Слои Страха

Генри встал с кровати, все ещё содрогаясь от только что увиденного. Нет, он должен наплевать на страх, это мелочи для него. Он сделает это. У него нет выбора. Он не отступит, как всегда это делал, он будет идти вперед и не оглянется ни разу. Он подошёл к зеркалу. В мутном отображении своих глаз он увидел безумие. То безумие, что преследовало его с того самого момента, когда у него появилась идея писать картины именно таким образом. Он отвернулся от зеркала, не выдержав собственного пристального взгляда. Схватив костыль, что стоял у ножки его тумбы, Генри поковылял к выходу из комнаты. Сердце его до сих пор колотилось от пережитого шока. Но он не отступит. Ни за что. Ничто не заставит его руку содрогнуться, когда он будет вводить шприц... Мужчина шагал длинными коридорами. Пол противно скрипел под его ногами, прогибаясь после каждого его шага. Сероглазый медленно и размеренно дышал, пытаясь заставить перестать дрожать свои руки. Генри направлялся в комнату своей жены. Только там у него есть то, что поможет ему избавиться от проклятия, что преследует его по пятам уже который год. Бесславие и неудачи покинут его. Он же художник! У него ЕСТЬ талант! Мужчина поднимался по лестнице. Было темно. Серьезные лица портретов казались искаженными во мраке, ужасали своим взглядом. Было очень тихо. Ни звука в бесконечном коридоре из ступенек и картин. Он шел, его колени дрожали, костыль иногда попадал по ноге, после чего Генри издавал недовольный и раздраженный вздох. Неожиданно, с громким грохотом, одна из картин сорвалась со стены, чуть не сбив с ног Генри. - Черт тебя побери, что за хрень! Оттолкнув картину от себя, он заметил на стене висящий кусок бумаги. Дрожащей рукой он сорвал его: это было письмо. Аккуратный женский почерк выводил предложения. "Генри, дорогой, сегодня я думаю, что задержусь на работе... Не волнуйся сильно, если я не явлюсь к ужину. Присмотри за Лизой." Резким движением рук сероглазый разорвал письмо на несколько частей. Он застонал от злости и беспомощности, но продолжил свой путь наверх. Генри открывал дверь за дверью. В доме была тишина, ужасная и режущая слух, и только скрип двери время от времени нарушал ее. Вот и комната Лолиты... Генри услышал женский плач. Он звучал далеко, будто в нескольких комнатах от сюда. Мужчина захотел выяснить, что это такое. А вдруг это Лолита?? Нет, нет, не может быть... Плач все приближался, он уже так близко... Мужчина оглянулся. Никого не было. Плач раздавался отовсюду, со всех сторон окружая сероглазого, он услышал крики о помощи, плач разразился в рыдания. Генри закрыл уши руками, но это не помогло, он закричал, но звуки были у него в голове, и ничто не было в состоянии заглушить их. Не выдержав, мужчина бросился бежать. Он влетел в первую попавшуюся ему дверь, что была прям перед ним. Это была комната жены. Как только он захлопнул за собой дверь, все прекратилось. Не было больше ни рыданий, ни мольбы о помощи. Ничего. Опять воцарилась тишина. Только теперь Генри был рад этой тишине. Ничего сейчас не было лучше, чем она. Только бы снова не услышать этот ужасный плач... Он одновременно и пугал, и раздражал, и притягивал к себе мужчину. Генри оглянулся, облокотившись об костыль. В комнате никого не было. Мужчина и не ожидал иного. В опустевшей комнате стояла большая двуспальная кровать с алым одеялом на ней, рядом стояла тумба. Генри доковылял до тумбы и начал судорожно обыскивать каждый ящик. Где же, ну где... Напротив кровати висела картина, которую Генри подарил своей супруге. На ней была изображена прекрасная дама с темно-каштановыми волосами и золотым ободком на них. На руках у девушки лежал белый горностай, что боязливо жался к своей хозяйке. Дама смотрела куда-то вдаль, и это была одна из единственных картин, чей взгляд не выражал злобы или отрешенности. В этой картине художник передал взгляд Лолиты - теплый, нежный, любящий... Жена шутливо злилась на супруга, когда он подарил ей эту картину, мол: почему на этой картине изображена прекрасная девушка, но эта девушка - не я? Тогда Генри обнял супругу за плечи и произнес: ты в триста раз прекрасней этой дамы, тебя невозможно изобразить на картине, уверен, на это уйдет много лет... Невозможно... Много, много лет... Генри подошел к картине и начал ее рассматривать, время от времени недовольно цокая языком, завидев ту или иную ошибку, недочет. Мужчина совсем забыл, где он находится и зачем он сюда пришел. Наконец он отвел глаза от картины, обернулся и невольно вздрогнул: прямо перед ним теперь оказался небольшой кофейный столик, на котором стоял граммофон. Пластинка уже была вставлена, осталось только прокрутить ручку... - Ладно. Генри подошел к граммофону. - Ладно! Он положил свою руку на ручку машины. Потом он обернулся, и произнес в пустоту: - Если ты этого так хочешь, я сделаю это! Сероглазый прокрутил ручку один раз. Ничего не произошло. Он попытался забрать руку, но не смог. У него не было другого выбора, кроме как прокрутить ручку еще раз. Но и на второй раз ничего не произошло. - Что ты от меня хочешь?! Мужчина опять попытался оторвать руку, но вместо этого сделал еще один поворот ручкой граммофона. И тут, будто гром среди ясного неба, заиграла музыка, она разразилась на всю комнату, торжественно и весело. Казалось, не может быть ничего радостного в этом доме, но та мелодия вселяла уверенность. Но тут грянул гром, в глазах все поплыло, Генри еле удержался на ногах. Нет, ему не показалось: все вокруг таяло, таяло и таяло, краски смешались в один грязный цвет, а искаженная мелодия проникала в каждую частичку тела. - НЕТ! ХВАТИТ! Тут мужчина заметил, как что-то выкатилось из-под кровати... Точнее оттуда, где раньше стояла дорогая кровать с расписной спинкой, а теперь были лишь похожие на то очертания. Мужчина наклонился и увидел, что это была стеклянная баночка, а рядом - пластиковая трубочка. - То, что надо! Кряхтя сероглазый наклонился и поднял банку, положив ее в карман жакета, а трубочку не спрятал. Он боялся, что она помнется, и драгоценная жидкость останется на стенках. Нет уж, этого не будет! Как только он разогнулся, то неожиданно понял, что все на своих местах. Краски больше не смешаны между собой, музыка вновь играет весело и непринужденно. - Что же... Генри сел на кровать и достал небольшой перочинный ножик. Сделал неглубокий надрез на запястье левой руки. - Ничего, терпеть можно... Он художник. Он и не такое терпел. Мужчина глубоко вдохнул. Сделал второй разрез. Глубже, чем предыдущий. Кровь хлынула из раны, сероглазый зажал ее пальцами. - Черт дери! Генри действовал очень быстро. Отпустив рану, он достал баночку и переложил ее из правой руки в левую. В правую же он взял трубочку, аккуратно воткнул ее в разрез... Руки неистово дрожали. Генри разозлился на самого себя. Он ничего не боится! Он это делает ради творчества! Ради самого себя в конце концов! Ради... Ради... Ради... Лолиты... Руки задрожали еще больше. Да что же это он! Аккуратно, что бы рана не разорвалась еще больше, он приложил губы к обратной стороне трубки. Медленно он высасывал кровь из пореза и что бы не проглотить ее, ему приходилось задерживать дыхание. После, он выдувал из трубочки кровь в банку. Потом еще раз. И еще. Много раз. Пока баночка полностью не наполнится красной вязкой жидкостью. Медный привкус еще долго стоял у него во рту. - Дьявол, почему я не додумался до шприца? Когда всю было окончено, Генри встал с кровати и оглянулся. Он и не заметил, как граммофон пропал вместе с кофейным столиком, а дверь в коридор открылась. Но это не удивило его. Ничего его не удивляет его. Ему плевать. На все плевать. Генри подошел к раскрытой настежь двери и вышел в пустынный коридор.