - Но ты же сказал, что… - Наклонись ближе. Ближе. Еще.       Я дожидаюсь, когда между нами остается пара сантиметров, а затем кусаю моего телохранителя, лучшего в своем деле, за нос.       Он охает от неожиданности и весь скукоживается: - Больно! – он смешно морщится, но не отпихивает меня, покорно пережидая воспитательную экзекуцию.       И правильно. Будешь знать, как опять заводить старую шарманку. Достал уже, на каком язык мне сказать, чтоб понял? За немецкий, что ли, всерьез взяться? Видимо придется, раз мы в Мюнхен поедем. - В следующий раз откушу его тебе, – обещаю я, отстранившись.       После наркоза мне предстояла неделя сущего ада в больничных условиях: приступы рвоты, головные боли, гадкая слабость и иссушающая, скользкая пустота во всем теле. Отчетливое ощущение ползающих инородных существ под кожей, в мышцах и костях не покидало меня даже ночью.       Франческ рассказывал о том, как прошла операция, нехотя пояснив, что Иарэн оказала ему неоценимую помощь в ходе вживления крепежа.       Я слушал вполуха – всё мое внимание занимал потолок, который сохранял статичное положение и никуда не норовил уйти, чего нельзя было сказать о внутренностях комнаты.       Хайдерих был ужасно бледным – ввалившиеся глаза, очерченные синяками, до проступивших желваков стиснутая челюсть. Как после доложила Иарэн, пока шла операция он сидел в одиночестве в коридоре, впившись локтями в колени и сжав затылок сцепленными в замок руками.       Долгая, изнурительная процедура вскрытия и вживления крепления на левой ноге заняла больше двадцати восьми часов.       Франческ злился.       И именно это вынудило меня понять – что-то пошло не так.       Я не сопротивлялся параноидальной опеке Хайдериха, большую часть времени спал, толком есть не мог – регулярно рвало.       Иарэн проверяла меня каждые два часа, Франческ приходил точно через полчаса после ее ухода.       Меня удивительным образом успокаивали руки Хайдериха: всё то время что я был мало на что годен, он постоянно чем-то занимался: то перекладывал свои принесенные из квартиры книги, то протирал несуществующую пыль со всех горизонтальных поверхностей в комнате. Я тогда подумал: ему дай волю, он и окна здесь вымоет – и в комнате, и в коридоре, и на всем этаже.       Он приноровился чистить яблоки. У него и так здорово выходило, но за то время, что я пытался выкарабкаться из глубокого дерьма, в которое увяз – он из несчастных фруктов чуть ли не ромашки стал вырезать.       Большую часть времени я молчал, отвечал кивками, сухими местоимениями и отрицательными жестами.       Говорить не хотелось, организм переключился в сберегательный режим агрессивной экономии. Я не смотрел на себя с момента пробуждения – шевелиться представлялось невыполнимой задачей, да и…       Не хотел я смотреть.       Мне вполне хватало зрительной памяти – от первого автомейла поперек всей груди осталась уродливая сетка из шрамов. Такая же будет и на ноге.       Я до стучащих зубов мерз – чем ближе подходила ночь, тем сильнее меня колотило.       Альфонс посмотрел, как я упорно молчу и трясусь, затем выступил из кроссовок, стянул толстовку, оставшись в одной футболке и джинсах, и залез под одеяло, притянув к себе вплотную. От облегчения и горячей, обжигающей тяжести, накрывшей сразу всего, я не сумел сдержать рези в глазах.       Уткнувшись лбом ему в плечо, стиснув немеющую челюсть, я до слепящих кругов за закрытыми веками пытался сдержать голос.       Было невыносимо холодно – все кости промерзали насквозь. Хотелось орать во всю глотку, потом унизительно скулить и раскачиваться из стороны в сторону, если бы это помогло хоть немного облегчить боль.       После двух ледяных ночей Альфонс стал готовиться заранее: он обзавелся целым ворохом грелок и на ночь обкладывал меня по периметру одеяла, укутывая с ног до головы, надежно придавливая собой сверху.       Позже выяснилось, что во сне я вцепляюсь в него жесткой хваткой стальных пальцев. Глядя на нехорошие следы на рельефном предплечье, я предложил на ночь делать частичную отстыковку, но быстро закруглил предложение, напоровшись на предостерегающий, подмерзший взгляд.       Весь период стабилизации после наркоза мы с ним практически не разговаривали. Изредка он уточнял что-то беззвучным шепотом. В основном хватало нескольких взглядов и ёмкого кивка в ответ. В эти дни я всерьез задумался о том, что люди, включая меня, слишком много, часто и без надобности разговаривают. Было бы куда проще жить, если бы у всего мира отнялся язык.       Стало легче читать Хайдериха. Теперь, я мог с уверенностью сказать: если он по пятому кругу обходит комнату, в поисках чего бы вымыть, протереть, переложить, почистить – значит психует. Со всей своей внешней немногословностью и сдержанностью внутри него происходило то, что пробивало барьеры и проникало в руки, которые он стремился занять чем угодно.       Как-то, пребывая в особенно паршивом состоянии, я с вызовом уточнил у него: те частые акты готовки в моей квартире относились к психозу или только к готовке?       Альфонс отвлекся от спиртовой салфетки, которой вот уже полчаса скрупулезно чистил мой ноутбук – даже между клавишами – и твердо ответил, что готовка не имеет ничего общего с психозом.       «Готовить для тебя успокаивает меня, Эдвард».       Он задумчиво посмотрел на уже почерневшую салфетку, сложил её вчетверо в микроскопический квадрат, выбросил и взял новую.       Вырисовывался неутешительный замкнутый круг: сначала он нарезал яблоки на чудовищно реалистичные ромашки, пытался успокоиться, а потом наводил агрессивный порядок и чистоту везде, куда мог дотянуться неуёмными руками.       У него появилась новая привычка дотрагиваться до меня. Но не так, как он делал это в своей манере. Погруженный в свои мысли, он, словно вынырнув на поверхность, поспешно опускал ладонь на мой локоть, мягко сдавливал, вбирая в себя тепло кожи.       Практически живя в одной комнате со мной, он с непрошибаемой неохотой уезжал в свою квартиру за сменной одеждой - и то только после того, как я повышал голос, нецензурно выгоняя его за дверь.       На весь мой мат и колкости в свой адрес, Альфонс реагировал с буддийским терпением и выразительно-учтивыми фразами.       В один из таких споров я запустил в него кружкой. Нервы были ни к черту, стабильность подводила, адекватное и рациональное восприятие сделали рукой еще до установки крепежа. Несмотря на то, какими растворами Иарэн заливала меня, блокируя боль, я срывался на первого, попавшегося под руку. И эти человеком всегда был Альфонс.       Он не вздрогнул от звука разлетающихся за спиной осколков, не метнулся в сторону. Сохраняя дистанцию с кроватью, на которой я, яростно дыша, сверлил его горящими глазами, он вдруг спросил, нейтрально-тихо, выдержав уравновешивающую паузу: - Ты не хочешь, чтобы я уезжал?       И этот вопрос, попавший в цель, хоть я и настойчиво выгонял его последние пятнадцать минут, унизительно озвучивший жравший до мяса страх, вышиб из меня всю бесконтрольную злость.       Я закусил губу, не зная, что ответить, не понимая самого себя, уже десять раз пожалев, что швырнул эту несчастную кружку, которую он привез из моей квартиры. Сам же гнал его домой, а теперь…       Альфонс пробежался по мне быстрым, сканирующим взглядом, бесшумно подошел и наклонился, прижавшись губами к моей макушке.       Стиснув виски большим, указательным и средним пальцами, я мучительно поморщился.       Никто в здравом уме не будет терпеть такое отношение к себе. Боль – не оправдание. Скоро его терпение закончится. Это не первый случай скачков напряжения. - Эдвард. – Широкая ладонь легла на тыльную сторону моей треморящей кисти, надежно сжала. – Я люблю тебя.       Я с досадой мотнул головой, отдергиваясь от его губ: - Уйди.       Сделай себе одолжение и катись. - Не хочу, - просто отозвался он. - Потому что на работе?       Он негромко хмыкнул, непреклонно вернув меня в свои объятия: - Так вот о чем ты думаешь. Я здесь, потому что на работе? Эдвард, на мне нет кобуры, огнестрельное оружие в этом здании только у Ирэн и охраны на входе и этажах.       Обмякнув, я привалился к нему.       Его пальцы накрутили прядь моих коротких волос, перетерли между подушечек, вызвав мурашки на коже головы. - Я съезжу, когда тебя будет осматривать Иарэн. Хорошо? - …хорошо.       Когда мне показалось, что кризис миновал, Франческ сообщил, что меня нужно снимать с морфина. - Нет! – выпаливаю я прежде, чем он договаривает. - Эдвард, - взгляд Франческа сквозил пониманием, за которое хотелось швырнуть в него чем-нибудь, - пора. Если ты не хочешь закончить зависимостью…       Хайдерих незаметно отодвинул подальше пепельницу, стеклянную вазу с фруктами и нож. - Нет! – жестко повторяю я. – Прошло только полторы недели! - Именно поэтому необходимо уже сейчас снижать дозу для последующего полного отказа. Я не говорю, что ты будешь без него начиная с этого момента. - Куда ты так торопишься? – я вскидываюсь на него, не обращая внимания на ладонь Хайдериха, что предусмотрительно легла на моё плечо.       Франческ знакомо поджал рот: - По моему плану – стыковка через неделю. Мы и так протянули слишком долго. Тканям необходимо вернуть опору… - Через неделю?! Да ты рехнулся! – от внезапно обозначенного срока у меня голова кругом идет. – В третий раз повторяю тебе – нет!       Он заглядывает в мои расширившиеся от паники глаза: - Все пройдет хорошо.       Я резко мотаю головой, судорожно переводя дыхание.       Я не готов. Я не готов к еще одному такому… Не смогу. - Нам нельзя больше тянуть, – твердо проговаривает Франческ. Запоздалая тень проскальзывает в его лице, которое он старательно держал нейтральным. - На установке крепления пошло что-то не так. Иначе ты бы так не спешил. – Я впиваюсь в него обмеривающим взглядом. – Я прав?       Франческ заминается, всего на секунду, но и этого было достаточно. - Я прав, – повторяю я тише и кривлю край рта. – Ну и что там?       Ему не нужно было отвечать, я и так знал ответ.       С первым автомейлом он до безумства боялся, что до конца жизни мне придется терпеть невыносимую боль из-за плохо прижившегося крепления – рука напоминала фарш вперемешку с пеплом.       Но он же справился. Справился тогда, справится и сейчас! Прошло достаточно лет для отработки технологии установки крепежа и процесса стыковки. - Не могу сказать точно, - глухо отвечает он, уводя взгляд в сторону. – Стыковка покажет. - Как долго? – от озвученного вопроса во рту становится горько и сухо. – Твой прогноз?       Франческ снимает очки, протирает стекла полой халата. Без оправы он выглядел гораздо старше. Под глазами синюшные круги, у щек – пролегшие черненные тени. Он был досуха выжатым.       Они на пару с Хайдерихом, судя по всему, решили положить на нормальное питание и сон. - Полгода, год, возможно пять с фантомными болями. Если стыковка пройдет как мы с Агиярой просчитали – возможно несколько месяцев.       Ответ дался ему тяжело. Переваривание его слов заняло у меня долгие минуты. В то, что мне предстоит около полугода адской боли, поверить я не мог. По крайней мере сейчас. - Почему с рукой ты не сомневался? - Ты был младше, – Франческ возвращает очки на нос и поднимает на меня очень глубокий взгляд. - Какой у нас план? – убито спрашиваю я.       Он протирает лоб, приглаживает собранные в низкий хвост волосы и сухо отвечает: - В течение недели сбавляем морфин. Стыкуем. Три-четыре недели на восстановление. Дальше – поднимем тебя на ноги.       Я совсем забыл, каким он может быть, когда дела принимали скверный оборот.       Говорил он очень отрывисто, в голосе отсутствовали эмоции и человечность. И от этого было странным образом проще воспринимать информацию. В такие моменты, Франческ будто окунался в давно позабытое прошлое – его лицо становилось жестким набором врезанных в холст изломов.       Ладонь Хайдериха все еще лежала на плече, тяжелая, широкая и уверенная.       Я смотрю в уже осточертевший потолок, обдумывая неизбежную перспективу еще одной жизни на больничной койке.       Минус работа, минус личная жизнь, минус личный контроль поисков брата.       Я рассчитывал через пару месяцев быть в Мюнхене с Хайдерихом.       Реабилитация займет минимум полгода, а то и больше, если совсем все плохо будет. Я не думал, что на это уйдет так много времени: в моей памяти с первым автомейлом всё будто прошло легко и мгновенно, без каких-либо трудностей, по сравнению с текущими обстоятельствами.       Я ненадолго прикрыл глаза, затем взглянул на изможденного Франческа и сказал ему второй раз за эту жизнь: - Делай что должен. Никому больше это не под силу.       Он слабо улыбнулся, кивнул и, убрав руки в карманы заляпанного халата, вышел из комнаты. В этом халате он всегда работал в своей лаборатории. И вот теперь, он в клинике Иарэн. Вместе со мной.       Я остекленело смотрю на покрывало, на контур ног под ним. Слова моего механика, казалось, зависли в воздухе, продолжая беззвучно звенеть в пространстве.       То, как в комнату ворвался Комеручи, я запомнил надолго - впоследствии я припоминал ему это очень много раз. Так много, что, наверное, натер у него в мозгах мозоль.       Распахнув дверь чуть ли не с ноги, он широким шагом сократил расстояние до моей кровати, рывком придвинул кресло Хайдериха, который отошел четверть часа назад, и сел. Точнее сказать – рухнул. Так пикируют орлы – неотвратимо и по крутой дуге, камнем упав на свою жертву.       Замерев, я проглатываю вставший в горле ком.       Вот что-то, но его приезд в клинику я никак не ожидал. А он тем временем раздергивает пальто, сидя в кресле, вскакивает на ноги, вешает его, словно то в чем-то провинилось, и вонзается в кресло обратно. Вид у него при этом такой, словно получал качественный нагоняй длительностью в несколько дней без права на паузу.       Ник не спешил говорить. Хмуро, почти зло оглядывает меня, задерживает взгляд на одеяле, что укрывало ноги.       Рука рефлекторно тянется к увечью, чтобы заслонить, я вовремя себя одергиваю – лишь кончики пальцев вздрагивают. - Говорил же. Только покалечишь себя, - выталкивает он сквозь сомкнутые зубы.       Этого… я не ожидал. Чего угодно – но не этого.       Опустошающий укол вины и уязвленности его правотой – как ушат ледяной воды. - …Ник. - Заглохни, Элрик. Слушать противно! – он предсказуемо повышает голос, подскакивает, нависнув надо мной хищной птицей и, сверкнув глазами, выпаливает: - Зачем тебе меня слушать, да? Зачем тебе вообще кого-то слушать! Главное – чтоб по-твоему было, согласно твоей идеальной логике, правда же?! - Я нашел одного из них. - Ценой чего? Себя?! – заорал он, ухватившись за жалобно скрипнувшее изголовье кровати.       На искривленном рте заиграла чужая улыбка, сковавшая челюсть: - Ну и как? Получил, что хотел? – жестко выставленным пальцем он режет воздух спиралью, указывая на мои ноги. – Доволен итогом? Это – твой хваленный равноценный обмен, которым ты обмерил свою жизнь?!       Я ошеломленно смотрю на него, в его суженные глаза, полные затаённой боли и страха. За неделю до похорон Фозы, такими же глазами он…       Видит Небо. Я не заслуживаю такого человека в своем близком кругу.       Я знаю – я был ему не самым лучшим другом.       Когда был нужен – меня не было рядом.       Когда не стало Фозы – я не сказал ему того, что ему так нужно было услышать, чтобы не сломаться окончательно.       Не сделал ничего.       Как я, прошедший через схожую потерю, не смог понять, в чем он нуждался? Зацикленный на собственных поисках, на самом себе, не думающий о тех, кто близок здесь и сейчас, о том, кто больше всего нуждался во мне несколько лет назад?       Не счастье сближает людей. Крепче всего связывает именно боль от утраты.       Все так, как Ник и говорил. Законченный идиот.       Застыв, он нервно сглатывает – наверное, увидел в моем лице много больше того, что я осмелился бы сказать вслух – и сдавленно вдыхает, когда я опускаю голову: - …прости. - Пошел ты! – рявкает он, стиснув ладонь на изголовье. - Нахуй тебя, и твои извинения! На жалость пробило? Ха! Смотрите-ка, как заговорил! Если б тебя по кускам не собирали, если б вернулся целым – хер бы ты заговорил! Так и ходил бы самоуверенным куском говна! Да чтоб ты провалился, Эд! Мало тебя исковеркали, надо было, чтоб грохнули тебя там!       Прооравшись, он переводит загнанное дыхание и медленно разгибается, не сводя с меня взгляд полный непримиримой злости: - Чтоб ты себе не фантазировал – я здесь только потому, что Франч мне все мозги выклевал. Смотреть на тебя тошно!       Наверное, я законченный мазохист. От каждого его слова внутри расходилось обжигающее тепло.       Презрительно чертыхнувшись, он скрещивает руки на груди и откидывается в кресле, сложив ногу на ногу. Носок лакированного ботинка нервно ходил из стороны в сторону. - Ну и где он? – выпаливает Ник, не вытерпев. – Брат твой, где он? Живой? - Живой, – я безотчетно стискиваю стальные пальцы на одеяле. – Должен быть.       Выругавшись под нос, он шумно выдыхает.       Мельком взглянув на блеснувшие золотом наручные часы, он поднимается, чтобы повернуть щеколду на двери. Вернувшись в кресло, он придвигает вычищенную пепельницу, достает сигареты, молча протягивает одну мне и щелкает зажигалкой, нацелившись в меня похолодевшими глазами: - Рассказывай. Всё.