to let myself go.

Это на самом деле очень смешно, когда большая часть твоей жизни зависит от твоих физических данных. Вернее, было бы смешно, если бы не было так грустно. Мир не то, чтобы жесток, может, даже благосклонен - сиди дома, нихрена не делай, улыбайся и будь красивым. Не так уж и много обязанностей. Только его раздражает. Лет эдак с пятнадцати, когда игнорировать это стало уже просто невыносимо. И даже родители - и те включили радикальных традиционалистов, и уже лет семь-восемь - хоть вешайся. А еще понимай прекрасное - во всех смыслах, кроме прямого - родившись таким, у тебя ровно два пути. В "цари", читай, в бермудский треугольник семья-дом-дети. Или в шлюхи. Второй вариант ему противен даже больше первого, хотя и первый особого восторга не вызывает. Ни один из исходов ему не хочется. Не любится. И не признается. Джину что-то вроде как двадцать три, в анамнезе дурацкая первая любовь по школе, отчаянное сокрытие собственной омежьей сущности аж до последнего курса университета, с треском проваленная миссия почти перед дипломом, шоковое состояние половины потока, и желание провалиться сквозь землю. Спешный переезд в другой город, чтобы окончательно и бесповоротно избавиться от удушающего ощущения... презрения со стороны окружающих. И он более чем уверен, что сам себе придумал эти уничижительные взгляды, шепотки в спину, и так далее. Но аутотренинги с треском проваливаются, ударяясь о примеры чужих семей, друзей, знакомых, коих слишком много, чтобы он мог это игнорировать. Люби, пожалуйста, только самого себя. У него эта фраза японскими иероглифами набита на внутренней стороне запястья, как напоминание о том, что ничего. хорошего. от любви. не. бывает. У него под волосами следы от чужих зубов. И он, вроде как, чей-то. Хоть ему и слишком противно от осознания собственной принадлежности кому-то другому. Он не любит этого. И отказывается понимать. В голове высвечивается красная тревога, сирена воет там же, гарантируя ему незаконное проникновение на его тщательно оберегаемую территорию. У него под волосами метка уже мертвого альфы. Уже семь лет, три месяца и двадцать два дня. Поэтому, люби, пожалуйста, только самого себя, Ким Сок Джин. Спасибо-пожалуйста, но ты уже вдоволь налюбился кого-то другого, давай без этого. Диалог с самим собой успокаивает нервы. Годы катятся к двадцати пяти, вокруг до черта альф, которые теряют к нему интерес, замечая метку. И это все его, на самом деле, устраивает гораздо больше, чем следовало. По вечерам у него долгие разговоры с родителями, которые уже отчаялись что-либо с ним делать, по ночам - работа. Привет, фриланс, давно не виделись. Сокджин сокращает любые контакты с окружающим миром до вынужденного минимума. Так бы сократил совсем. После того случая в универе почему-то очень сложно скрывать свой гендер. Вся продуманная система ломается зимой, как раз в день рождения, когда уже двадцать пять, никого рядом нет, и хочется, чтобы так и оставалось. Спокойствие разбивается вдребезги о двух мелких (серьезно, блять, очень мелких) альф, которые не поделили что-то у ларька с горячим кофе. Джин кутается в шарф, прячет в него свой нос, чтобы не вдыхать слишком яркий запах. Ему нравится, но разобраться, чей именно, он не успевает. Да и не хочет. У него в голове установка, что ему это не надо. Что он уже слишком устал, слишком взрослый, и это слишком не для него, в самом деле. Его не прельщает ни амплуа шлюхи, ни роль домохозяйки. Других вариантов все равно нет. Ким сидит на скамейке, кутается в пальто и шарф, греет кривые и тонкие пальцы о чашку с кофе, не сразу понимая, как над ним нависают две тени, медленно поднимая взгляд и вскидывая бровь. Кажется, они что-то говорят. Сокджин не сразу догадывается вытащить наушники, тупо уставившись на губы того, который очень рыжий и очень ниже, чем его друг. - Эй, ты меня слышишь? Ты очень вкусно пахнешь. - Ммм, - очень умно и интеллектуально тянет Джин, отводит взгляд в сторону и натыкается на глаза другого подростка, тот ему не улыбается, только смотрит, чуток насупившись и немного обиженно. И это сбивает с толку. Его вообще вся ситуация выбивает из колеи, и он хочет уйти. - Ребят, я занят, - он улыбается смущенно, оттягивает шарф, показывая застаревшую метку и поднимаясь на ноги. На улице больше промозгло, чем холодно. И он сам слишком промерз, чтобы лезть во все эти... какие к чертям отношения? Когда у одного лицо двенадцатилетней проститутки, а у другого взгляд золотого мальчика. Объективно, ему не нравятся они оба. Слишком дети, слишком альфы, слишком-слишком. Поэтому он улыбается им однобоко и спешит скрыться в толпе.

***

С этого момента все катится нахуй со скоростью хорошего океанского крейсера. Как и где они нашли его контакты, а так же адрес и телефоны, он не знает. Но сначала ему приходится висеть на телефоне с Чимином, который - хёнхёнхён, а ты любишь розовый? А клубничное мороженое? А от тебя не пахнет клубникой, почему-то. А потом торчать до полного отключения мозга в диалоге с Чонгуком в какао, потому что мелкому (восемнадцать лет, господи, он педофилом себя чувствует!) альфе приспичило посмотреть аниме, и ему надо с кем-то его обсуждать. И, естественно, никакой другой кандидатуры, кроме Сокджина у него не нашлось. Так проходит время до весны, и Джин сам не замечает, что привыкает ко всему этому. Привыкает, что в магазин с ним идет Чимин, улыбается солнечно, виснет на нем, и хрен пойми, кто из них альфа, а кто омега. Что у Чимина куча друзей, и что он очень забавно матерится в телефон, когда у него что-то не получается. Привыкает, что раз в две недели к нему заваливается Чонгук с китайской едой и очередным фильмом-сериалом-мультиком, который - Джин-а, ты обязательно должен посмотреть. Сокджин молится всем богам, чтобы течка не приходила, как можно дольше. Потому что вряд ли подавители сработают в этот раз, когда альф целых двое, и он себя удерживает в твердой памяти только тем, что рацио превыше сердце - аксиома. ... На время течки Джин сваливает обратно в Аньян к родителям, жрет таблетки пачками и не вылезает из комнаты. У него кризис четверти жизни и проблемы с самоопределением. И ему одиноко до дрожащих коленок. И это одиночество бьет наружу тем сильнее, чем чаще он оказывается один на один с младшими. Потому что с физиологией справляться гораздо сложнее, когда у него секса-то не было нормального - очень и очень долго. И они, засранцы мелкие, это чувствуют. Сокджин сдается и не хочет с этим разбираться, в груди скребется что-то обиженное и обидное. И он бы с удовольствием удавил в себе текущую и недотраханную блядь, но получается плохо. Получается очень плохо. В Пусан он возвращается с температурой и желанием сдохнуть, потому что организм окончательно решил послать непутевого хозяина нахрен и взять все в свои руки. Джин нихрена не соображает. Ни как добирается до дома, ни как почти падает на кровать, желая только отключить все телефоны и компьютеры, вытащить свой набор юного извращенца и, наконец-то, кончить. Только даже это нихрена не помогает, Ким устало и болезненно хнычет в подушку, цепляется пальцами до белеющих костяшек в простынь. И думает, что где-то конкретно проебался. И что его предназначение мертво уже как девять лет... Он замирает, потому что умудрился не уследить за тем моментом, когда перестал считать эти чертовы дни. И это полный и безоговорочный финиш. Сокджин зарывается с головой под одеяло, тянет растянутую и большую футболку ниже, прикрывая обнаженные бедра. Звонок в дверь будит его посреди ночи, с тупой и ноющей головной болью, высверливающей остатки мозгов. Он стонет хрипло и тихо, облизывает пересохшие губы и идет открывать дверь. Даже не удивляется, в общем-то, что на пороге видит сразу обе свои проблемы. Проблемы смотрят на него по-анимешному большими глазами. И Джину удавиться хочется повторно, потому что... Просто потому что. На нем, на минуточку, все еще только одна футболка. От него все еще фонит течкой, запах розмарина и горьких лесных трав - не слишком приятное сочетание для омеги. В голову звучит два равноправных - валить в Австралию и трахаться до сорванного голоса. Джин не-на-ви-дит свою природу. Нет. Вот совсем нет. Вскрывать зубами презервативы - нет. Два парня в кровати - тоже нет. Нет-нет-нет. Он хочет верить, что это просто страшный сон, когда все идет так гладко и так по маслу. Когда прикосновения там, где надо. Когда поцелуи выбивают дыхание из глотки. Когда его любят так, как ему не хочется-хочется одновременно. И он немного благодарен своему дебильному организму, что он отключил рулевое управление, передавая все реакции самому телу, а не замороченным мозгам. Джин стонет на одной ноте, между двух тел, слишком смущенно для взрослого человека. Только опыт "взрослого" человека все еще - пару раз в четырнадцать-пятнадцать лет. Статистика с такого пиздеца не ведется. После - ему очень хочется сдохнуть. Теперь уже потому, что от амплуа проститутки ему не отделаться. И снова менять место жительства. Снова менять жизнь.

***

Чимин болтает босыми ногами, сидя на скамейке, через тонкую песчаную косу - начинается море. У Чимина теперь черные волосы, выбритые виски, совершенно альфачный рельеф мышц на руках. Залипать можно бесконечно. Чимин по-детски улыбается и жрет мороженое, измазывает в нему губы и щеки, смеется громко, щурит глаза. Чонгук пихает друга в бок, чтобы тот прекратил ржать, свою порцию пломбира он уже успел прикончить, а до поезда ждать еще минут тридцать. Не то, чтобы весело. На Чонгуке драные джинсы, светло-розовая толстовка, во имя услады одной отдельной взятой "принцессы", которую они ждут. Чонгуку уже двадцать, бычья шея, первое место в университете по борьбе прилагаются. Почти каноничный альфа. За вычетом бледно-розовой толстовки. Но хотя бы есть, чего ждать. В предназначение ни один из них не верит, потому что у обоих предназначенные - слишком стервозные. И лучше бы нет. Поэтому надо было им въебенится в одного и того же человека. Почти рассориться вдрызг. И помириться так же быстро. У них два года идиотских отношений. И одна на двоих ебанутая на голову омега, которому уже под тридцатник, и кризис самоопределения медленно перетекает в кризис же среднего возраста. - И зачем? - Джин с видом оскорбленной королевы Англии смотрит на веник цветов в руках Чимина, с тем же видом смотрит на толстовку Чонгука. Оба младших мерзопакостно ржут. И кажется, что типа - продвинутое общество, межполовая дружба. Аж смешно, на самом деле. Сокджину все еще смешно со всех этих дурацких заскоков их мира. Где ты либо шлюха, либо мать-героиня. Правда, теперь это так сильно не цепляет.