Гермафродит

Гермафродит остался один. Он еще долго озирался по сторонам, не решаясь запрыгнуть в озеро и наконец вдоволь искупаться. Его всё мучила мысль: а что, если полубезумная нимфа решит схватить его, беззащитного, в воде? Не лучше ли развернуться и уйти? В сомнении он устремил взгляд туда, где в кустах скрылась Салмака. Над зыбучим берегом всё ещё переливались потоки удушливого марева, и кусты маквиса тяжело дышали парами согретого воздуха. Ветер с трудом гонял зависшие в небесах облака и, словно запыхаясь, лишь слабо обдувал лицо юноши. Сомнений больше не оставалось: надо освежиться в озере. Гермафродит скинул с себя пастушечью накидку и приготовился купаться. Нимфа ждала. Смех, всплески воды и удовлетворённые вздохи, доносившиеся с водоёма, не могли оставить её в покое; сердце бедной девушки сжималось при каждой нотке голоса юноши, при каждом раскате его добродушного хохота. Неистовое пламя желания жгло всё её тело, и глубоко внутри она пыталась утихомирить его, сама противясь своим целомудренным стремлениям. Салмака не выдержала и подсмотрела в виднеющуюся прорезь в листве фригана. Она видит: некогда спокойная гладь воды теперь волновалась в неистовых, нетерпеливых движениях юноши; и тогда вся сущность нимфы, все её мысли, всё её тело загорелось жгучей, как самый день, завистью ко всему миру, который так гармонично принял в себя Гермафродита. Она ненавидела толщу воды, обжимающую и обволакивающую юношу, облизывающую его кожу, растворяющуюся в его волосах, захлёбывающуюся в его смехе, проникающую в его рот, глаза, ноздри. Она ненавидела воздух, который пастух с такой жадностью глотал после того, как выныривал из-под воды; ненавидела солнце, играющее на его теле мириадами своих не более горячих, чем её, рук, — ей хотелось стать всем этим, чтобы проглотить, вобрать в себя Гермафродита, стать ЕГО частью. Ей недостаточно было забрать у него лишь кусочек плоти, этого было бы слишком мало для утоления её жажды. Нимфа желала всецело обладать им. В вышине, зажав когтистыми лапками змею, летел орёл. Однако та не хотела сдаваться просто так: резко изогнувшись, её тело молнией обвило тело птицы, всё сильнее и сильнее сжимаясь при малейшем сопротивлении. Орёл, потеряв обладание самим собой, камнем полетел вниз. Участь этих борющихся существ была решена: их ждала верная смерть. Сверкнул последний обжигающий луч солнца — и Салмака, не чувствуя резкой боли, бросилась сквозь колючий кустарник прямо в холодные объятия озера, к нагому телу Гермафродита. От неожиданности юноша подавился пресностью воды и метнулся наверх; он еще не понял, что теперь его купание разделяет и нимфа. Она же потеряла своё жгуче-яростное вожделение и от близости такого любимого существа наполнилась пульсирующей внутри нежностью, волнами растекающейся по конечностям. Тая от предвкушаемого обладания, девушка подплыла к нему и ласково коснулась плеча. Казалось, её ладонь на миг растворилась в плоти юноши — и в этот мимолётный миг, стрелой пролетевший сквозь их мысли, Салмака инстинктивно поняла, чего ей хочется. Она развернула Гермафродита к себе, взяла его лицо в руки и сладко, крепко коснулась его губ, чувствуя и его внезапный испуг, и тепло его крови, и лёгкий укол желания, проснувшемся в нём самом. Возможно, это был только мираж: Гермафродит вновь отпрянул, но без крика и без отвращения, лишь со страхом, слегка граничащим с недоумением. Салмакида поняла, что больше не может существовать без этого тела, потерявшего для неё зримую физическую оболочку. Он стал чем-то большим, чем весь этот мир, чем она сама. Он расплывался в её глазах, становясь единственной для неё реальностью. В НЁМ — не в воде она видела своё отражение; В НЁМ, а не в охоте и не в веселье она видела своё будущее. Гермафродит — вот кем она хочет обладать, кем хочет быть и в ком хочет утопить свой надрывный голод. Невыразимо страдая от боли, сжимавшей её сердце, ослепляющей её изнутри, она поднялась над поверхностью озера, возвысила руки к небу и из оставшихся сил, что держали её в воде, выкрикнула последние сознательные слова к последней богине, чье имя всё ещё помнила: — О, богиня Кибела! Одну тебя я прошу о помощи, о мать всего живого и всего сущего! Позволь утолить мою страсть, что так горит во мне, как жертвенный огонь на алтаре твоём! Помоги мне возобладать этим животрепещущим телом, слиться с ним в единое целое! Донёс остывающий воздух мольбы нимфы до богини. В вечернем сиянии сверкнула колесница, спускающаяся откуда-то из зелени чащоб, разнёсся над долинами рык грозных львов, запряжённых в упряжку величавой богини. Огромным ожившим истуканом возвышалась она над зверями и исполинскими золотыми колёсами, а по величию уступал жар Кибелы только Гелиосу. Присмирело вокруг всё живое: в благоговении склонились перед щедростью богини поля, леса и долины, успокоились взволнованные озёрные воды, прилегли на отдых изголодавшиеся в погонях и в побегах животные. Необъяснимая стать, исходившая от могущества Кибелы, приласкала и разгорячённые лбы Салмаки и Гермафродита, словно собственных своих младенцев. Раздался отовсюду грозный зов Кибелы, торжественно звуча в самих душах всего живого: — Наяда! Я слышала твою молитву. Что просишь — плоть обретёт! Умрите — в сути разделённой. Слейтесь в единое существо! Громовым раскатом пронёсся над озером приказ богини, и тотчас же против воли своей повиновались ему Салмака и Гермафродит. Постепенно угасал свет Кибелы, и стала она вновь растворяться, просачиваясь в зелень, в землю и в воздух. Тогда нежной любовной трелью запел последний её наказ: — Рождённому вновь — блаженство навеки! В последней благоговейной паузе перед ожидаемым чудом застыло всё живое. Казалось, потух даже дневной свет и рассеклась тьма; потому яркой вспышкой стало вершиться великое творение богини и последнее желание наяды Салмакиды. Как и любая божеская воля, превращение граничило между ужасом и восхищением природы, между величием и невообразимой низостью совершаемого, между красотой и безобразностью содеянного. Потеряли два больше несуществующих тела контроль над собой. Их сблизило только им одним понятное могущество. Грациозность Салмакиды стала мужеством Гермафродита, а его сила стала её женственностью; в единое целое слилась их плоть, не причиняя ни боли, ни блаженства — это дарило лишь равнодушие и забытье младенца, только показавшегося из чрева матери. В воде стоял лишь ужасающий крик юноши и протяжный стон наяды. Это длилось недолго. Уже через миг из озера вышло существо, никем доселе не виданное. Мир, мгновенно принявший его, сразу понял: величие этого явления сравнимо только с мощью богов, но было безмолвно и ясно решено дать этому существу время, чтобы побыть наедине с собой и осознать своё новое предназначение. Оно было прекрасно. В нём сочетались мужское превосходство и женская величавость. Всё самое цветущее было собрано в единое целое, всё самое противоречивое, однако это было приведено в чистую, невероятную гармонию. Неясно было, где заканчивалось богатство женского тела и начиналась ширь мужского, а где сила перекрывала изящество. В паху единялись фаллос и лоно — это было верхом сотворившегося чуда. В неистовом блаженстве рождения застонало существо, получив наконец выход долгой своей страсти. И так же внезапно прорезался вдруг ужас противящегося голоса, мужским ликом отразившись в чертах существа: — Родители мои, Гермес и Афродита! Теперь я заточён в чужом мне теле. Что делать мне? На неистовый зов сына тут же явились боги, облив всё вокруг своим сиянием. Однако вот чудо: их затмевала безукоризненность созданного природой существа. — Мой дорогой… — не только с силой материнской любви, но и с благоговением прошептала Афродита. Плавно сменившись женским началом, отозвался удовлетворённый глас нимфы: — Пусть всё останется как есть… Я наверху блаженства! Гермес принялся успокаивать своё дитя, усыпляя наконец его страх и лишая таким образом последних его несовершенств. — Ты в двуединстве стал богу равным. Твоя магическая сила беспредельна. Ты можешь всё! Бессилен только отменить решение Кибелы… Осознание своего могущества наконец коснулось мыслей Гермафродита. Захотел он испытать себя и убедиться в своей силе. И, словно по зову, с небес прямо в озеро падал орёл, сцепившись в мёртвой хватке со змеёй. Решившись, Гермафродит задумал совершить ещё одно чудо, только уже своими руками. Еще неуверенно, но достойно богу он сказал: — Пусть два существа, раз попавшие в эти воды, сольются воедино, как тело юноши и наяды! Умирающая птица камнем бросилась в воду. И тут случилось то, что заставило даже богов удивиться: через минуту из неё величаво вылетела змея на крыльях и гордо поднялась над землёй. Воля Гермафродита была исполнена, и это еще раз доказало, насколько опасен и велик был еще незрелый сын Афродиты Эрот, из шалости запустивший в озеро золотую стрелу.