balwjan

Я всегда любил боль. Ладно, может быть и не всегда, все-таки я не все свое существование помню. Но сколько я себя помню. Одно из моих самых ярких ранних воспоминаний детства, это то, как мою руку чуть не прокусила собака. Я не начал плакать или кричать, как на это отреагировал любой бы другой, нормальный ребенок. Ох нет, я засмеялся, я залился счастливым смехом, потому что мне это понравилось. Я не был нормальным ребенком, и так и не стал нормальным, даже сейчас. Да, я вполне хорошо понимаю, почему родители вечно меня подозревали в любой чертовщине, что у нас случалась. Еще ребенком это было не так уж и дико, на самом деле. Ну ладно, для окружающих это было не очень нормально, но для меня да, я не чувствовал себя другим. Да, меня привлекали немного другие вещи, не такие, как остальных. Мое тело до сих пор покрыто множеством давних шрамов, ведь меня влекли места и ситуации, где я мог получить какую-нибудь отметину надолго, когда остальные же мои одногодки этого не очень понимали, стараясь унестись прочь от строек, драк и злых собак. Но я не так уж и сильно отличался от них, слабых и глупых трусов. Ведь я тоже был ребенком, у меня были игрушки, как у остальных, я игрался на площадках, ругался с родителями возле магазина конфет, я был наивным сопляком, похожим на остальных, просто ранок и шрамов у меня было лишь немного больше. Тогда. Все стало немного сложнее, когда у меня началось половое созревание. Ох, и как оно началось, меня словно сбил поезд на полной скорости. Первая эрекция настигла меня во время урока труда, когда одноклассник нерассудительно перепутал мою руку и гвоздь, со всей силы прибив ее молотком. Учительница и другие одногодки стали шуметь, суетиться, и подняли такую панику, что никто даже не заметил небольшой бугорок на моих шортах. Эрекция – штука классная, серьезно. Но когда ты ребенок, она кажется чем-то невероятно странным. Я потратил какое-то время, чтобы понять, что стояк от боли – не самое нормальное явление. Да и сам я не особо вписываюсь в рамки. Удары, шлепки, ожоги, щепки, царапины и удушенье. Мое тело – это не до конца законченная карта боли, но я работаю над этим. Хочу еще, хочу больше, хочу крови и синяков, хочу шрамов и укусов, хочу ошейник, хочу скулить и стонать. Моя боль никогда не выходила за рамки моего одиночества и комнаты, в которой я прожил всю свою жизнь, я никогда не говорил об этом, сохраняя свою маленькую тайну. Я не боялся, что меня не поймут, я не хотел, чтобы меня понимали. Потому что некоторые вещи и не надо понимать. Некоторые вещи невозможно понять. Я сумасшедший, но разве это плохо? Мое безумство – мое дело, мое тело – мой выбор. Так спокойно, правильно и просто было до тех пор, пока я не почувствовал его. Увидел и услышал я его гораздо раньше, но не придал особенного значения. Да, он маленький и злой, неплохой либеро, и что? Он не казался мне особенным, впрочем, как и все остальные люди. Многие так старательно пытаются подать себя, как дорогой и элитный товар, когда на самом деле они живут и умирают, как все, занимаясь тем же, что и остальные. Он казался мне таким же, обыкновенным, когда правдой было то, что все это время он был особенным. Яку был именно тем самым человеком, который мог причинить мне такую боль, какую я сам не мог. Он ударил меня первый, и я знаю, что мы оба это почувствовали: ему это понравилось. Он почувствовал то же удовольствие, что получил и я. Я чуть не спустил в штаны, когда он занес руку для удара и послышался громкий шлепок, моя кожа запылала огнем. Нам обоим это понравилось. Да, это мог бы быть союз, выгодный обеим сторонам. Меня никогда особо не заботили другие. Я глубоко не заинтересован в том, чтобы делать чью бы то ни было жизнь проще или лучше. Я живу для себя, а не для кого-то, и боль я получаю не для кого-то еще. Это же касатся и Яку, если честно, я даже хочу, чтобы он получал как можно меньше удовольствия. С какой-то стороны я хочу нанести ему вред, заставить страдать, сжечь его изнутри. Я хочу его злости. Много злости. Злость Яку практически можно потрогать. В нем нет и 170 сантиметров, но он целиком состоит из злости. Возможно, он и низкий такой, чтобы быть ближе к аду. Яку, Яку, Яку. Он так громко кричит, так сильно бьет, даже не верится, что он это делает из чистых побуждений, как сэнпай. Мне легче поверить, что ему это на самом деле нравится. Плохой из него сэнпай, очень плохой, именно такой плохой, как мне и нужно. Ну же, ударь меня еще сильнее, я хочу больше, запусти в меня мячом, накричи. Ты такой маленький, такой хрупкий, я буду называть тебя всеми оскорбительными словами, какие только знаю, я хочу больше и больше, я не хочу ограничений, я хочу снова весь вечер рассматривать распускающиеся, словно гвоздики, новые синяки. Гвоздики-синяки, как поэтично, сладострастно, словно у нас любовь, а мне не хочется увидеть, как он сгниет со мной в аду. - Мне нравится, когда вы причиняете мне боль, сэнпай. Что я больше всего люблю в Яку? Его лицо перед тем, как он меня ударит. О, еще его лицо, перед тем, как он подумает, что меня надо ударить. - Ты совсем больной? - Да. Совсем-совсем. Есть люди, которые достигли дна, так вот, я уже давно достиг и прокопал себе путь почти к ядру земли. Ударите меня? Яку морщит свои пушистые брови, на лбу появляется складка. Он уже немного похож на старичка, такой же маленький и ворчливый, с таким темпом он скоро совсем сморщится, как палец после ванной, и поседеет. Он не уверен. Он начинает тревожиться, я это чувствую. Это не то, что мне нужно, точно не его беспокойство или еще какая-нибудь глупость. Мне нужна боль, мне нужно подчиняться, я хочу стонать и чувствовать, как по моей коже течет кровь, а у меня все еще нет красных рубцов, а его кулак не высаживает новые синие цветы на моем лице. - Я не совсем понимаю. - он смотрит мне в глаза внимательно, что-то ищет там, думает, наверное, что это все шутки какие-то. - Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? - Ну, не только. Знаете, я много читаю об этом. О способах причинения боли, как оставить на другом как можно больше следов. Их много, очень много, больше, чем стаканов молока, которые вы безуспешно выпили за всю свою жизнь. Я хочу, чтобы вы испытали на мне их все. Чтобы придумали новые. Хочу, чтобы меня разорвало на части из-за боли, что вы принесете мне. Он еще не понимает, но скоро поймет. - Я не понимаю. Вот видите. - Ничего, это поправимо. Он замирает, глаза широко открываются, когда мой рот тесно прижимаются к нему, а язык проскальзывает между губ. Мне не нравятся поцелуи. Не потому, что они мокрые и в них нет необходимости, хоть и это тоже, но потому что я никогда не испытывал желания поцеловать кого-то. Мне оно просто не близко. Но в "обычных" отношениях мне вообще много что понятно. И целую я Яку не потому что хочу. Этот поцелуй сейчас - мои губы, жмущие, подавляющие, забирающие его дыхание - словно нажатие на рычажок, будто бы я нажимаю на кнопку в ядерном чемоданчике. Все, что мне нужно - взрыв, уничтожающий все нас воем пути, уничтожающий даже меня. Три, два, один. - Ты совсем больной, отъебись от меня! – он размахивается, бьет меня, и так сильно, как никогда раньше. Кажется, что все его негодование, вся злость, живущая внутри этого маленького тела, пропитала этот удар. Я напрягаюсь, кровь приливает к лицу, области ниже живота, а дыхание становится тяжелее, воздух вокруг словно становится насыщеннее, одурманивая меня с каждым вздохом. Да, это именно то, что мне нужно, что мне было необходимо все это время, я хочу больше, я хочу это сейчас, хочу его гнева, хочу его силы, хочу Яку. - Яку-сан… Его тело такое невесомое, я с легкостью прижимаю его к скамье. Руки Мориске свободны и он покрывает меня россыпью небольших ударов. Именно такие, какие люблю, оставляющие небольшие лиловые пятна. Синяки мои любимые, они красивые. Палитра синяков гораздо богаче обыкновенной кожи, они ярче, нежнее, а их формы всегда оказываются неожиданностью. Если бы я решил признаться кому-то в любви, я бы сделал множество синяков в форме сердца. Очень романтично, но мне не жаль, что я не способен на чувства к кому-то, кроме себя. Что я больше всего люблю в синяках? Сложно сказать, разрываюсь между чувством, когда давишь на абсолютно новый синяк, и место пронзает не сильная, но острая боль, и тем, как медленно и невероятно завораживающе меняет цвет синяк на протяжении нескольких дней. Темно-фиолетовый, лиловый, иногда синий, почти зелёный, желтый, все эти цвета прекраснее, чем на картинах Клода Моне. Синяки – часть искусства, они заслуживают внимания и своего места в Национальном музее современного искусства в Токио. - Лев, что ты, черт возьми, творишь? Отпусти меня немедленно! - Нет, Яку-сан, я не могу, вы только посмотрите на мои шорты! Вы уже завели меня, так понесите же ответственность за эти побои. Нанесите больше. На мгновение мне кажется, что я все-таки ошибся с «тем самым», что Яку – не особенный, он не понимает и не хочет этого. Он такой же, как и та серая масса, плавающая на улице в начале весны, он такой же, как толпы людей, бегущих и стирающих ноги в кровь, чтобы быть «такими, как все». Разочарование сжимает мою грудь, когда мне кажется, что у нас ничего не выйдет, все закончится прямо здесь, на скамейке в раздевалке, где пахнет несвежими носками и шумит кондиционер, который давно нужно починить. Слишком простое и очевидное место для того, чтобы пытаться соблазнить сэнпая, надо было ударить его по голове и затащить к себе домой. Мне кажется. На мгновение. Но через секунду на лице Яку появляется улыбка. Такая настоящая, искренняя улыбка ребенка, впервые совершившего грех. Он понял. В то самое мгновение, когда я понимаю то, что понял он, мое лицо тоже загорается, словно первая свеча на торте. Притуши свет, детка, ведь праздник только начинается.