to let myself go.

В его снах Юнги взрослеет вместе с ним. С каждым годом - старше и старше. Обрастает новыми привычками, поведением, фразами, ощущениями. Прикосновениями. Сокджин садится на скамейку напротив его могилы и смотрит, как Юнги сидит рядом, щелкает зажигалкой в расслабленной руке, открывая и закрывая металлическую крышку. В пятнадцать лет он не курил, но стоило закурить Сокджину, как у него тоже появилась эта дурацкая привычка. - Нам надо поговорить. - Не надо, я знаю, что ты скажешь, - у него ощущение, что он где качественно сам себя наебал. Потому что он слишком хорошо понимает, что это всего лишь его воображение. Что это все - всего лишь его сон. Может, потому что он отчетливо видит на надгробье "Мин Юнги"? - Это не мешает мне все равно тебе это сказать, - Юнги щелкает зажигалкой в последний раз и подкуривает сигарету. У него они другие, не та пародия на бабские варианты, к которым пристрастился Сокджин. Разобраться, от чего пахнет табаком сильнее - от него или от сигареты - уже невозможно. Впрочем, его это особо не заботило. Запах никотина и мяты обхватывал с головы до ног, вынуждая кутаться и тонуть в нем, не оставляя на поверхности ни-че-го. - Меня уже нет. Давно. Слишком давно. И этот малолетка... Разве ты его не любишь? - Я люблю только себя. Мне так проще. Разговор заглох с самого начала. И с момента появления в его жизни мелких... Все пошло по пизде. В привычной картине мира съехали оси координат. И он угодил в бермудский треугольник. - Не-а, Джин. Ты любишь меня, - Юнги выдыхает дым в темнеющее небо, едва слышный скрип качелей раздается откуда-то со спины. И он видит, обернувшись, как он сам, пятнадцатилетний, раскачивается на них, а рядом стоит Юнги, такой же мелкий и тощий. С застывшей до самой смерти улыбкой. - И что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы любить того, кто тебе предназначен? - Сокджин понимает, что его трясет. И молится всем богам, чтобы его трясло только здесь. В тягучей реальности его собственного сна. Не в настоящем мире, где его обнимает Тэхён, сжимающий его ребра до хруста, не отпуская никуда. Он касается ладонью своей шеи и бросает почти панический взгляд на Юнги... Тот на него не смотрит. Чужие глаза смотрят в небо, на пролетающие секундные облака, разрастающиеся до тумана, оседающего на плечах влажной и холодной росой. - Тебе пора жить дальше. Идти дальше. Пережить меня... Я больше не приду, - окурок сигареты тлеет и падает в замедленной съемке на пожелтевшую траву, поджигая ее, словно сухой хворост. Ладонь Юнги бесконечно холодная. И такая же - бесконечно горячая. Он прижимает ее к его щеке, скользит кончиками пальцев от пушистых ресниц до контура раскрасневшихся от укусов губ. Чужих поцелуев. Чужих касаний. Юнги целует его до сведенных скул, зарывается пальцами в волосы. И Сокджин понимает, что плачет. Цепляется пальцами за чужие плечи и плачет, потому что отпустить его - приравнивается к смерти. Похоронному маршу по тому, что осталось от него за все те годы, что он учился "жить дальше". Из него хуевый ученик. Он не сможет. Не справится с условиями поставленной задачи. Жить без него. Не обращаться к нему каждый раз, когда приходится принимать решение. Не приходить на могилу. Оставить его здесь. В темноте. В пепелище. Огонь поднимается выше, сжигая очертания старых качелей, скрадывая звуки подростковых голосов, далекие фразы забытого и не отпущенного прошлого. Сокджин целует Юнги сам, вдыхает запах, болезненно жмуря глаза и впиваясь в его руки до белеющих костяшек. - Прощай.

***

Тэхён смотрит на него побитой собакой. Сокджин изучает его секунд десять, пытаясь понять, кто из них больше виноват в сложившейся ситуации. В груди тянет. Болезненно и тяжело. И ему он _нужен_. До осатаневшей потребности нужен. Потому что Юнги у него больше нет. Незримый призрак убрал свои ладонь с его плеча, оставляя его одного. И он... он никогда не будет к этому готов. - Мне предложили работу, - он садится за стол и мешает ложкой сахар в чашке с кофе, изучает узор на деревянной столешнице, не желая снова встречаться с несчастным тэхёновым взглядом, - в Сеуле. Тишина висит мертвым слоем воды в комнате, сидит горьким комом в горле. Сокджин кашляет и пьет кофе залпом, обжигая губы и кончик языка. - Ты поедешь со мной? Боль становится осязаемой, стреляет остаточным ударом в подреберье. Он бы подозревал у себя ишемическую болезнь сердца. Или чем там еще старики болеют? Но он слишком хорошо знает, что его организм способен пережить и не такое. Он знает. Он проверял. Бесчисленное количество раз. Бесчисленное количество лет. - Я не смогу жить один в Сеуле. Тэхён садится напротив и сжимает его ладони своими, большими и горячими, раскаленными, как то пламя, что уничтожало качели и последний образ Юнги в его голове. Наверное, Тэхён и есть то самое пламя, не оставляющее выбора, кроме как идти вперед, кроме как выправляться, вновь расправлять крылья. - Конечно. Я буду с тобой даже на том свете, - его убийственная честность пополам с наивностью заставляет его истерически смеяться, упираться лбом в столешницу, сжимая в пальцах его пальцы, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Просто это какое-то извращение. Бессмысленное и беспощадное. Его не за что любить так сильно. - Не говори так. Слишком много людей, кого я любил, пострадали от того, что они были рядом. - Тебе тридцать лет, а несешь такую чушь, словно тебе лет пятнадцать, - Тэхён смотрит на него серьезно и тяжело, тянет к себе через стол и касается губами его губ, коротко и быстро, заставляя проглотить не оформившиеся протесты, - ты не виноват, что Юнги умер. Ты не виноват, что Чимин попал в автокатастрофу. И ты тем более не виноват, что у Чонгука нашли рак. Слова - как болезненные капельницы, когда медсестра прокалывает тонкую кожу, попадая в вену, чтобы запустить живительные процессы в организме. Больно. Безумно больно, кажется, что синяки с кожи никогда не сойдут. Но после этого есть хоть какой-то шанс, что он выживет. Проржавевшие механизмы внутри грудной клетки отбивают последние секунды. Три. Два. Один.

***

Они собирают вещи. И какого черта тут забыл Хосок, Сокджин не знает. И знать не желает. Он отвлекает себя бесконечными делами, документами, которые надо собрать и сдать в нужные инстанции. Он отвлекает себя необходимостью показывать квартиру будущим арендаторам, необходимостью подбирать жилье в столице, необходимостью общаться с новым руководителем, завершат дела на старой позиции, чтобы все чисто и ровно передать своему преемнику. На Хосока времени у него не остается. И слава богу. Потому что только Хосока ему для полного и безоговорочного счастья не хватало, в свете сложившихся обстоятельствах. Новая метка окончательно перекрыла старую. Юнги больше не приходил к нему во сне. - И что всех омежек так и тянет в Сеул. Что, жизнь в большом городе кажется такой гламурной и золотой? - Хосок тянет это ехидно, когда они остаются одни на кухне, пока Тэхён таскает коробки к грузовику компании-перевозчика. - Иди нахуй, дорогой друг. Твоего мнения не спросил, - Сокджин не отвлекается от складирования посуды в последние пару коробок, проверяя, чтобы ничего не потерялось и не побилось в процессе перевозки. - Все вы одинаковые. Удачно выйти замуж, жить в особняке, тратить кучу бабла на салоны красоты. - Закрой пасть, - Сокджин и сам не понимает, как оказывается рядом с младшим, как сжимает в пальцах ворот его футболки, прижимая спиной к стене. И глядя на альфу, как на мешок дерьма. Впрочем, в его глазах именно этим он и является. - Закрой. Свою. Пасть. Пока я тебе не вывихнул челюсть, чтобы ты уже уяснил одно простое правило. То, что я омега, не дает тебе никакого права вести себя со мной, как с человеком второго сорта, - Сокджин прикладывает Хосока головой о стену, не обращая внимания на почти оформившийся страх пополам с яростью в чужих глазах, - еще раз увижу тебя здесь. Где бы то ни было рядом с Тэхёном - от тебя не останется даже мокрого пятна. Сокджин слетает с катушек, потому что Сеул. Потому что Юнги. Потому что запах Хосока вызывает в нем только ярость. Ярость и желание уничтожать, ничем не контролируемое, почти физическая потребность понять, как дергается в его руках чужое сердце. Хосок, кажется, чувствует то же самое, потому что он опять пропускает момент, как они меняются местами, как ему выворачивают руку, лицом прижимая все к той же стене, почти выламывая плечевой сустав. Слишком много приложенной силы, что из горла вырывается полузадушенный крик. Потому что боль прорывается не частями, а огромным комом, ударом поддых, останавливая дыхание и сколько бы то ни было адекватную мыслительную деятельность. Все кончается, когда Тэхён с рычанием оттаскивает от него Хосока, швыряя его от стену. От альфы одуряюще несет его запахом, табак и мята окутывают квартиру до самого потолка, указывая чужаку, где границы его территории. Природа и физиология. - Пошел вон. Голос Тэхёна мало похож на голос человека. Но все понимают все и без них. Хосок смотрит на Сокджина с затаенной ненавистью и уходит, хлопнув дверью. А его трясет в очередной (сотый) раз, пока он сползает спиной по стене и сжимает в пальцах ноющее плечо. - Что за херня, Джин-а, что за херня? - Тэхён шепчет это ему на ухо, обнимая его отчаянно и крепко. Но он не знает ответа.