Фетиш

Уэйд возится в ванной довольно долго, срезает с себя эпидермис, бросает шматки кожи (и не только) на кафельный пол, словно грязную рубашку с себя стаскивает. Он верит: после «такого душа» тело станет прежним, красивым и молодым. Вера — всё, что у него осталось. Точнее, её сраные остатки. Словно последняя ложка медовых хлопьев, на дне которой обещанный приз. «Мы отправим сценаристам свой голый зад в назидание, — шипит Жёлтый. — Эти твари обещали нам шикарный внешний вид! В том самом фильме с Сигалом!» «Это был «Мир животных», — фыркает Белый. — Познавательное видео про змей». Дурная у Уилсона голова, дурная и безусловно безумная. Мёртвая плоть кровоточит, пачкает белую плитку. Мерзкое зрелище. Главное вовремя убрать всё это дерьмо, пока оно не начнёт разлагаться. Как в прошлый раз, например. — Блядство, — ругается Дэдпул, наблюдая как только что освежёванная рука обрастает мясом. На нём всегда всё заживает быстро, сука. — Хуева регенерация. Ебучий рак! Ножик летит в раковину, по керамическому краю которой уже бежит небольшая трещина. Слишком сильно бросил. Горячая вода (едва не кипяток) смывает сгустки свернувшейся крови с изуродованного тела, тянет их вниз, к сливу. Уилсон смотрит на себя в зеркало и каждый раз разочаровывается: новая кожа отрастает в точности копируя старую, словно у него не тело, а ксерокс какой-то. «Потому что жизнь, — хрипит Жёлтый, — полное дерьмо. И мы в ней — Киану Ривз». «Кто хочет кексик? Вставим в него свечку и споём «Happy Birthday to You, мразь», — предлагает Белый. — Дебильный план, — фыркает Пул, обматывая бёдра полотенцем. Кремовая ткань тут же напитывается красной влагой и исходит пятнами. — Мне нравится! Выложим на ютуб… Харли только смеётся над порывами Уэйда стянуть с себя кожу и превратиться в «красавицу» из лживых сказок. Шутит, что «романтиком с большой дороги» дано быть не каждому. Она, вообще, часто смеётся и льнёт к нему, словно мартовская кошка. Выздоровела. Отболела Мистером Джеем. Начала жить для себя. — Сладкий, если ты опять забрызгал пол кровью и своей драгоценной шкуркой, я буду ругаться! — кричит Квинн из гостиной. У неё — «Разрушители мифов» и «Опра». Дэдпул закатывает глаза, поворачивая ручку на двери, и выходит в свет, оставляя за собой кровавые следы. Как в фильмах ужасов, знаете. — Мы хотели повторить фокус с жабой из той сказки на русском, — в своё оправдание чеканит Уэйд и просовывает язык сквозь дыру в щеке. — Но здесь нет печи! Представляешь, детка, её нет! «Умение хорошо работать языком — наш козырь», — Белый до одурения хочет повести бровями, игриво и с намёком. «И блинчики с кленовым сиропом», — добавляет Жёлтый. — Я достану из шляпы дюжину платков, чтобы ты мог выплакаться, — хихикает Квинн, вспоминая старый добрый трюк из детского шоу про фокусников. По телевизору два громадных парня рушат чужие надежды и мечты, при этом злорадно хохоча и взрывая всякие крутые штучки. Это похоже на пятничный вечер Харли и Уэйда. Ску-ка. — Мы предпочитаем твою упругую большую грудь, — мурчит Уэйд и упирается ладонями в спинку дивана, виснет над Харли. Ему хочется её напугать, вызвать отвращение к Уилсону, чтобы по ночам Арлекин бежала прочь, а не хотела видеть Дэдпула на себе/под собой/в себе. — О? Дождик? — Квинн поднимает голову, смотрит верх, пока на её лицо падают капли крови с изрезанного лица Мистера Кексика. — Сегодня не Хэллоуин, сладкий, так почему же ты в костюме пожеванного Цербером человечка? — Поход к косметологу не увенчался успехом, — хлюпает Уэйд, глотая кровавые сгустки, скопившиеся у него во рту. Тошнота подходит к горлу, но её легко игнорировать. — Они шарлатаны, милый, — хихикает Харли и тянет свои тонкие ручки к любимому. — А ты и так у меня красивый! Она не пугается, не бежит, смотрит на него восхищенно. Преданность Квинзель течёт по её венам, набатом стучит в нездоровой голове. — Я люблю тебя, — впервые говорит Дэдпул.