to let myself go.

Чимин очень дурак, вечное лето в дурной башке, почти - олицетворение самого города, пусанского побережья, морского бриза, жары летом, когда нечем дышать, разве что тающим под солнцем асфальтом. Чимин - любимое мороженое, сладкий до ужаса смородиновый слаш, молочные коктейли с бананом и ежевикой. От Чимина удушающе пахнет мокрым асфальтом и придорожными ягодами, которые на трассе - от Пусана до Сеула, между остальными населенными пунктами. Чимин по-страшному не дружит с головой, иногда тормозит, как последняя малолетка, что все приходится объяснять ему на пальцах, а он умильно хлопает своими ресницами, еще больше смахивая на двенадцатилетнюю школьницу. Джину временами хочется приложиться лбом обо что-нибудь серьезнее своей ладони, потому что... ну как, блять, так-то? Кто из них альфа, кто омега, в конце-то концов? Впрочем, этот вопрос, наверное, применим и к Чонгуку, но последний - в целом, отдельная история. Джин гуляет с Чимином по набережной, жарко - пиздец, хочется только лежать полудохлой медузой в обнимку с вентилятором. Но у них что-то вроде традиция - за три-то года все вместе традиций накопилось изрядно. Поэтому он сейчас плавится от солнца, сунув руки в карманы шорт, новые сланцы натирают кожу между пальцев, поэтому идут они раз в пятнадцать медленнее, чем обычно. - Хё-о-он, - Чимин виснет на нем, как на вешалке, и его отпихнуть хочется, потому что жарко, а Чимин и сам по себе горячий. Во всех смыслах этого слова. А тут он еще и мокрый, и пахнет от него - за три квартала. У Джина голова кружится уже не от жары, а от гребанного желания. А трахаться посреди этой сковородки, в которую превратился город... Нет уж, спасибо, он не настолько экстремал, поэтому от себя он Чимина отпихивает плечом. Тот не отпихивается, смеется ему в ухо своим этим безумно кошачьим смехом. Он ему нравится, на самом деле. И смех, и улыбка, и то, что он лошарит иногда так, что совсем - лицоладонь. И зрелость эта, которая очень ненавязчива, но которая постоянно лезет наружу. И ему страшно от этого - нравится. Потому что все еще - двенадцать лет, сколько-то там месяцев, и еще сколько-то там дней. А Чимин - рядом. Улыбается, вещает что-то про очередной выступление, про то, какой у него охуенный Хосок-хён, и как он клево танцует. Много вещает. Преимущественно о том, о чем сам Джин - ни в зуб ногой. - Да, господи, отлепись от меня. Жа-а-арко, - устало тянет старший, отпихивая его от себя все-таки и передергивая плечами, судорожно сглатывая и восстанавливая дыхание. Они совсем непохожи. Эта мысль бьет в сознании, как залп фейерверков. Джин замирает посреди пешеходного перехода, глядя в спину все еще болтающего Чимина, смотрит на рельеф мышц, загорелую кожу, задорный и слишком высокий для альфы голос, тянет запах - все еще мокрый асфальт и придорожные ягоды. Юнги был другим. Серьезным, болезненно хрупким для альфы, бледным, с повадками аристократа и манерами портового грузчика одновременно. Юнги похож на дурную привычку, в кармане все еще - пачка ментоловых сигарет. Чимин, наверное, лучше. Наверное, правильнее. Да и Юнги нет. Уже как двенадцать лет-месяцев-дней. Сокджин удивленно хлопает ресницами, дышит и вдыхает душный пусанский воздух, не замечая ничего вокруг, разве что на автомате делая шаг вперед. То, что он застыл посреди проезжей части - плохо доходило до почти мертвого от жары сознания. Да и размышления казались гораздо важнее, чем физическая дислокация его бренной тушки. - Джин! Потом - все слишком быстро. И кажется - дежавю. Рефлексы у альф - быстрее, выше, сильнее. Куда там витающему в облаках омеге, который не бог неуклюжести только потому, что нет такой должности в пантеоне. Старший кубарем катится куда-то в кювет, сдирает кожу на локтях, и, кажется, выворачивает себе запястье. Боль простреливает до головы. Визг тормозов и глухой удар - простреливают до сердца. Он поднимается на ноги, голова кружится и, кажется, он и ею приложился о бордюр. Он не помнит. Да и не до этого. У Чимина безвольное и бессознательное выражение лица. И он едва нащупывает у него пульс на шее. У Чимина кость в коленке торчит наружу, и кровь растекается под телом. Джину с перепугу кажется, что она заливает всю дорогу, пока он судорожно набирает номер скорой, мажет взглядом по номеру дома, названию улицы. Джин боится к нему прикоснуться, но прикасается, сжимает пальцы на холодном запястье и страх плещется где-то внутри, готовый затопить его всего к чертям собачьим. Ему двадцать восемь, а орать хочется так же, как в пятнадцать. От ужаса, от - это, мать вашу, несправедливо?! - Больно... - голос у Чимина надломленный и хриплый, и, кажется, обиженный, по-детски жалобный. Джину хочется удавиться уже от того, как он звучит. Он наклоняется к нему, стирает кровь с лица, убирает выбившуюся челку. Губы дрожат. И страшно до безумия. - Хэй... все будет хорошо, ладно? - он, вроде как, старший, улыбается мужественно, смотрит в глаза, не дает потерять сознание. И просто старается не сдохнуть, видя слезы в глазах младшего. В голове одно паническое - зачем ты меня спас?! А как же ты? Как же ты? - Правда? - пусть он прекратит. Пусть он прекратит смотреть на него так, словно от его ответа сейчас все зависит. Джин кивает, улыбается, криво и обреченно, потому что - надо улыбаться. Потому что - врачи скорой, суматоха и суета, и его ведет, почти до потери сознания, тошнит и рвет где-то на обочине. Нихуя не романтичная сказка. Его трясет, пока он едет на пойманном такси следом за машиной скорой помощи, ибо - только родственники. Он Чимину никто. Он им обоим никто. Он - никто. Сокджин ненавидит больницы. Ничего удивительного, на самом деле. После такого опыта в анамнезе, возненавидишь их еще не так. Но сейчас он тупо сидит под дверью операционной, отправив короткое сообщение Чонгуку. Он сидит и пялится в стену, пытается выжить. Пытается верить - все будет хорошо. Сейчас - не безнадежно. В плечо Чонгука он вмазывается и размазывается об него, паскудно и совершенно не по-взрослому воет. Слишком больно, и снова разбиваться на осколки - безумно больно, безумно страшно. Безумно. Безумно. - Тише. Он альфа, - голос у Чонгука внезапно взрослый и спокойный, он смотрит на дверь так же напряженно, сжимает объятья крепче, - мы сильнее. И подтекстом: "Ты бы не выжил". Джин думает, что лучше бы нет.