Смерть придет, и у нее будут твои глаза

Я просыпаюсь от крика. Несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что ничего страшного не происходит. Делаю глубокий вдох и накрываюсь одеялом с головой. Робкая и бессмысленная попытка сбежать от окружающего мира. Это Хлоя. Ей часто снятся кошмары. Тут почти всем снятся кошмары. И лишь немногие признают, что кошмар, в котором мы живем, куда хуже. Тонкое одеяло не способно заглушить окружающие звуки. Я слышу, как Зоя встает со своего места и спешит успокоить подругу. Я слышу, как она ласково повторяет, что все будет хорошо, что это всего-навсего сон, и готова поспорить, что в этот момент Зоя крепко обнимает Хлою, успокаивающе гладя ее по спине. Я шумно выдыхаю. Ничего не будет хорошо. - Адри? Кэлли спит рядом со мной, поэтому ей ничего не стоит протянуть руку и потрясти меня за плечо, что она, собственно, и делает. Я неохотно выглядываю из своего «убежища». Комната, где мы живем, слишком мала для пятерых. Но выбирать особо не приходится. После восстания количество сирот резко возросло, и детдома были переполнены. Поэтому ты спишь или на полу, или на улице. Когда нас с Кэлли только поместили сюда, в этой комнате уже жила Зоя. Ее родители умерли, когда ей было всего два года, и она их почти не помнит. В отличии от других, она не знала другого дома, чем этот приют. Хлою подселили к нам спустя месяц. Ей тогда было пять. Пять лет – а она уже видела, как ее родителей казнили за измену. Пять лет – а она уже видела ужас войны. Ничего удивительного, что ей снятся кошмары. Четыре года назад к нам подселили Роуз. Она не полная сирота. Насколько мне известно, у нее есть мать, которая, после смерти мужа, погибшего в результате несчастного случая на мебельном заводе, оказалась неспособна содержать дочь, в результате чего Роуз и попала сюда. Не знаю, в каких условиях она жила с матерью, но сомневаюсь, что есть условия хуже, чем в сиротском приюте. Седьмой дистрикт один из самых бедных. Да, нам не приходится голодать как, например, Двенадцатому дистрикту, но язык не повернется назвать нашу жизнь счастливой. Особенно сейчас. Десять лет. Десять лет назад мы проиграли. Мы позволили себе поверить в лучшую жизнь, мы боролись за нее, мы верили, что если борешься за правое дело, то Судьба будет благосклонна к тебе. Наивные. Чхать она на нас хотела. Тогда первым восстал Тринадцатый дистрикт. Капитолий не смог скрыть силы разгоревшегося восстания в крайнем дистрикте, не успел устранить проблему в зародыше, и вскоре она, словно вирус, охватила другие регионы. Нам нечего было терять. Мы хотели справедливости. Мы верили, что у Тринадцатого дистрикта, специализирующегося не только на добыче графита, но и на производстве ядерного оружия, хватит мощи, чтобы сокрушить Капитолий. Все начиналось просто со слухов. Робкие шепотки в лесах, на заводах, в мастерских. Даже в школе, в которую я ходила. Я помню, как, забившись самый дальний угол школьного двора, старшеклассники что-то жарко обсуждали. Я помню, как к нам в дом по вечерам тайком, через заднюю дверь, стало приходить все больше и больше незнакомых мне людей. Они собирались в подвале у нас под двором, что вырыл и обустроил специально для этих целей отец. Мой отец был одним из лидеров восстания в нашем дистрикте. В нашем доме хранилось оружие, необходимое сопротивлению. Джонатан Вуд, владелец лучшей мебельной мастерской в дистрикте, человек, которого мэр города лично попросил обставить его дом и несколько раз приглашал на ужин – кто будет обыскивать такого положительного во всех отношениях гражданина? Он часто приходил в мою комнату, сажал меня к себе на колени и говорил, что скоро все изменится. К тому моменту, когда восстание набрало свою максимальную силу и бушевало почти во всех дистриктах, мне было уже семь. Отец считал меня достаточно взрослой, чтобы посвятить в то, что происходит. Он хотел, чтобы я знала. Он хотел, чтобы я была сильной. Мне было восемь, когда все закончилось. Когда все изменилось. Какой бы большой ни казалась змея – отруби ей голову, и она умрет. Проблема решена. Капитолий думал так же. Уничтожив Тринадцатый дистрикт, сравняв его с землей, он лишил все остальные дистрикты лидера сопротивления, обескуражил и сломил их. Без поддержки Тринадцатого волна революции быстро спала. Да и после новостей о том, что стряслось с Тринадцатым, никто не хотел, чтобы с его домом случилось то же самое. Капитолий доказал свою силу. Он показал, на что способен. Оставшимся дистриктам нечего было возразить. Мы думали, что ничего не теряем, что хуже быть не может, но Капитолий нашел, чем наказать нас. Так, десять лет назад, появились Голодные Игры. Игры, забирающие из каждого дистрикта юношу и девушку. Игры, где из двадцати четырех может быть только один выживший, только один победитель. Игры, призванные лишний раз подчеркнуть, что все мы во власти Капитолия. Что даже наши жизни нам не принадлежат. - Что? – спрашиваю я у Кэлли. С Кэлли я познакомилась в первый день своей «новой» жизни. В первый день жизни без семьи, дома и надежды. Врач, осмотревшая меня после пожара и вызвавшаяся сопроводить в социальную службу, посадила меня рядом с Кэлли, попросив тихо дождаться своей очереди. Я и не собиралась шуметь, даже говорить ни с кем не хотела, все еще призывая себя смириться и принять потери, забыть то, что видела. Кэлли заговорила первой. Я не помню, что она спросила, но тогда по ее голосу я поняла, что эта темноволосая девочка такая же, как я. Одинокая, разбитая. У нее тоже не было никого. И ей, как и мне, нужен был кто-то, кто помог бы пережить случившееся. Нас с Кэлли опросили одну за другой, поэтому в списках наши номера стояли рядом. Наверно, из-за этого мы попали в один и тот же приют. - Сегодня последний день, - говорит подруга, и на ее губах мелькает некое подобие улыбки. - Да. Последний. Последний день в приюте. Последний день страха. Завтра я уже не буду бояться, что выпадет мое имя, и я стану игрушкой в жестоком развлечении Капитолия. Нам с Кэлли по восемнадцать. И сегодня наша последняя Жатва. Страх перед этим днем преследует меня вот уже десять лет, с того самого момента, как объявили правила Игр. С того самого момента, когда я впервые увидела, как на экране дети убивают друг друга, как пытаются убить себя, лишь бы этот кошмар прекратился. Увидела - и не могла отвернуться. Потому что мы обязаны смотреть это каждый год. Мы должны видеть и каждый раз понимать, что это наша вина. Не было бы восстания, ничего из этого не происходило бы. - Всего семь бумажек. Думаю, шансы минимальны, - голубые глаза Кэлли полны решимости и веры в то, что все будет в порядке. Наши имена вписаны всего семь раз. У нас нет необходимости вписывать свое имя еще раз ради тессер. Я работаю на кухне, и поэтому нам с Кэл всегда есть чем перекусить. Не очень хорошо, конечно, красть еду, но должен же быть в нашей жизни хоть какой-то плюс. Мы спим на холодном полу, даже без матрасов, одеяла не сильно согревают в зимнюю пору, отчего приходится жаться друг к дружке, чтобы хоть как-то согреться. Одежда, которую нам выдают, всегда выглядит так, словно ее бульдог пожевал, как бы ты ни старался ее отмыть или погладить. Личных вещей почти ни у кого нет. Нас заставляют каждый день учиться и работать. Во время восстания погибло много взрослых мужчин и женщин, поэтому рабочих рук не хватает. Если раньше на работу принимали только после восемнадцати, то сейчас в лесу легко можно увидеть какого-нибудь тринадцатилетнего паренька, что рубит топором дерево. По мне, пусть нагрузка так и больше, но все же это к лучшему. Благодаря работе у нас с Кэлли была возможность накопить за эти годы денег, и теперь после приюта мы можем позволить себе снять комнату, а не жить на улице. - Все не так уж и плохо у нас выходит, - я пытаюсь, чтобы в моем голосе было как можно больше оптимизма. Мы вместе, у нас есть средства для существования, у нас есть работа. Это наша последняя Жатва. Каковы шансы, что вытянут мое имя или имя Кэлли тогда, когда уже виден конец этому страху, что преследует нас последние десять лет? - Мне пора, - шепчу я, приподнимаясь на локте. – Встретимся после завтрака. - Хорошо, - подруга улыбается мне, и я совершенно искренне возвращаю ей улыбку в ответ. Я поднимаюсь на ноги и оглядываю комнату. Зоя все еще обнимает уткнувшуюся ей в плечо Хлою, сидя на ее кровати. На соседней кровати спит, свернувшись калачиком, Роуз. Я завидую ее крепкому сну. Мне порой кажется, что ее не то, что крики Хлои, даже взрыв разбудить не в состоянии. Махнув рукой Зое, я быстро надеваю коричневое платье, что мне выдал приют для ежедневного пользования, и выхожу из комнаты. В коридоре тихо, все еще спят. За окном слабыми лучами начинает пробиваться рассвет. Еще час до того времени, когда дети обычно начинают просыпаться и собираться в школу, после которой подростки сразу спешат на работу. Некоторые предпочли бы и вовсе забросить школу, но за посещаемостью учеников следят строго и, если до хозяина приюта дойдет весть о прогульщиках, то ничего хорошего не жди. Я спешу на кухню и даже не особо задумываюсь о дороге. Маршрут настолько мне привычен и знаком, что я даже могу дойти до нужного мне места с закрытыми глазами. Двенадцать шагов прямо, повернуть направо, пять шагов, две небольшие ступеньки и еще четыре шага прежде чем вновь повернуть направо… На этом самом повороте я и врезаюсь в кого-то. Ноги заплетаются, и я, наверняка, упала бы еще в добавок ко всему, но чьи-то сильные руки вовремя подхватывают меня под локоть, спасая мой нос от поцелуя с полом. - Прощу прощения, я… Ой, привет, - я поднимаю глаза и встречаюсь с пронзительным взглядом серых, словно зимнее небо в метель, глаз. Джейсон Грин. Мой бывший… друг? Я и сама не знаю, какие у нас с ним отношения. По крайней мере сейчас. Мы выросли в соседних домах, часто играли вместе, и наши родители не раз шутили, что скоро станут родственниками и что, мол, пора им копить деньги на нашу свадьбу. Я тогда дико смущалась, краснея щеками, словно мак в поле. Я была влюблена в Джейсона той самой первой детской влюбленностью и каждую ночь перед сном мечтала, чтобы все сложилось так, как шутили наши родители. Со всей детской серьезностью я представляла, какое на мне будет платье, примеряла себе его фамилию, придумывала имена для наших будущих детей. Это было мое идеальное будущее, нереальное счастливое будущее, которое я выстроила в своей голове и о котором с тоской и ностальгической улыбкой порой вспоминаю сейчас, когда встречаю Джейса. Это он тогда спас меня и Брэда из пожара. Он видел, что приближаются миротворцы, и побежал к нам домой, чтобы предупредить. Мы уже спускались по лестнице, когда прогремел взрыв. Я, Джейс и Брэд оказались по одну сторону завала, моя мама – по другую. Мы провалились в гостиную, и Джейс выбил локтем окно, чтобы мы могли выбраться. Он удержал тогда меня и брата, рвущихся на помощь матери. Он повторял, что мы выберемся и позовем взрослых, которые помогут ей. Повторял, что сами мы не справимся и, если мы хотим ей помочь, то должны как можно скорее выбраться и позвать взрослых. Как только мы выбрались, нас схватили миротворцы. Мы кричали им, просили о помощи, но они не слышали нас. Им было плевать на мою мать, которая заживо сгорала в огне. Брэд вырвался и побежал к нашему горящему дому. Ему было шесть, когда пуля снесла ему полголовы. Мне было восемь, когда я увидела смерть своего младшего брата. Джейсона я встретила потом спустя месяц. Он попал в тот же приют, что я и Кэлли. Но, несмотря на то, что нас связывало в прошлом, в настоящем мы отдалились друг от друга. Мы встречались, иногда разговаривали, помогали друг другу. Но мы стали другими. Джейсон уже не тот мальчик, с которым я дружила в детстве. Он высокий, широкоплечий, темноволосый парень с удивительным цветом глаз. Я никогда не забуду эти глаза. Так же, как никогда не смогу быть равнодушна к их обладателю. Меня не раз посещала мысль о том, чтобы вновь наладить контакт с Джейсоном, вернуть то, что было. И может не случайно я встретила его сейчас, в день свей последней Жатвы? Завтра я больше не буду бояться и смогу жить почти нормальной, насколько это вообще возможно, жизнью. Это значит, что я могу не бояться завести с кем-то отношения, так ведь? Если я выйду замуж, то я хотела бы выйти замуж за такого, как Джейсон Грин. Потому ли, что у меня все еще остались к нему какие-то чувства, или потому, что у меня как-то не складывались никакие отношения с другими парнями, но всякий раз, когда Кэлли спрашивала меня, в кого бы я могла влюбиться, я представляла темно-серые глаза. - Прости. Не ожидала тут кого-либо встретить в такую рань, - я неловко улыбаюсь, отступая от парня на шаг. - Ничего, - спокойно отвечает Джейс. – Я бегал. - Бегал? – только сейчас я замечаю, что футболка Грина вся мокрая. - Да. Помогает… собраться с мыслями. - Ммм, ясно, - глубокомысленно изрекаю я, не зная, что еще сказать. И здравствуй, неловкая пауза! Только тебя мне не хватало. Но неловкая она, кажется, только для меня. Джейс, как ни в чем не бывало, наклоняется, чтобы завязать шнурки, после чего прощается со мной и идет дальше в свою комнату. Я, проклиная себя на все лады, чуть ли не бегом спешу на кухню. Идиотка! Что за ностальгическая мягкость! Вы давно друг другу чужие, ты ничего не значишь в его жизни. А ты просто цепляешься за сгоревшее прошлое, ворошишь пепел руками, пытаясь отыскать хоть что-то уцелевшее. Ничего там нет, все сгорело, умерло в тот день. На кухне уже суетятся повара, готовя завтрак. Я завязываю фартук и принимаюсь резать овощи. Даже не смотрю на доску, с ножом я управляюсь мастерски. Помню, как боясь в день своей первой Жатвы. Боялась, что вытянут мое имя. Что я смогла бы сделать на Арене, как бы защитила себя? Никак. А когда меня взяли на кухню я поняла, что это шанс. Какой-никакой, а шанс научиться орудовать хоть каким-то видом холодного оружия. И я воспользовалась этим шансом. Я тренировалась. Каждый раз, когда выпадала моя очередь вечером убирать на кухне, я тренировалась. Метала ножи в стену, училась прокручивать их в руке. Это – мой единственный шанс выжить в случае чего. Как хорошо, что больше не придется об этом думать. - Каждый раз я боюсь, что ты себе палец отрежешь – и каждый раз ты меня удивляешь! – Грета, худощавая женщина сорока лет, тепло улыбается, глядя, как я за секунды нарезаю морковь тонкими кольцами. Я улыбаюсь ей в ответ, продолжая заниматься своим делом. У меня есть время подумать о том, что будет. Что завтра я уже буду работать в столовой мэрии, куда меня приняли, также впечатлившись моими навыками и кулинарным талантом. Хорошее место, прибыльное. Хоть в чем-то мне повезло. Я завтракаю прямо на кухне. Не люблю столовую, там слишком шумно. А тут можно спокойно сесть у печки, прислонившись плечом к ее теплому боку, и разломить свежеиспеченную булочку, с насаждением вдохнув аромат хлеба. Тут можно и чай себе сколько хочешь раз заварить, и добавку каши взять, если голоден. Я буду скучать по этому месту. Отношу подносы с чистой посудой в столовую, и на этом моя утренняя часть работы завершена. В комнате становится все больше и больше голодных детей и подростков. Среди всей этой толпы легко отличить тех, кто старше двенадцати. Сегодня на них лучшая, парадная одежда. Все тщательно умыты и причесаны, как на праздник. И только встревоженные, а у кого-то и напуганные, взгляды выдают, что для них этот «праздник» равносилен похоронам. А для двоих это и станет прямой дорогой в Ад. Я слышу, как маленькая девочка срывается и начинает плакать. Она бросает свою тарелку на пол и пытается убежать куда-то, но ее перехватывает воспитательница. Девочке двенадцать. Это ее первая Жатва. Она боится услышать свое имя. Ее плач заставляет меня подумать о том, что я слишком рано стала рисовать себе свое будущее. Мое имя вписано там семь раз. И оно еще может быть названо. Руки начинают дрожать. Я сжимаю их в кулаки и бегу в свою комнату. Сердце истошно бьется в груди, наполняясь страхом и сомнениями. Комната пуста. Я хлопаю дверью, прислоняюсь к ней спиной и обессиленно сползаю вниз на пол. Мне страшно. И мой страх это не нечто надуманное. Он материален. Я чувствую этот ледяной ком в груди, что сдавливает мои легкие и заставляет меня дрожать. Я боюсь. Мне требуется немало сил, чтобы взять себя в руки. Я бью себя по щекам, заставляя успокоиться. Там еще десятки имен. Шанс, что выберут меня, минимален. На стуле висит заранее приготовленное синие платье. Я не могу назвать его красивым. Ткань грубая, от нее у меня то и дело чешется кожа. Талия на платье вообще никак не обозначена, поэтому мне приходится подпоясаться широкой синей лентой, купленной специально для этого. Бессмысленно потраченные деньги, ибо выглядит это все равно глупо. Но без этого «пояса» вообще кажется, что я одета в мешок с рукавами и кое-какой вышивкой на воротнике. Бросаю короткий взгляд в зеркало на стене, и мне хочется застрелиться. Единственное, что отвлекает внимание от этого жуткого платья - мои волосы. Длинные и густые, они рыжими волнами спадают вниз по спине, скрывая швы на платье. Я заплетаю боковые пряди волос в косички и закрепляю их лентой на затылке. Эта нехитрая прическа оставляет лицо открытым, и позволяет хоть как-то отвлекать внимание от платья. Обвожу комнату напоследок долгим взглядом и направляюсь к выходу, где меня уже ждет Кэлли. Вот кому пойдет даже мешок! Такое же как у меня платье на подруге смотрится просто изумительно. Вселенная несправедлива! Почему некоторые люди всегда и во всем выглядят отлично? - Оу, ты похожа… - Заткнись! - … на пугало, - Кэлли все-таки не могла не отвесить мне «комплимент». - Кэлли Джойс, я тебя ненавижу! – бурчу я, опуская голову. Не хочу, чтобы меня кто-то видел в этом наряде. Мое прошлое парадное платье стало мне мало, поэтому в этом году мне презентовали вот эту «прелесть». Завтра же его сожгу. Мы идем вниз по улице, к мэрии. Люди выходят из своих домов, присоединяются к нам. Никто не разговаривает, никто не смеется. Только звук шагов и шорох листьев на ветру. Деревья в нашем дистрикте везде, лес окружает нас плотным зеленым массивом, простирающимся во все стороны на множество километров. Мы подходим к площади, окруженной миротворцами. В белой форме, с автоматами наперевес. Одна ошибка может стоить кому-то из нас жизни. Поэтому никто не пытается бежать. На первых Играх один мальчик в Десятом дистрикте, услышав свое имя, пытался сбежать. Его пристрелили, а ведущий выбрал новое имя. Новый трибут убежать уже не пытался. Отстояв очередь и пройдя идентификацию личности, мы с Кэсси и вместе с другими детьми выстраиваемся в центре площади. Впереди те, кто помладше, те, у кого это первая Жатва. Сзади – мы, почти пережившие этот кошмар. Последняя Жатва. Больше ничего этого не будет. Меньше чем через час я попрощаюсь со своим страхом. На сцену поднимается мэр, о чем-то беседующий с Флинном Блэком. Человек из самого Капитолия. Именно он уже десять лет выбирает трибутов на Игры. Он высок, на его висках вытатуированы странные золотые витиеватые иероглифы, а золотые волосы всегда уложены идеально, так, что порой кажется, будто даже ветер боится лишний раз потрепать это совершенство. Я негромко фыркаю и перевожу взгляд на того, кто поднимается вслед за мужчинами. Ель Юль. Победительница первых Голодных Игр. Ей было пятнадцать, и, как мне кажется, ей удалось выжить только благодаря своим знаниям о природе леса и растений, что в нем растут. Голодные, дожившие до финала трибуты других дистриктов не разбирались, какие ягоды ядовитые, а какие нет. Это их и сгубило. А Ель вернулась домой. Теперь она не просто девушка из Седьмого дистрикта. Она – первая победительница. Капитолий любит ее. Она живет в новом, шикарном доме, у нее много денег, у нее берут интервью, ее приглашают на разные телешоу. Со стороны даже начинает казаться, что Голодные Игры – это что-то вроде лотереи. Победишь – и ты заживешь действительно новой жизнью. Вот только твое богатство будет построено на смертях невинных. Я внимательно слежу за каждым движением Ель. Невысокая, хрупкая, с черными прямыми волосами, она смотрит куда-то себе под ноги, словно заинтересовавшись носками своих туфель, которые стоят столько, что на эту сумму какая-то семья могла бы безбедно жить месяца три или четыре. Что чувствует она, первая, пережившая этот Ад? Что чувствует она каждый год становясь ментором для новых трибутов, ни один из которых так и не выбрался с Арены? Звучит мелодия, гимн Панема. Я стою ровно и боюсь даже пошевелиться, словно, если я вдруг дернусь, то миротворцы тут же расстреляют меня за неуважение к нашей стране. Когда гимн стихает, к микрофону подходит Флинн и начинает свою речь, которую за десять лет я уже выучила назубок. Мужчина не меняет ни единого слова, даже театральные паузы делает в тех же самых местах. Для него Игры – унылая обязанность. Он явно не в восторге год за годом приезжать в Седьмой дистрикт и объяснять трибутам одно и тоже. Он похож на избалованного ребенка, которому надоело играть в куклы, но которому родители отказываются покупать новую игрушку и поэтому он вынужден продолжать играть в одну и ту же игру. Вот только мы – не куклы. На кону жизнь детей. Но Флинну все равно. Он завершает свою речь, хлопает сам себе (эти одинокие хлопки поддерживает только мэр, отчего звучат они еще более неуместно) и подходит к стеклянной вазе, где лежат бумажки с именами девушек. Кэлли берет меня за руку. Я слегка сжимаю ее ладонь и закрываю глаза. Всего семь бумажек. Всего семь. Всего… - Адриана Вуд. Мои кости – стекло, в которое бросили камень. Они покрываются трещинами, ломаются и разрывают меня изнутри. И я ломаюсь вместе с ними. Я падаю. Меня затягивает сосущая темная пустота, где нет ничего. Я не слышу ничего. Я физически не могу даже думать. Вокруг меня тишина, словно кто-то выключил все звуки, и я могу только слышать, как стучит кровь в висках – единственное доказательств того, что я еще жива. Я не слышу испуганного вскрика Кэлли. Я не слышу голоса Флинна, зовущего меня по имени. Я не слышу ветра. Я вижу только десятки лиц, что смотрят на меня с жалостью. Ко мне подходят миротворцы, берут за локти и ведут к сцене. А я и не сопротивляюсь. Я даже не понимаю, что куда-то иду. Я все еще не верю. Семь бумажек. Мое имя было написано всего семь раз. Семь – это слишком много, как оказалось. Меня силой поднимают на сцену, так как ноги отказываются подниматься по лестнице. И вот я стою лицом перед всеми жителями своего дистрикта, но я не вижу их лиц. Они просто есть. А я… Есть ли теперь я? Флинн окидывает меня оценивающим взглядом и, не найдя ничего, достойного его внимания, отворачивается к вазе с именами парней. - Бастер Кэлтон. Я вижу, как знакомые Бастера тут же поворачиваются к нему, выдавая его месторасположение миротворцам. Если он не поднимется на сцену сам, то через некоторое время его приведут силой, как меня. Бастер соображает куда быстрее меня. Он делает шаг вперед, как тишину пронзает знакомый мне голос. - Я доброволец! Я хочу участвовать в Играх! И вот по толпе уже бежит возбужденный ропот, а из строя выходит и поднимается на сцену он. Джейсон Грин. Флинн тут же подскакивает к нему. Выражение скуки вмиг исчезает, сменившись неподдельным интересом. Джейсон Грин. Первый доброволец из Седьмого дистрикта. Первый доброволец за историю Голодных Игр.