Keep Out

- Не замерз? – спросил ты.       Мою левую ладонь ты убрал к себе в карман куртки еще полчаса назад, и сейчас пригладил по тыльной стороне, проверяя, согрелся ли я. - Нормально, - под твоим оценивающим взглядом я двинул слегка подмерзшим носом. – Куда мы идем? Ты хочешь пешком вернуться? - Хочу кое-что рассказать тебе, но не уверен, как лучше начать, - ответил ты, когда мы вышли на открытый мост.       Я покосился на тебя, затем на негромко шумящую внизу воду. Ты заметил этот выразительный взгляд и натянуто улыбнулся: - Не беспокойся. Тут не глубоко. - Мне полегчало, спасибо.       Когда мы дошли до середины моста, я потянул тебя за руку в кармане. - Альфонс, говори, как есть.       Ты остановился, не сразу обернулся ко мне. - Помнишь, я говорил, что видел твоего брата всего лишь раз, когда он был ребенком? - Помню. - Это… не совсем так.       Ты перехватил меня за запястье, ощутимо сжав под косточкой, прежде чем я успел ответить или отстранить свою руку. - Выслушай меня.       Всё должно было быть не так.       Хан сплюнул бурый сгусток, приоткрыл рот и приложил тыльной стороной пальцы к впалой щеке. Кожа наливалась краснотой после удара.       Столько лет подготовки, столько усилий. Сегодня должен был быть тот самый день, когда он увидел бы результат своих долгих стараний. Он мог бы увидеть, как завершается финальная стадия обработки и драгоценный камень в его руках становится совершенством – отточенным идеалом, созданным для того самого гнезда, что он с таким терпением готовил.       Но нет. Немецкий щенок вздумал именно сегодня примерить на себя рыцарство.       Хан продавил кожу, ощупывая сквозь щеку пульсирующую десну, исторгающую из себя кровь, и опустил взгляд на свой выбитый зуб на асфальте.       Стоило признать – удар был превосходным, Донован не зря его дрессировал в ближнем бою, выбивая из него гонор своей железной ручищей. Если бы Грег держал свой член в штанах, щенок бы и не впал в ярость.       Нужно выждать.       Слишком рано к нему зашел. Нужно выждать, и он остынет.       Рано или поздно он поймет: такова природа Грега – дефектная, с этим ничего не поделать. Нельзя винить Грега в том, что он позабавился с младшим – он слабый человек, раб своих фантазий. К тому же, когда у него в штанах чешется, он хуже выполняет свою работу. Выбора у него не было.       Но если щенок остынет, дефекты в его поведении и характере еще можно вытравить, главное - придерживаться протокола.       Да. Нужно выждать.       Хан надавил языком на кровящую пустоту, где раньше был зуб, взглянул на Грега. Тот ожидал его решения, прислонившись плечом к запертой железной двери. Лицо у него было помятым, левая рука висела на перевязи. На футболке – потемневшие следы засохшей крови из разбитого носа. - Из клеток не выпускать. У Хайдериха есть работа. - Понял.       Младший не разговаривал две недели с момента, как их посадили в соседние клетки.       Сжавшись в углу, обняв израненные после неудавшегося побега ноги, он сидел, ткнувшись лбом в колени с подсыхающими ссадинами.       После принудительной обработки его кожа до сих пор пахла дезинфицирующей дрянью и помнила чужие руки. Как бы он ни устраивался, тело каждый раз отзывалось стыдной болью.       Старший с таким же, как у него, именем непроницаемо смотрел перед собой, глядя сквозь толстые прутья на закрытую дверь в конце коридора.       Над гладким прямоугольником из железа висела лампа. Покачиваясь от сквозняка, она скупо освещала ближайшие стены знакомым электрическим холодным светом.       Иное место, иное время.       Но чувство, что ничего на самом деле не изменилось – пристало к нему грязным пятном. Даже провод, на котором держалась лампа, казался той же длины.              Прошло еще две недели. Младший не разговаривал.       Скейл приходил регулярно, приносил воду и что-то из еды. Вместо туалета у каждого в клетке стояло ведро и рулон серой туалетной бумаги.       Иногда он заходил в клетку к Младшему, отрывал его руки от коленей, осматривал, проверял, жив ли тот, в сознании ли еще.       Иногда он говорил вслух о том, что сделал той ночью Грег, с искренним интересом наблюдая за реакцией.       Младший выдергивался из его рук, зажимал уши. Зажмуриваясь и мотая головой, он забивался обратно в угол – тот, что был ближе всего к Старшему.       На второй такой «осмотр» терпение Старшего исчерпало себя. - Отойди от него, - просипел он, воткнув потяжелевший взгляд в спину опустившегося на корточки Скейла. От долгого молчания его голос вырвался с присвистом.       Тот обернулся к нему, держа Младшего за шкирку. - Себе бережешь?       Старший не ответил. Положив предплечья на согнутые колени, он вернул непроницаемый, набирающий изморозь взгляд на закрытую железную дверь в конце коридора. - Болтливый, как всегда. – Скейл разжал пальцы, отпуская ворот футболки Младшего. - Я не по этим делам, брат. Я не такой, - отстраненно бросил он, поднимаясь.       Звякнув связкой ключей, он вышел в коридор и запер дверь. Затем остановился напротив Старшего, вытащил из-за пазухи свернутую в ком толстовку и пропихнул ее между прутьев. - Время кончается, - он постучал по решетке аккуратно подпиленным ногтем квадратной формы и невпопад улыбнулся. На долю секунды его мысли сместились на что-то свое, несовместимое с реальностью. – Будь благоразумнее.       На пятую неделю Младший стал кашлять.       С каждым днем приступы становились дольше. Сгорбившись в углу, он держал ладони подмышками, безуспешно пытаясь удержать тепло в продрогшем теле.       Старший покосился на него, в горле пересохло от собравшегося неясного напряжения. - Эй.       Младший вздрогнул от его надтреснутого, ржавого голоса, вжался лопатками в стену, попытавшись стать меньше и неприметнее.       Уже пожалев, что открыл рот, Старший подался вперед, чтобы рассмотреть его лицо: - Ты замерз? Чего жмешься?       Тот спешно отполз, не отрывая лопаток от стены, придушенно всхлипнул, замотал головой – копна светлых, пшеничных волос дернулась вслед за движением.       Старший застыл. Его взгляд опустился на свой побелевший кулак, который он немедленно расслабил.       Он разбил Грегу лицо, сломал руку, несколько ребер и как следует пнул коленом – озабоченный выродок еще нескоро сможет мочиться без боли.       Так почему этот мелкий ведет себя так, будто насильником был он, а не Грег?       Дернув за молнию, он содрал с себя толстовку Скейла, сунул руку сквозь прутья клетки и кинул Младшему к ногам.       Знать бы, почему он злился. Он привык к поставленным вплотную друг к другу клеткам, к электрическому белому свету, бетонному полу. К перепадам настроения наставника он еще раньше привык – обычная процедура наказания и исправления дефекта.       Но сейчас…       Прямо сейчас ему хотелось сломать что-нибудь.       Быть может себе.       Быть может этому беспомощному тщедушному мальчишке, который так сильно напоминал внешностью его самого в детстве.              На шестую неделю Младший впервые подал голос.       Скейл больше не осматривал его – не было нужды: за то время, что они были здесь взаперти, все ссадины, раны и разрывы затянулись в его детском теле.       Держа в одной руке бутылку воды, подмышкой бесформенный шуршащий пакет из черного полиэтилена, Скейл окинул оценивающим взглядом Младшего в углу. Тот по привычке сидел боком, стараясь не переносить вес тела полностью на бедра.       Старший, сузив льдистые глаза, следил за тем, как Скейл каким-то долгим, заторможенным движением вытащил звякнувшую связку из переднего кармана штанов, как он зацепился большим пальцем за шлевку на поясе и начал перебирать по одному ключи.       Его глаза, чем дольше он смотрел на Младшего, тем стремительнее стекленели. Лицо его практически не меняло своего выражения – оно оставалось вполне естественным, как будто он ничего особенного и не делал – просто принес воды. Просто смотрел.       Когда он в третий раз прошелся по крупным ключам, потирая их острые края, а сам качнулся к двери в клетку Младшего, Старший ударил в прутья подошвой ботинка.       Плечи Скейла едва заметно вздрогнули от прокатившегося гула, он сморгнул и убрал ключи в карман. - Настроение плохое, брат? – спросил он блеклым голосом, обернувшись на звук. - Бывало и лучше.       Скейл приблизился к запертой двери в клетку Старшего, наклонился, оперся локтем и запястьем о прутья.       Его взгляд, препарирующий и заинтересованный, прошелся по плечам Старшего, предплечьям, сложенным на согнутых коленях. По неприметно бившейся вене сбоку на шее. - Хамелеон, - произнес он, глядя в льдистые глаза.       Озвученная кличка вонзилась так глубоко, что Старший смог перевести дыхание только когда Скейл закрыл за собой железную дверь. - Ты его брат? – прозвучал тихий голос. Настолько тихий, что ему сперва показалось – галлюцинация.       Старший запустил пальцы в волосы, зачесал платиновые пряди со лба на затылок: - Не твое дело. Нет, - добавил он почти сразу. Его неприятно обожгло от мысли, что Младший будет так думать. - Почему ты помог мне? Той ночью.       Услышав вопрос, он замер, неосознанно потянув себя за волосы. - Потому что я не подписывался ни на что из этого.       Когда он в последний раз так откровенничал?       Когда перестал?       Уткнувшись взглядом в бетонный пол, он как наяву почувствовал тот запах кухни. Её жаркий воздух, нетерпимый к лжи. Аккуратный нож, небольшим, но таким важным весом ложится ему в ладонь.       Шелест страниц книги, где внутри спрятана цветная закладка. Молчаливо ожидающая своего часа и тихого напутствия.       Младший молча разглядывал его: его профиль, то, как он прикрыл глаза, погружаясь в прошлое. Потом нерешительно переполз к нему ближе, придерживая на себе его толстовку – размер был слишком большим, а запах, исходивший от ткани ему совсем не нравился.       На седьмую неделю Младший решился поговорить. - Ты видел моего брата? - Не видел. Слышал, ему удалось сбежать.       Старший повернул голову.       Младший стоял на коленях у общей стены их клеток, держась за толстые прутья. Он был маленький, взъерошенный. Лицо – пухловатое, с зажившими следами ссадин и порезов. Нелепый до того, что хотелось его ударить или оттолкнуть.       Больше всего привлекали его глаза – большие и яркие.       С золотым оттиском. - Как тебя зовут? – очень тихо спросил Младший, сглотнув вязкую слюну. - А ты быстро соображаешь. Понял, что терять нечего?       Младший спустил сырые ладони ниже по прутьям, уперся в них подбородком, чтобы лучше видеть Старшего. - Ты не ответил на вопрос. - Альфонс. - И меня. - Рад за нас. - Ты злишься? - Да. - Потому что тебя наказали вместе со мной?       Старший не сдержал вырвавшегося смешка: - Нет, не поэтому. Сколько тебе лет?       Младший поерзал – стоять на коленях было неудобно и больно – затем насупленно посмотрел на него в ответ и сказал, не скрывая недовольства: - Восемь. – После растерянной заминки добавил тише: - Брат старше меня.       Он опустил взгляд, сел, подогнув колени. - Брат бы знал, что делать, - на этот раз его голос был едва различим.       Старший проследил за тем, как тот доверчиво устроился рядом - на расстоянии вытянутой руки от него самого. - Твоего брата здесь нет. А я тебе ничем не помогу. Держись от меня подальше. - Но я просто спросил, как тебя зовут. У тебя лицо знакомое… - Я ничем тебе не могу помочь, понял? Отвали от меня.       На девятую неделю Скейл стал более настойчивым.       Он остановился напротив Старшего, подозвал его к себе, махнув ладонью.       Тот нехотя поднялся, убрал руки в карманы штанов, прислонился плечом к прутьям клетки, так, чтобы держать в поле зрения и Скейла, и Младшего. - Что? - Доктор недоволен. - Это для тебя новость? - Не в этот раз. Определяйся, брат. Малец нам не нужен, если он не будет слушаться доктора. Мы уже нарушили план – его брат сбежал. Если выпускать – он должен быть либо мертвым, либо принадлежать доктору.       Пока Скейл говорил, понизив спокойный голос, Старший смотрел поверх его плеча на запертую железную дверь и покачивающуюся на коротком проводе лампу. - Ты слушаешь? – окликнул его Скейл. – Если прослушал, давай повторю. - Что от меня требуется? - То, что ты умеешь лучше всего. Ты из нас четверых единственный с голубой кровью, брат. Тебе виднее, как обрабатывать так, чтобы малец поверил тебе.       Скейл не торопил с ответом. Иногда его губы дергались в неконтролируемой улыбке, пока Старший обдумывал его слова. - Я понял. - Грег злится на тебя. - Он получил за дело. - За дело с твоей точки зрения. С его – это обычный способ снять стресс. Брат, у тебя тоже есть наклонности. И мы приняли их без разговоров. Доктор может и говнится, но он тоже принял твои предпочтения. В отряде, где одни мужики – сам знаешь, это не так-то и просто.       Старший медленно оторвал взгляд от железной двери, перевел его на Скейла. Несколько секунд он смотрел на него не мигая. - Я понял тебя. Принеси нормальной еды.       На десятую неделю Младший стал болтать больше обычного. - Что ты со мной сделаешь?       Старший всячески избегал смотреть ему в глаза. Янтарные, с золотым оттиском, они необъяснимо действовали на него. Одно он точно знал – это воздействие ему не нравилось. А видеть в Младшем собственные черты раздражало его еще сильнее. - Ничего. Мы оба заперты, если ты не заметил. - Я, может, и маленький, но не глухой и не тупой.       Старший отозвался неразборчивым звуком, напоминающим то ли смешок, то ли хрип. - Ладно. Отвечу, если скажешь: у твоего брата глаза такие же, как у тебя?       Младший замолчал, не ожидав от него любопытства. Он покусал губу, внезапно разволновавшись. - Они у него… золотые. Как волосы.       Золотые глаза? Как это?       Старший откинулся затылком к стене, попытавшись представить, как может выглядеть человек с такими цветами. - Он красивее меня, - тихо продолжил Младший. – Мама часто заворачивала ему прядь волос за ухо, они у брата очень быстро отрастают.       Он вспомнил свою мать.       Её холодные глаза, непримиримую боль, которую она так и не смогла отделить, разговаривая с ним. В нём она всегда видела его отца.       Иной раз он не мог понять, чего она хочет по-настоящему - ударить его или сделать то, что она делала с его отцом, когда они оставались наедине. - Чего ты хочешь? – прервал Старший, выбравшись из удушливого плена липкого воспоминания. - Помоги мне. - Живой или прежний ты отсюда не выйдешь. - Я не об этом прошу, - Младший вцепился в прутья клетки. – Он поранил руку, когда бежал, он очень упрямый и, скорее всего, не будет ни у кого просить помощи. - От меня ты что хочешь? – вклинился Старший. - Найди его. Помоги ему смириться. Стань мной.       Старший Альфонс застыл от последних слов.       Он взглянул на Младшего Альфонса изменившимся взглядом, в котором навелась резкость.       В пухловатом лице мальчишки в шортах и порванной футболке совершенно отчетливо проступила решимость, прибавившая ему несколько лет и в то же время – отнявшая их от будущего. - Ты сможешь отсюда выйти, - сказал Младший. - Зачем, черт возьми, мне искать твоего брата? Я тот, кто вскрыл ваш дом. Когда он узнает, первое, что он сделает – это убьет меня! - Я знаю своего брата лучше, - твердо возразил Младший. - Люди ошибаются именно в тех, кого, как они думают, знают. - Я знаю своего брата, - повторил Младший, сдвинув светлые брови. – Он вспыльчивый, это правда. Но… потом ему станет легче. Ему будет легче. - Нет. - Ты мне должен, Альфонс. Поклянись. - Я не могу стать тобой, я тебя не знаю, - вскипел Старший. – Это бессмысленно, мы два разных человека. Как ты себе это представляешь?! - Уверен, ты найдешь способ. Я расскажу тебе всё: про мою семью, про себя, про то, что я люблю, про то, что любит Эдвард! – Младший вплотную прижался к прутьям, силясь заглянуть в лицо Старшему, перехватить его взгляд. - …Эдвард? – чужое имя прошлось по языку. Длинное, запутанное и странным образом манящее.       Его самого никто и никогда так не любил, как этот мальчишка любил своего брата. - Прошу тебя, ты мне должен, - сдавленно повторил Младший Альфонс, стоя на коленях перед стеной из прутьев.       Вечность он молчал, пытаясь найти в себе причину отказаться от контракта, обрекающего его на расколотую жизнь.       Любопытство, интерес и возбуждение проникали в него подобно крепким, золотым нитям, оплетая легкие неразрывными узлами. - Тогда тебе нужно стать мной. Я расскажу тебе всё о себе, что я сделал, что делал и об этих людях, которые покалечили тебя и твою семью. Ты должен будешь занять мое место. А я твое.       Младший улыбнулся. - Это будет равноценный обмен.       Я ошеломленно смотрел в твои глаза. - Не понимаю, - удалось вытолкнуть онемевшим ртом. – Что значит «обоюдный контракт»?       От сумасшедшей нелогичности услышанного я просто-напросто завис; пытался упорядочить твои произнесенные слова – и не получалось.       Не сходилось.       Разум отказывался принимать чужеродную информацию, которая не имела права быть правдой.       Что значит «обменялись собой»?       Я выдернул ладонь из твоей, шарахнувшись от тебя на шаг назад: - Ты, мать твою, что такое несешь, а? Что ты – и есть мой брат?!       Ты встретил мой взгляд мертвенным спокойствием, только подбородок опустил, словно готовился к удару в челюсть. - Ты ведь с самого начала увидел не меня.       Неправда.       Я открыл рот, но слов не вышло. Получилось только стиснуть челюсти от осознания, что нечем было крыть.       Судорожным, рваным порывом в голове пронеслась наша первая встреча.       Твоя фигура заполняет собой весь коридор; бескомпромиссное, осязаемое давление в молчании; узнаваемое до скрежета между костей лицо: лоб, подбородок, скулы, щеки, горло.       И взгляд: опустошенный, без эмоций, пронзительный, как осколок замерзшего неба, застрявший в чужой оболочке.       Глаза, так болезненно и чуждо смотрящие с этого знакомого лица.       Их с первой встречи хотелось накрыть ладонью, не видеть, не знать и не чувствовать никогда, иначе…       Я резко сместил взгляд в сторону, бесконтрольно задержал дыхание.       Ошпаренные мысли гнало по замкнутому кругу, когда ты озвучил вопрос, надорвавший вязкую тишину: - Кого ты на самом деле любишь, Эдвард?       Проглотив подкатившую к горлу тошноту, я мотнул головой, попытавшись избавиться от мигнувшего в голове образа: твое лицо, на слепящее мгновение исказившееся черно-серыми помехами, где вместо льдистых глаз проступила янтарная обводка с золотым оттиском, а желание увидеть его вживую – увидеть, дотронуться, поймать обеими руками, как недостижимую, израненную мечту, - сбылось. - Нет, - сипло вырвалось – раньше, чем я оборвал себя, вдавив язык в нёбо.       Быстрее, чем сам поверил в картинку – безупречную в собственной фальшивости. - Я приму любой твой выбор. - Пошел ты! - рявкнул я в сердцах, собрав стальные пальцы в скрипнувший кулак. - Блядь, - не выдержав твой неизменно спокойный, на грани отрешенности взгляд, я сжал виски большим, указательным и средним, зажмурился до синих пятен за закрытыми веками.       Воздуха не хватало.       Пока я пытался продышаться – короткими, поверхностными урывками, зажав себе рот, ты стоял на прежней дистанции, не сокращал ее – ни шагом, ни словом. Ни прикосновением – как всегда до этого делал, заставляя меня переключиться.       Забывшись, я протер лицо обеими ладонями – и живой, и стальной, припечатав себя попыткой прояснить похолодевшие мысли.       Я сделал несколько шагов от тебя, к тебе, уперевшись в бока, расхаживая из стороны в сторону, будто вслепую пытался обойти заложенные много лет назад мины.       Твое пристальное, настороженное до опасного внимание давило между лопаток, когда я поворачивался к тебе спиной. - Как ты можешь спрашивать это? – я рывком остановился, рубанув ладонью воздух сверху-вниз. - Тебя огорчил вопрос или то, что я задал его сейчас? – обернул ты против меня.       Сам от себя не ожидав, я засмеялся – мелко, сухо, прикусив губу изнутри, глядя тебе в лицо. - Ты, мать твою, издеваешься? - Тебе стало бы легче, если бы я задал его осенью? - За кого ты меня принимаешь?! - Или после того, как сказал тебе о том, что люблю тебя? - Заткнись! - Ты бы смог ответить, вернувшись ко мне с того света?       Я осекся, налетев на твои потемневшие глаза, вокруг которых проступили знакомые тени.       Снова этот больной, чужеродный отпечаток на дне твоих зрачков. - Контракт с моим братом тебе дороже, чем я?       Насколько это было возможно, ты попытался скрыть свою реакцию. Только я уже слишком хорошо знал тебя.       Задержав дыхание, я увидел, как стремительно ты изменился в лице, как твою светлую кожу на скулах перекрыли болезненные пятна, так дико смотрящиеся на тебе. - Я просил тебя не врать мне больше, - проговорил я, с мучительной досадой чувствуя, что дрогнули губы. – Я, мать твою, просил тебя больше мне не врать! - Я сделаю что угодно, чтобы не навредить тебе, - ответил ты.       Как если бы это способно было объяснить, почему правду ты отрывал от себя по кускам – по дозированным частям. Чтобы я не подавился за раз всей истиной.       А потом добавил - почти сразу: - Ударь, если хочешь.       Выцедив глухое ругательство, я отвернулся от тебя, разорвав между нами дистанцию.       Курить не хотелось до тошноты – выкуренные две подряд встряли в легких горьким комом. Но занять руки, мысли, заткнуть себе рот – требовалось как никогда остро.       Я выдернул из кармана пальто пачку сигарет, чудом не смяв ее автомейлом, достал зажигалку.       Сделав глубокую затяжку, дурнотой заполонившую грудную клетку, я оперся о сырые перила моста, зажав сигарету между костяшек. - Объясни мне, - прошу я осипшим голосом. – Я ничерта не понимаю. Мне наплевать, какими словами ты это сделаешь. Объясни, как есть! - Ты хочешь построить на моем объяснении ответ на мой вопрос? - Нет! – отрезал я, обернувшись к тебе. – Я хочу знать, что ты делал бог знает сколько лет назад с моим братом. Какого хера вы оба о чем-то договорились, а я – я! – узнаю об этом в последнюю очередь, не зная, жив ли он сейчас вообще и в своем ли уме ты сам!       Только договорив, я понял, что перешел на крик. Недокуренная сигарета, отшвыренная с размаху в асфальт, тлела у твоего ботинка, выплюнув сноп тут же погасших искр.       С непробиваемым хладнокровием ты механически проинформировал: - Он жив. Будь уверен.       Я сузил глаза, впившись в твое лицо.       Наклонив голову набок, я сделал отмеренный шаг к тебе. - Надо же. А ты хорошо знаешь моего брата, Хайдерих. Может, знаешь и чем он занимался все эти годы? Где он был все это время и почему на связь со мной не вышел? Что скажешь? – вкрадчиво спросил я, не сводя с тебя обмеривающего взгляда исподлобья.       Твою реакцию выдал подскочивший кадык. В лице – ни кровинки. Ты перевел плечами, будто наткнулся лопатками на стену, оказавшись загнанным в угол без права на ошибку.       Вобрав в себя глухой решимости вместе с прерывистым вдохом, ты очень тихо и очень четко произнес, словно говорил не одному мне, но и тому голосу, что звучал в твоей голове каждый раз, когда я подступал к тебе настоящему слишком близко: - Я выполнил свою часть контракта. Твой брат тоже. - О чем вы договорились? Какими были условия?       Я схватил твой подбородок, пресекая попытку отвернуться от меня.       Впившись стальными пальцами в твою челюсть, преодолевая твое молчаливое сопротивление, я повернул твое лицо обратно. - Смотри на меня, - прорычал я, не повышая голос. – Когда говоришь о моем брате – смотри мне в глаза.       Ты с мукой на краткий миг зажмурился, не сумев или не захотев вырваться.       В чертах твоего замкнувшегося лица ошеломительно четко пронеслись страх и облегчение.       Неизвестно, что перевешивало: страх от того, что в этот раз не получится отговориться, или облегчение от того, что с тебя заживо сдирали последнюю маску, чей вес ощущался весом всех предыдущих вместе взятых.       Занеся другую ладонь, я сдавил тебя за тыльную сторону шеи, рывком пригнул к себе. - Не вынуждай меня угрожать тебе.       Ты что-то произнес – так тихо, что больше походило на мысль, сорвавшуюся с языка, чем на слова. - Что? Повтори, - я повернулся к тебе ухом. - Я не могу говорить о нем, - донеслось негромко. - Можешь, еще как можешь, - обрубил я, едва удержав желание скрутить тебя прямо здесь, на мосту. – Это твой последний шанс, Хайдерих. Последний, больше не осталось, слышишь? Ты, мать твою, все израсходовал! Не пытайся прикрыться долбаным контрактом с моим братом, кодексом, долгом или что ты еще мне пытаешься сейчас впихнуть, лишь бы я вопросов больше не задавал.       Переведя потяжелевшее дыхание, я заглянул тебе в лицо: - Ты мне всё расскажешь. Иначе – между нами всё кончено.       Побледнев до синюшных впадин под скулами, ты смотрел на меня широко распахнутыми глазами, пытаясь просчитать – блефую ли я или просто пытаюсь запугать. - Хочешь проверить? - Не хочу, - сдавленно ответил ты практически сразу, лихорадочно схватившись за мое стальное запястье. На гладкой, выточенной Франческом поверхности отпечаталась испарина от твоей взмокшей кожи. - Тогда – говори, - процедил я, продолжая держать тебя в капкане: за челюсть и шею. – Говори, Альфонс. Давай начнем по порядку: о чем вы договорились?       Ты сглотнул, набираясь решимости и подходящих слов. - Мы обменивались информацией. - Я спросил не об этом. О чем вы договорились? - Эдвард, так не получится. - Получится. Еще раз: о чем вы договорились?       Ты закрыл глаза, светлые ресницы дрогнули, отбросив на бледные щеки изогнутые, перечеркивающие тени.       Я впился в тыльную сторону твоей шеи так сильно, что большой палец, подпирающий основание твоего черепа, заныл, а остальные онемели и перестали понимать силу хвата. - Он должен был остаться там, - наконец сказал ты. - «Там» это где? - С Маркусом. - Зачем моему брату оставаться с ним? - Твой брат должен был заменить меня. А я – занять его место.       Окончательно потеряв нить смысла, я поморщился.       Что за чертовщина произошла семнадцать лет назад между ними двумя? - Не понимаю. Говори яснее.       Ты как-то странно замялся, удержав за зубами машинально подобранные слова. Но в последний момент позволил себе сказать большее. - Нам необходимо было, чтобы одержимость наставника переключилась с меня на твоего брата. - Для чего?       Видит небо – никогда еще разговор не давался мне так тяжело. - Чтобы я смог сбежать и найти тебя.       В наступившей, удушающей тишине я уставился на тебя, не поверив собственным ушам. - Вместо того чтобы помочь сбежать моему брату?       Ты так резко мотнул головой, что мне пришлось впиться в твой загривок крепче, чтобы удержать в своем капкане: - Эдвард. В тот момент это было невозможно. Если бы я мог – клянусь, я бы сделал это.       Вниз по хребту поползла скользкая пятерня страха. Мой младший брат, запертый в какой-то клетке, в темноте, переживший…       Не позволив отвратительному, грязному и липкому продолжению мысли заполонить мозги, я закусил изнутри щеку, проглотив ком, вставший поперек горла.        От мысли о том, что пришлось моему брату пережить в ту ночь, в одиночестве, после того как я вынужден был бросить его в горящем коридоре, хотелось выдрать себе с мясом обе руки, лишь бы вернуться на ту развилку - выбрать иначе.       Я должен был остаться там.       Даже если это значило разделить его судьбу.       Я должен был остаться с ним. - Зачем?       Услышав мой треснувший голос, ты безвольно отпустил мое стальное запястье. - Зачем тебе нужно было меня искать? Для чего? Какой в этом смысл, если мой брат остался там? Зачем мне понадобился бы ты?!       От каждого, настигающего возмездием вопроса ты стискивал челюсть жестче, вздрагивая опущенными ресницами.       Последний – нашел твое сердце, пробив насквозь, заставив сжать бескровный рот в едва видимую нить. - Твой брат не выбрался бы. Живым или прежним. Я должен был стать тем, кто будет защищать тебя, если Хан решит завершить свой замысел. - Кто так решил? – вклинился я, встряхнув тебя за шею. – Кто? Мой восьмилетний брат решил, что он должен остаться там?! - У него не было выбора. Либо смерть. Либо стать собственностью Хана.       Я неосознанно разжал стальные пальцы на твоей челюсти.       О чем ты говоришь?       Разве это выбор?       Какая к черту собственность?       Моему брату было восемь. Он должен был думать о том, как сбежать, а не о том, кому принадлежать. - Эдвард.       Как можно жить чьей-то собственностью?       Это не жизнь. Это бесчестье. Позорное клеймо на душе.       Твои длинные пальцы сомкнулись на моем предплечье, отдирая закостеневшую хватку от своей шеи. - Не понимаю, - задушенно проговорил я, как опостылевшую, дочерна истребившую душу мантру. – Не понимаю.       Ты зажал мою ладонь у себя в кулаке, притиснул к своей груди. - Хан – символист до мозга костей. Он «присмотрел» твоего брата с самого начала – это стандартная мера отбора. Со мной было то же самое: он долгое время общался с моим отцом, прежде чем предложить ему сделку. - Ты мог помочь ему сбежать, - уперся я, безуспешно рванувшись из твоего хвата. – Почему, почему, мать вашу, вы решили, что это выход?! - Мне было пятнадцать. В том возрасте я умел многое, это так. Но я все еще не мог справиться с Донованом. Ни с его железной рукой, ни с его… воздействием. Хан ни за что бы не отпустил твоего брата. Если бы мы попытались – он бы убил нас обоих не раздумывая. Он коллекционер, придерживающийся правила «Если не мне, то никому». - Тот ублюдок, Донован, сказал, что только благодаря моему брату он вышел на меня. Ты знал, что так будет?       Ты осекся на полуслове. - Хайдерих, - предупреждающе процедил я.       По твоему лицу прошлась волна сомнения и сопротивления самому себе. - Я догадывался. Предполагал.       Сделав глубокий вдох, ты на мгновение отгородился от меня опущенными ресницами: - Именно поэтому - твой брат не должен был тебя искать. Мы должны были исключить любые незакрытые хвосты.       Я вскинул на тебя потяжелевший взгляд: - Ты… прошедший через руки Хана, знал, через что ему придется пройти. Не мог не знать. - Знал. - А ему ты об этом сказал? Или привычка врать у тебя с шестнадцати? – криво, без веселья усмехнулся я. – Как это выглядело? Восьмилетнему ребенку ты сказал, что выбора у него нет, кроме как остаться? На благо высшей цели? Ради меня? Так что ли?!       Ты торопливо удержал мою ладонь у своей груди, не позволив оттолкнуть себя автомейлом. То, что ты хотел сказать, причиняло тебе странную смесь боли и стыда.       Я уже открыл было рот, как ты ответил: - Я рассказал ему абсолютно всё. Про себя. Про Хана. Про «Шальные руки». Всё, что знал я – всё, до последней капли, перетекло в твоего брата.       Сморгнув потускневшую в расширенных зрачках чужую тень, ты поднял ресницы, встретившись со мной заиндевелым взглядом. - Всё, что на тот момент знал твой брат: про себя, про тебя, про вашу семью – перетекло в меня. Именно поэтому мы оба назвали это обоюдным контрактом. Я занимаю место твоего брата. Он – мое.       Похолодев загривком, я безвольно сглотнул. - Что, черт возьми, это за условия такие?! - Равноценный обмен. Взаимная замена. Пока твой брат отвлекает внимание Хана, подстраиваясь под него с помощью моей информации, я разрываю связь с Ханом, нахожу и подстраиваюсь под тебя с помощью информации твоего брата, чтобы быть к тебе как можно ближе и защищать. – По тому, как ты сжал губы, едва договорив, я понял, что речь шла не только о защите.       Существовал и другой пункт контракта, который ты предпочел оставить при себе.       Ты держал мою ладонь, не позволяя оторвать её от твоей груди – так крепко, что в какой-то момент стало слишком больно. А потом что-то внутри неприятно встало на свое место. - Поэтому всё так? – спросил я.       Больше всего в жизни, прямо сейчас, было страшно увидеть в твоих глазах подтверждение. - Ты не позволяешь до себя дотрагиваться. Не пускаешь к себе в душу. Врешь мне до последнего. Поэтому? Потому что… должен моему брату?       Потому что думаешь, что всё это – для него? Я – в том числе?       На то, чтобы произнести последний вопрос, у меня не хватило духу.       Не хватило ни решимости, ни выдержки, ни сил. Голос и без того предательски сломался, выдав собирающуюся в глазах жгучую, паскудно-болезненную пелену.       Вместо ответа ты с неосознанной поспешностью по одному перебирал мои пальцы. Тянущаяся пауза нарушалась негромким шелестом воды далеко внизу. В сумрачных тенях, казалось, было больше жизни, чем в твоих провалившихся глазах.       Слова отказывались от тебя – ты несколько раз открывал рот, и столько же сжимал бледные губы. Отчаяние и страх вытесняли из твоих черт ясность и самообладание. - У меня нет на это права, - донеслось наконец.       После всего, что было, после того, через что мы с тобой прошли – это, пожалуй, было худшим, что ты мог сказать во второй раз, глядя мне в глаза. - Я тебе не верю.       Не может быть, чтобы ты до сих пор так думал.       Не может быть.       Не верю.       Твои взмокшие ладони из горячих стали ледяными, жгучим холодом пробивало до запястья, к которому ты не притрагивался с самого начала этого больного разговора. - Я следил за тобой одиннадцать лет. - Что с того? Я смирился с этим!       По асфальту скрипнула подошва твоих ботинок, ты дернул меня к себе, схватил за затылок, заставив запрокинуть голову. - Ты знаешь меня с осени, - сказал ты ожесточившимся голосом. – А я знаю тебя всю жизнь. Твое детство глазами твоего брата. Твою юность, взрослую жизнь, все твои привычки, твои страхи. Какой ты, когда злишься, когда врешь себе. Твои проблемы со здоровьем. Чем ты занимаешься, когда никто не видит. С кем ты спал до встречи со мной – всё это я знаю наизусть, Эдвард, - почти выплюнул ты, больно натянув мои волосы в кулаке. – Если бы ты знал меня настоящего, ты бы никогда… - оборвав себя, ты на жуткое мгновение замолчал, мотнув головой. - Посмотри мне в глаза и скажи, что ты любишь меня, а не своего брата, чью начинку я вшил себе в мозги! – бессильно приказал ты.       Нашедшие выход, слова исторгались из тебя подобно черному гною – отрывистые, злые, накопленные за непомерно большой срок. - Я принадлежу тебе, - глухо сказал ты, опережая мой ответ и собственные мысли, будто боялся не успеть сказать всё то, что рвалось наружу в отмеренный для истины позорно крохотный промежуток. – Весь я - только твой.       Ты втиснулся лбом в мой лоб, зажмурился и, сделав надломленный вдох, от которого твои плечи содрогнулись, с ненавистью вытолкнул сквозь зубы: - Я никогда не сомневался в себе. Я люблю тебя так сильно, что мне уже давно всё равно, кем ты меня считаешь: заменой, подделкой, копией. Кем угодно. Я просто… я просто хочу знать, выбирал ли ты хоть раз меня.       Остекленев, запоздало дернувшись всем телом, не сумев выбрать – ударить тебя, заставить заткнуться или вцепиться в тебя изо всех сил, впиться автомейлом до кровавых подтеков на горле, - я просто опустил плечи.       Всё тело стало невероятно пустым и в то же время – неподъемным, сдвинуться казалось непосильным.       Впервые за все время я увидел, что ты по-настоящему верил в каждое свое слово. Страшнее всего было то, что любой мой ответ звучал бы сейчас как ложь.       Под моей левой ладонью отчаянно захлебывалось твое сердце, запертое в клетке ребер, загнанное твоим поверхностным дыханием.       Человек-аномалия.       Переменная, которая вопреки всему никогда не меняла своего значения.       Как часто ты говорил с самим с собой об этом? Замолкал ли когда-нибудь этот голос в твоей голове или все это время он жрал тебя заживо?       Я положил стальную ладонь на твою руку, удерживающую меня у своего сердца, медленно сжал – так, чтобы сталь отрезвляюще захватила твою кисть.       Ты бессильно стиснул пальцы в моих волосах, отозвался неразборчивым, придушенным звуком и вжался лбом мне в плечо.       Тебя колотило неконтролируемой дрожью, когда я прислонился губами к твоим платиновым волосам и сказал: - Я не знаю, как тебе это доказать.       Пойманный, обезволенный собственным страхом, ты вжал меня в себя, будто боялся, что я исчезну, разомкни ты хоть немного руки. В плечо жалило твое частое, поверхностное дыхание. Затылок ныл от твоей жесткой хватки в волосах. - Эдвард… - ужас и чудовищное одиночество пронзили твой надломленный голос.       Я смотрел перед собой в сумрачное пространство, тянущееся над водой, не отрывая губ от твоих волос. - Мне тебя никогда не переубедить, пока ты за меня решаешь, кого я вижу перед собой.       Затихнув, ты замер всем телом, жадно вслушиваясь в мои интонации, в слова, которые я не сильно выбирал, а просто сказал, как есть – как было с самого начала.       Я аккуратно высвободил из стальной ладони твой кулак, в котором ты держал мои подмерзшие пальцы, обнял тебя за широкую спину – сейчас она казалась непривычно уязвимой и хрупкой. - Поехали в твой дом. На этот раз – расскажешь всё до самого конца.