Гермафродит

«И почему это я должна бегать за ними? Зовут, гогочут, улюлюкают, тряся своими накидками и размахивая копьями, сами ведь всё зверьё распугают!» — думала нимфа Салмакида, когда, громко хохоча, её звала на охоту стайка подруг. — Салмака! Идём, что же ты опять! — Смотри, сколько нас собралось! — На льва, Салмака, на льва пойдём! — Все идут, видишь? Сегодня добыча покрупнее! — кричали нимфы. Салмакида взмахнула рукой и сказала, что присоединится, но догонит их чуть позже. «Я не в настроении сегодня охотиться. Куда лучше понежиться в одиночестве у своего источника! Да и нега разливается по телу…нет, не пойду с ними». Девушка вынула из-за пояска своей оленьей накидки гребень и, усевшись у края горного источника, стала размеренно, с нежностью расчёсывать волнистые свои волосы; под зноем полуденного солнца её головка блестела волнами мягкого света, и эта неповторимая картина завораживала и саму нимфу. Наклоняясь то вбок, то назад, то чуть подаваясь вперёд, она разглядывала своё отражение в водах, это приносило ей такое удовлетворение, что нимфа ни за что не променяла бы идиллию забытья на увеселения с дриадами и орестиадами. «Пошли охотиться! Зачем ты тратишь свою молодость на леность и самолюбование?» — вспомнился ей упрёк подруг. Праздность? Отнюдь. Это нерушимый покой. Рассеянный, отучившийся от бдительности взгляд Салмаки не заметил пролетавшей в небе стрелы, золотой нитью резанувшей марево жаркого дня. Зато слух наяды, привыкший к нерушимой тишине её обиталища, чётко расслышал пронёсшийся над головой свист, а затем — всплеск, звоном разнёсшийся по долине. Переполошившись, нимфа в миг поднялась на ноги и, подобрав локоны, стала напряжённо вглядываться в пруд: было сложно различить что-нибудь на его рябой поверхности, с трудом пропускавшей сквозь себя солнечный свет; однако потом скрытое сокровище всё же показалось на дне. Салмака прыгнула в пруд и вынула со дна длинную, вылитую из чистого золота стрелу с тонким, почти тающим наконечником. «Такой ведь и новорождённого оленёнка не убьёшь», — думала она, еще не зная, что на самом деле этой стрелой можно было покорить и самого жестокосердного бога. То была стрела, пущенная наугад еще неокрепшей рукой Эрота, сына Афродиты. От острия веяло каким-то жаром, но не удушливым, как от солнца, а словно еще от пульсирующего сердца убитого животного; как от хмеля, дающего в голову после пары глотков вина, и как от смыкающего веки макового нектара. Забывшись, Салмакида случайно вонзила в палец остриё и вскрикнула — скорее, от испуга. Стрела не причинила боли, на пальце не выступила кровь, но девушка инстинктивно взяла его в рот и, крепко обхватив губами, уже не захотела резко вынимать. С какой-то особой нежностью она провела кончиком языка по подушечке пальца, словно успокаивая, и он в ответ наливался теплом. Это тепло вдруг дало в голову, но не щелчком, а ласково, как когда тебя, уже уснувшего, укладывают на подушку. Это понравилось ей в разы больше, чем блаженство, которое дарили ей пруд и одиночество, поэтому, совсем не думая, она направила стрелу в ключицу и медленно погрузила в плоть. Какое счастье охватило ею! Каким тихим и вместе с тем полным горячих желаний стало её сердце! Что-то туманило разум нимфы, но эта дымка была чистой, не тупящей сознание, а наоборот, проясняющей всё вокруг. От неясных побуждений порозовела кожа Салмаки, словно налившись соками, набухли сосцы, и стали ярче ореолы на холмах её вдруг полегчавшей груди. Сладко заиграл на теле наяды солнечный свет и отблески с поверхности вод, блик её обрел прозрачную ауру чего-то смутно-порочного, розоватого. Игриво повернулась нимфа к пруду и наклонила над ним своё разрумянившееся лицо. О, нет существа совершеннее, нет никого прекраснее нимфы Салмакиды: влажные губы, глубокие глаза, озарённые чем-то новым, стройное тело, кудри, фиалковая кожа! Трепетом наполнилось всё её существо к самой себе, и в чувствах она приблизилась к воде и, желая поцеловать своё отражение, стала с жадностью пить. Это на миг отрезвило нимфу. Она лениво повернулась на бедро и с нетерпением уколола себе плоть над коленом. Никогда еще Салмака не испытывала такого. В тот момент она существовала лишь для самой себя. И когда подруги вновь пришли к ней, умоляя присоединиться к их забаве, девушка и не слышала их. — Ладно, пошли, а то еще отстанем от других! Салмака сегодня еще хуже, чем прежде! — последними недовольными криками утихли вдалеке уходящие охотницы.