Аромат лимонной мяты. Книга вторая.

      Алан и Берта Полкиссы купили коттедж в Литтл Уингинге перед самым рождением их сына, Пирса. Городок им понравился, и очень. Тихий и зеленый, с церквушкой, небольшой больницей, неплохой начальной школой, парой магазинчиков, приличным пабом и маленьким кафе на заправке у поворота на Лондон. Да, кстати, и до столицы было недалеко. Полчаса и вот они – все блага цивилизации. Свежий воздух, хорошее образование, безопасность и достойные друзья – что еще нужно для нормального развития ребенка?       С последними двумя пунктами в Литтл Уингинге все было замечательно. Городок небольшой, все друг друга знают, поэтому за играющих на улице детей можно не опасаться. Да и живут здесь исключительно представители среднего класса, такие же, как и Полкиссы. В основном белые воротнички, которые, вооружившись зонтиками и портфелями, ежедневно стекаются в Сити. Так что их ребенок легко сможет найти себе приятеля из приличной семьи. Да и ходить далеко не надо: вон, Петуния Дурсль на таком же сроке!       Нет, разумеется, не обошлось без традиционных достопримечательностей пейзажа: местного пьяницы и городской сумасшедшей. Но даже в этом Литтл Уингинг отличался в лучшую сторону.       Пожилой мистер Фоули, бывший учитель литературы, после смерти жены нырнул в бутылку да там и остался. Тем не менее, дойдя до кондиции, он ничего не крушил, не ломал, а главное, не портил вид своим бренным телом, валяющимся на земле в луже из нечистот. Он лишь шел к церкви, садился на лавочку и читал стихи каждому желающему его слушать. Знал он их огромное количество, да и учителем, видимо, когда-то был неплохим, потому что даже Берта Полкисс, по ее собственным словам, ненавидящая поэзию, слушала, и с интересом. Тот же «Потерянный рай»(1), который в школе она так и не осилила, засыпая через несколько страниц, в исполнении Фоули просто потряс.       Что же до городской сумасшедшей, то история была прямо-таки детективная: кошатница миссис Фигг, поселившаяся в бывшем доме Майлзов, возникла буквально из ниоткуда. Никто из жителей городка и понятия не имел, что Майлзы собираются переезжать. Не было никаких внешних признаков: ни агентов по недвижимости, ни покупателей, осматривающих дом, ни грузчиков, выносящих и приносящих мебель. Да что там говорить: даже традиционная табличка «Продается» на лужайке никогда не появлялась. Складывалось ощущение, что Майлзы – пуф! – испарились.       Просто в одно хмурое ноябрьское утро дверь их дома открылась, но вместо привычного соседям детского вопля: «Мам, купи мне шоколадку с изюмом и печенье!» – раздалось разнокалиберное многоголосое мяуканье, а на пороге появилась не красивая и элегантная Клер Майлз, а сухонькая невысокая женщина неопределенного возраста – на первый взгляд, вокруг сорока пяти, – в коричневом пальтишке старомодного покроя, такой же шляпке с потрепанным перышком и с большой клетчатой сумкой в руках. Осмотревшись по сторонам, миссис Фигг, а это была именно она, посеменила в продуктовый магазин, где смела с полок почти весь кошачий корм, имевшийся в наличии.       На вопрос местных кумушек, куда делись Майлзы, она лишь склонила голову на бочок, благообразно улыбнулась и пожала плечами: «Переехали». Доморощенных мисс Марпл(2) подобный ответ и отсутствие пикантных подробностей удовлетворить, разумеется, не могли, поэтому они бросились в полицию и по соседям.       Нельзя сказать, что констебль(3) Майкл Перкинс, сорокадевятилетний вечный холостяк, страдающий избыточным весом и одышкой, прямо-таки горел желанием разбираться в истории, которая, по его мнению, и пенса ломаного не стоила. В конце концов, никого же не убили! Трупов Майлзов никто не видел, не так ли?       Тем не менее, под давлением общественности в лице собственной престарелой матери, которая всю плешь ему проела, угрожая вскорости махнуть на свидание с апостолом Петром и оставить сына без чистых трусов и свиных отбивных с хрустящей корочкой, он все же оторвал свой немаленький зад от не слишком удобного стула в полицейском участке и навестил эту новенькую. По слухам, вдову.       Дом, принадлежащий теперь уже миссис Фигг, порадовал констебля полным отсутствием мистера Фигг и озадачил наличием шести, нет, семи, нет... – да Бог знает, сколько их там было! – котов. Сама хозяйка приветливо его встретила и предложила чашечку чая. Перкинс согласился и через пять минут... проклял все на свете.       Дама говорила без умолку. И исключительно о своих котах. От душещипательных историй о том, как мистер Царапка порвал гардины, мистер Лапка прищемил хвост, а мистер Страшила загулял со статной британкой(4) и испортил ей генофонд, у Перкинса начал дергаться глаз. Вклиниться в монолог полицейский решился, только когда миссис Фигг ойкнула, всплеснула руками и, пробормотав «Да что ж это я!», предложила посмотреть кошачьи фотографии.       – Там немножечко, – успокоила она своего гостя, – семнадцать альбомчиков. Где же у нас фоточки котяток мистера Страшилы? А! Вот они. Взгляните, констебль. Не правда ли, исключительные уродцы?       Поперхнувшись чаем и с трудом откашлявшись, Майкл плюнул на чистые трусы и свиные отбивные с хрустящей корочкой и, перебив говорливую миссис Фигг, перешел к официальной цели своего визита. Несмотря на все подозрения и домыслы городских сплетниц, документы на дом у кошатницы оказались в полном порядке. Судя по всему, Майлзы действительно продали коттедж со всей обстановкой и отбыли в неизвестном направлении.       Что же до соседей, то семья, живущая от Майлзов справа, ясности не внесла: последние о переезде никогда не заикались. А соседям слева хватало и собственного детектива с элементами дешевой мелодрамы. В ночь, когда исчезла семья Майлзов из трех человек и появилась Арабелла Фигг, Вернону и Петунии Дурсль подкинули младенца.       Как будто им своего собственного не хватало!

***

      Подброшенный ребенок оказался их племянником Гарри. И похоже, кормить, поить и воспитывать детей беспутных родственников Петунии – становилось дурной традицией семьи Дурсль. Во всяком случае, так полагала сестра Вернона Марджори, которую тот срочно вызвонил, чтобы она присмотрела за Дадли, пока сам он носился по инстанциям, оформляя опеку над вновь обретенным родственником, а Петуния дежурила в больнице у кроватки племянника.       А уж если Марджори что-то полагала, то она отнюдь не считала нужным держать свое мнение при себе. Резала правду-матку громко и уверенно, невзирая на лица и обстоятельства. За те три недели, что она провела в доме брата на Тисовой улице, только глухой или полоумный мог остаться не в курсе семейных обстоятельств Дурслей.       Мардж попомнила все. И как Лили, распутная сестрица Петунии, вне брака родила старшую дочь, и как перебрасывала малышку от родителей к сестре, туда-сюда-обратно, словно шарик для пинг-понга, и как, после всего, что старшие Эвансы для нее сделали, даже не приехала на их похороны. А то, что она забрала уже любимую Верноном и Петунией девочку и подсунула другого ребенка, – вообще за гранью добра и зла! И почему, собственно, Вернон должен сажать себе на шею очередного спиногрыза? Ладно бы своего, запланированного и желанного. Так нет же! А где гарантии, что завтра и этого не обменяют на кого-нибудь третьего? И наконец, это он Петунии племянник, а ее брату – никто и звать его никак.       В общем, информации к размышлению она выдала предостаточно: в тот год о Дурслях сплетничали все. И на следующий. И еще через год. И пять лет спустя. Да и жалели, чего уж тут говорить. И Вернона, вынужденного перекраивать семейный бюджет, и Петунию, которой предстояло вкусить радости материнства полной ложкой.       А вот Линда Купер, мать Джонатана и Джошуа, семилетних на тот момент близнецов, сочувствовала только и исключительно Петунии. Потому что она как никто другой представляла себе, что такое растить сразу двоих мальчишек, здоровых, шумных и подвижных.       Когда за завтраком один начинает плеваться кашей, второй подхватывает, а после этого в расписании дня появляются три новых интересных и творческих занятия: внеплановое купание, стирка и мытье полов.       Когда не знаешь, за кем в первую очередь бросаться, кого ловить и что отбирать сначала. У Джо – голубенькую вазу покойной матери мужа, которую его не менее покойный отец подарил ей на двадцать пятую годовщину их первой драки у туалета начальной школы после рождественского спектакля, на котором он пребольно дернул ее за косу, потому что ей несправедливо досталась роль красноносого северного оленя Рудольфа(5), которую он хотел сыграть сам, ведь был аллергиком и ему даже нос не надо было мазать помадой, он у него и так всегда был красным. Или любимую пивную кружку супруга с символикой Манчестер Юнайтед, которую он купил, когда первый раз попал на игру, у Джоша.       Потому что если эти «бесценные» реликвии разобьются, то... В общем, проще самой повеситься, чем выслушивать стенания об утраченном на каждую годовщину битвы при Ватерклозете(6) и при трансляции матчей «лучшего-клуба-всех-времен-и-народов-и-ныне-и-присно-и-во-веки-веков-аминь».       А болезни? Сопли, понос и рвота в двойном объеме.       А обычные прогулки, становящиеся подвигом? Даже спустя десять лет Линда помнила – и не просто помнила, а регулярно видела в кошмарах, – как однажды, забыв дома бутылку с водой, она стояла в нескольких футах от торгового автомата с минералкой и умирала от жажды. Потому что близнецы категорически не желали сидеть в коляске. Они желали вылезти и разбежаться. Причем в разные стороны. С четверть часа женщина ловила и утрамбовывала то одного, то другого, пока, наконец, не сдалась и просто не разрыдалась от отчаяния.       – Как же не повезло Петунии! Я так ее понимаю! – вздыхала Линда.       Впрочем, если бы кто-нибудь рассказал самой Петунии Дурсль о сочувствии миссис Купер, она бы только рассмеялась:       – Да что бы вы все понимали в невезении!       И правда, в сортах и оттенках невезения Дурсли с недавних пор стали разбираться профессионально. Пожалуй, впору даже было заказывать значки с гравировкой: «Спроси меня, что такое не везет и как с этим бороться?»       В первую же ночь, когда они забрали племянника из больницы, в их доме вылетели стекла во всех окнах, осыпалась часть кровли и взорвались все уличные светильники и фонари. А ведь Петуния только-только приобрела новые. Изящные, под Тиффани(7). Зеленоватого мозаичного стекла.       Нет, конечно же, по радио объявляли штормовое предупреждение, и пострадали не только Дурсли. Те же Полкиссы не досчитались окна в гостиной и в мансарде. А у миссис Фигг на лужайке рухнул клен. А у Куперов качели. Но во всем Литтл Уингинге только Вернону и Петунии повезло попасть на такую очаровательную и круглую сумму.       Вообще, Дурсли медленно, но верно превратились в постоянных и любимых клиентов всевозможных подрядчиков, строителей и ремонтников. До такой степени, что стали получать от них открытки с поздравлениями на дни рождения и праздники.       В тот год в доме Дурслей осыпалась штукатурка, прорывало трубы, лопались стекла, горела проводка и электроприборы. И все это происходило с такой завидной регулярностью, что стекольщик и электрик, независимо друг от друга, посоветовали Вернону один раз крупно потратиться на медиума. Ну, или хотя бы пригласить священника. Ясно же, что в доме нечисто!       Но даже эти неприятности не были единственными. Лужайку перед домом Дурслей неожиданно полюбили змеи всех мастей. Заметив их в первый раз, Вернон в панике метался по всему Литтл Уингингу, не зная, что предпринять и кого вызвать: пожарных, полицейских или сотрудников Службы защиты животных. А может, ученых? Или существуют какие-нибудь частники? Соседи даже представить себе не могли, что корпулентный Вернон способен передвигаться с такой впечатляющей скоростью. С другой стороны, кто бы ни запаниковал, обнаружив перед домом целое семейство Vipera Berus(8), греющихся на нежарком мартовском солнце! Дурсли, до того дня с полным пофигизмом относящиеся к высоте травы на лужайке, стали рьяными фанатами газонокосилок. Теперь в их газоне, напоминающем стрижку новобранца морской пехоты, казалось, не смогла бы спрятаться и божья коровка.       Соседи с опаской поглядывали на дом четыре по Тисовой улице – этакий местный аналог Бермудского треугольника – и делали ставки, у кого первого сдадут нервы. У Вернона или у Петунии. Надо сказать, в тотализаторе с огромным отрывом лидировал Вернон. У полного краснолицего мужчины, по мнению окружающих, были все шансы заработать гипертонический криз. Однако банк сорвали Линда Купер и констебль Перкинс, поставившие по двадцатке на Петунию. И если мотивы Линды были ясны и прозрачны, то Майкл руководствовался совсем другими соображениями.       Петуния просто достала Перкинса, требуя начать, продолжить и активизировать поиски их с Верноном племянницы. Констебль же делать ничего не хотел, да и, по большому счету, не мог. Официально ни Вернон, ни Петуния опекунами Мелиссы Эванс не были. Девочку забрала родная мать, и если она ничего не сообщает ни о себе, ни о малышке, значит, не считает нужным. Это ее право. Законное право!       Петуния же словно не слышала доводов Майкла. Или просто не желала их слушать. В течение года она ежедневно звонила или возникала на пороге кабинета Перкинса, и с каждым днем ее состояние внушало ему все больше опасений: у нее все чаще появлялись на глазах слезы, срывался голос, дрожал подбородок и дергалась бровь, да и косметику она, похоже, с недавних пор накладывала в темноте. А глядя на ее руки, судорожно вцепившиеся в сумочку, констебль понимал, что отпусти она ее, они будут трястись похлеще, чем у больного Паркинсоном.       Нет, как честный человек, он предупредил Вернона, чтобы тот приглядывал за супругой, а еще лучше сводил ее к мозгоправу.       – Ты пойми, приятель, над ней и так уже все смеются! – говорил он вспыхнувшему от возмущения Дурслю. – А если, не ровен час, у твоей благоверной крыша окончательно отъедет, и она похитит первую попавшуюся черноволосую и черноглазую девочку подходящего возраста. Тогда под вопросом будет опека не только над племяшом твоим, но и над родным сыном.       В общем, по мнению констебля, нервный срыв Петунии был делом времени. И очень недолгого. Тем более что на Дурслей столько всего навалилось. И племянник, и племянница, и с домом черт знает что происходит. А вчера, вдобавок ко всему, еще и сын свалился с лестницы и переломал руки-ноги. Теперь пацану пару недель в больнице на растяжке отдыхать и пару месяцев восстанавливаться.       Именно поэтому Перкинс и сделал ставку на Петунию. И именно поэтому не удивился, когда на следующий день ему позвонили из одного из Лондонских полицейских управлений и сообщили, что Петунию Дурсль нашли в невменяемом состоянии. Она бродила по улицам Сити, недоуменно озиралась и приставала к прохожим с вопросом:       – Вы не знаете, что я здесь делаю? Я ведь точно помню, что мне куда-то нужно, но вот куда?       Звонок Дурслю не занял и минуты. А вечером, решив перед сном размять кости и подышать свежим воздухом – а самый свежий воздух был, разумеется, на Тисовой улице! – Перкинс наблюдал, как пепельно-бледный Вернон выгружает из своего пикапа как-то разом осунувшуюся жену.       – Ну, все, – пробормотал тогда Перкинс, заметив остановившийся взгляд Петунии. – Клиника!       В течение нескольких дней Дурслей не было ни видно, ни слышно. А потом, когда они снова вышли из дома, это были уже совсем другие люди. Словно постарев за одну неделю лет на двадцать, они полностью сменили манеру общения, привычки, распорядок дня и даже собственный гардероб. Во всяком случае, священник церкви Литтл Уингинга рассказывал приятелям за чашкой чая, что Петуния и Вернон приволокли ему для нуждающихся чуть ли не всю свою одежду и часть вещей Дадли.       Вернон, по которому теперь можно было буквально сверять часы, упаковал себя в классический, даже старомодный, костюм-тройку, темный, в тонкую полоску, и уже его не снимал. В зависимости от погоды и времени года менялась только верхняя одежда, тоже неизменно темных, приглушенных тонов, и появлялся или исчезал зонтик.       Соседи сначала посмеивались, полагая, что дрели – дело настолько невыгодное, а бесконечный ремонт так ударил Вернона по карману, что ему денег даже на второй костюм не хватает. Но как-то раз Берта Полкисс, выбирая галстук супругу в одном из лондонских магазинов готовой мужской одежды, столкнулась с Верноном. Он купил три абсолютно одинаковых костюма. Разумеется, темных в тонкую полоску.       Спустя несколько месяцев любопытство окружающих достигло критической массы, и Линда Купер, сунувшись было в гости к Дурслям, натолкнулась на несвойственные Петунии холодность и чопорность.       Да, ее пригласили войти. Да ее провели в гостиную, надо сказать, разительно переменившуюся: в комнате не осталось ни одного цветного пятна, стены были перекрашены в светло-бежевый, исчезли причудливые фарфоровые статуэтки, яркие гардины и диванные подушки. Да, ей даже предложили чая с печеньем. Но сидящая перед Линдой дама в строгом сером платье с гладкой, волосок к волоску, прической и полным отсутствием макияжа была лишь тенью прежней Петунии. От любящей яркие и красивые вещи двадцатипятилетней молодой женщины, с которой можно было посидеть на кухне, поджав под себя ногу, выпить бокал вина и посмеяться над какой-нибудь дурацкой историей или неприличным анекдотом, не осталось ничего.       И да, Петуния больше ни разу не побеспокоила констебля Перкинса, да и вообще ликвидировала все неформальные отношения с соседями. Впрочем, как и ее муж. А если в доме четыре по Тисовой улице по-прежнему происходили непонятные эксцессы, то их либо стало на порядок меньше, либо Вернон переквалифицировался в мастера на все руки, научившись справляться самостоятельно, поскольку ремонтники там хоть и появлялись, но уже не так часто. А потом и вовсе перестали. Как отрезало.

***

      Если бы кому-нибудь из знакомых Вернона Дурсля вдруг сказали, что он ведет дневник, это стало бы шуткой года. Солидный бизнесмен, чуждый излишней сентиментальности, был похож на юную трепетную мисс, начинающую каждую запись словами «Дорогой дневничок!», как еж на ужа. Но, тем не менее, факт оставался фактом: дневник он вел.       И хотя большой гроссбух в коричневом коленкоровом переплете внешне кардинально отличался от разрисованных цветочками и котятками розовых тетрадок, с которыми упомянутые юные мисс делятся своими сокровенными тайнами и мечтами о каком-нибудь особенном человеке, этот дневник тоже был посвящен конкретной персоне, а точнее, как выражался Вернон, «бомбе замедленного действия». Впрочем, у «бомбы» было имя: Гарри Поттер.       Первую запись в дневник, самую длинную, Вернон сделал в ночь после того, когда ему позвонил Перкинс и сообщил, что Петуния в полиции.       За день до этого Дадли упал с лестницы. Ну, как упал? Прыгнул. Сам. Верхом на метелке для смахивания пыли. Эту метелку на один из Хеллоуинов подарила Петунии Мардж. Она была как две капли воды похожа на настоящую, ведьминскую. Так похожа, что некий трехлетний Гарри Поттер вспомнил, что на подобных метлах можно летать. И не просто вспомнил, а убедил некоего трехлетнего Дадли Дурсля попробовать. И Дадли попробовал: перелом руки и ноги со смещением.       После того, как в больнице Дадли пришел в себя и рассказал родителям, что произошло, Вернон в первый раз в жизни наорал на Гарри. Громко, от души. Перепуганный мальчишка выдал очередной магический выброс, а Петуния, обозрев гостиную, которая вновь превратилась в свалку из поломанных вещей, вылетела из дома со словами:       – Хватит! Нам нужна помощь, Вернон! Я в «Дырявый котел»!       М-да, а ведь в тот день, когда Дурсли принесли найденного на пороге племянника в больницу Литтл Уингинга, они даже подумать не могли, что жить будут отныне в условиях, максимально приближенных к боевым.       Особенно в подобный расклад не смог бы тогда поверить Вернон. От ребенка-мага он подвоха не ждал абсолютно. От взрослого – да, ждал. А от ребенка – ни в коем разе. Жизнь в одном доме с Мелиссой наглядно доказала, что детское волшебство красиво и очаровательно. Что может быть милее, чем летающие конфеты и плюшевые медведи и куклы, кружащиеся в танце.       В жизни Петунии же, в отличие от Вернона, была не только любимая племянница-колдунья, но и Лили, развлекавшаяся на школьных каникулах тем, что запихивала в карманы платьев сестры лягушачью икру и превращала ее любимую чашку в крысу. Исходя из этого, оптимизм мужа Петуния не особо разделяла, но и не слишком боялась. Противно, да, но не опасно.       Теперь они оба могли в голос посмеяться над собственной наивностью. Не опасно? Ха! Три раза ха!       Вот уже почти десять лет они жили, как на полигоне, не зная, когда бомба по имени Гарри Поттер рванет в следующий момент. А взрывов за это время было предостаточно.       Первый произошел в той самой больнице. Гарри, очнувшийся в странном месте, среди незнакомых людей, которые сначала совали ему в рот какую-то стеклянную штуку, потом стучали по его ручкам и ножкам резиновым молоточком, а затем и вовсе собрались колоть его иголками, перепугался насмерть и закатил истерику. После которой ему и другим маленьким обитателям больничной палаты пришлось спешно оказывать медицинскую помощь и переводить в другое помещение. Ну, а что прикажете делать, если неожиданно произошел скачок напряжения и все лампы на потолке взорвались сами собой, засыпав все вокруг мелкими осколками?       Петуния, поняв, что мальчик довел себя до магического выброса, только мысленно перекрестилась, молясь, чтобы никто не связал это происшествие с ревущим, вырывающимся, красным от натуги мальчишкой. Как бы она ни относилась к Лили и Джеймсу, ей абсолютно не улыбалась открывающаяся перед ее племянником перспектива стать подопытным кроликом где-нибудь в секретной лаборатории. Или куда там обычно правительство запирает всяких телепатов, экстрасенсов, людей-магнитов и иже с ними?       Следующий выброс произошел в первую ночь Гарри на Тисовой улице. То ли Гарри не понравилось у Дурслей, то ли он был слишком смущен, но весь тот вечер он капризничал по полной программе: дичился, вырывался, когда его пытались взять на руки, отпихивал тарелку, отказываясь есть, не желал знакомиться и играть вместе с Дадли, а под конец просто разревелся.       В этот момент Дадли, который долгое время лишь наблюдал за концертом кузена, хмуря белесые бровки, опомнился и со вкусом присоединился. Дурсли, смертельно уставшие от беготни и нервотрепки последних дней, переглянулись и, молчаливо придя к выводу, что утро вечера мудренее и всем надо отдохнуть, уложили детей спать и мгновенно вырубились сами.       Проснулись они от грохота, звона стекла и двухголосного рева. Вскочив с кровати и не обращая внимания на разбитое окно в собственной спальне, Петуния и Вернон бросились в детскую, распахнули дверь и замерли на пороге.       В зеленоватом свете качающегося за окном мозаичного фонаря – того самого, изящного, под Тиффани! – картина, открывшаяся перед ними, вызвала оторопь. Задувающий сквозь разбитое стекло и покосившуюся раму ветер поднимал шторы и гонял по комнате вылетевшие из разорванных подушек перья. Комод был перевернут, настенное зеркало треснуло, а игрушки Дадли и его лошадка-качалка были разломаны в щепки.       Вернон пришел в себя первым, схватил орущего сына на руки и принялся лихорадочно его ощупывать, а Петуния бросилась к соседней кроватке. Гарри бился в истерике, тыча пальцем в фонарь за окном и крича на одной ноте что-то непонятное: «Дада! Дада! Дада!»       Через секунду фонарь оборвался и рухнул на землю.       Естественно, что после ремонта в доме, вставшего в копеечку, мальчиков расселили по разным комнатам. Гарри выделили детскую Мелиссы, но спокойные дни канули в Лету. Почти месяц в доме никто не спал, Дадли постоянно капризничал, Петуния клевала носом на ходу, Вернон стал ездить на такси – боялся заснуть за рулем, а Гарри каждую ночь продолжал будить всех этим своим «Дада! Дада!»       Разобраться в том, что творится с племянником, не было никакой возможности: говорил он еще очень и очень плохо. Дурсли могли лишь надеяться, что это пройдет, хотя и подозревали, что не в этой жизни. Именно поэтому, когда однажды они проснулись не в ночи и не от грохота и криков, а от солнечных лучей, скользящих по подушке, Петуния какое-то время молча лежала, прислушиваясь к гробовой тишине, царящей в доме, а потом задумчиво спросила:       – Кто из нас умер, Вернон? Мы или он?       Секунду они осмысливали эту фразу, а затем, не сговариваясь, бросились в комнату к Гарри. В кроватке его не было. Они перерыли весь дом и уже собирались звонить в полицию, когда Вернон по какому-то наитию открыл дверь гардероба. Гарри был там: мирно спал на зимнем пальто Петунии, сдернутым с вешалки.       – У него что, агорафобия? – удивился Вернон, сам понимая, как же это глупо: фобия у полуторагодовалого ребенка.       Однако с того дня, если у Дурслей вдруг выдавалась спокойная ночь, это означало, что Гарри вновь спал в шкафу. Или на полу под кроватью. В конце концов, Вернону надоела эта мебельно-половая жизнь племянника, и он, осмотрев внимательно собственный дом и заглянув в каждый уголок, решил, что чулан под лестницей вполне можно переоборудовать в нормальное спальное место. В конце концов, он куда больше шкафа! Сделать деревянный подиум, бросить хороший матрац, несколько подушек и одеяло – и вуаля! Только нужно сначала укрепить лестницу, обить ее ковровой дорожкой, а изнутри какой-нибудь плотной материей, чтобы на голову ничего не сыпалось. Да туда и электричество можно провести. И повесить несколько полочек с книжками. Да и вообще, Гарри же там только спать. А перерастет этот свой страх, так добро пожаловать на второй этаж. Комната от него никуда не убежит.       Тем не менее, если вопрос с ночным сном был более-менее решен, то вопрос с магическими выбросами оставался открытым. Всякий раз, когда мальчик испытывал сильные эмоции, не важно, положительные или отрицательные, происходила какая-нибудь чертовщина.       Не нравится новый свитер, который ему купила тетя, слишком колючий? Или костюмчик слишком яркий? Или картинка на рубашке не такая? Раз! И одежда не налезет и на кошку. Нравится мультфильм по телевизору? Два! И телевизор моргнул и приказал всем жить долго и счастливо. Не нравится новый золотистый цвет волос Петунии. Три! И она становится такой жгучей брюнеткой, что любой испанец удавится от зависти.       Дурсли хотели было начать заниматься с Гарри так же, как с Мелиссой. Но ожидаемого результата это не принесло по одной простой причине: Гарри еще не мог целенаправленно управлять собственной магией. Все его выбросы были спонтанными. Несколько месяцев подряд Вернон и Петуния садились перед Гарри на ковер и по полчаса повторяли на все лады, как попугаи:       – Подними кубик! Подними кубик! Подними кубик!       Все без толку. Однажды, выйдя из себя, Вернон в сердцах выдохнул:       – Ну, в кого ж ты бестолковый такой! Даже кубик поднять не можешь!       Вот тут кубик и поднялся. И не просто поднялся, а полетел. И не просто полетел, а прямехонько в глаз Вернону.       А через несколько дней Дадли упал с лестницы и терпение Петунии лопнуло.

***

      – Я же точно помню, что мне куда-то было нужно? Вернон, ты не знаешь?       Именно этот вопрос слетел с губ Петунии, когда Вернон уже забрал ее из полицейского участка в Сити и усадил в машину.       – Знаю, Туни, – мягко сказал он. – Ты собиралась в «Дырявый котел».       Петуния затрясла головой и удивленно сказала:       – Нелепое название! Ты ничего не путаешь?       Вернон ошарашенно уставился на жену.       – Но-но-но... – начал заикаться он, – ты... мы... Дадли и Гарри... и помощь... И Косая аллея... Туда можно через «Дырявый котел»...       При этом словосочетании, «Косая аллея», Петуния резко подняла руку, прислушиваясь к себе, а потом глубоко выдохнула, откинувшись на спинку сидения:       – Не помню я про «Дырявый котел», Вернон. Про Косую аллею помню, про волшебников помню, а про «Котел» не помню. На какой улице проход?       – Ты никогда не говорила, а я не спрашивал, – признался Вернон, чувствуя себя настоящим идиотом. – Ты думаешь, они стерли тебе память? Ты вроде рассказывала, что есть какие-то такие заклинания.       – Похоже, – согласилась Петуния. – Надо было записать. Вообще надо все записывать. Мало ли что они захотят, чтобы мы забыли в следующий раз? Ладно, Вернон. Поехали. Всё дома. И кстати, куда ты дел Гарри?       – Отвел к миссис Фигг, – буркнул Вернон, выруливая со стоянки. – Эта святая женщина согласилась с ним посидеть. Очень надеюсь, что он не превратит ее дом в атолл Бикини(9).       Как ни странно, коттедж Фигг устоял, сама она рассыпалась в комплиментах маленькому ангелочку, который так замечательно игрался с мистером Лапкой, а вот ангелочек, вернувшись домой, был непривычно мрачен и подавлен. Вернон, подумав, что племянник все еще злится за то, что он накричал на него, хотел было обнять в знак примирения, но Гарри вывернулся и побежал прямиком в чулан, где рухнул на свой лежак и с головой накрылся одеялом.       – Оставь, Вернон, – холодно сказала Петуния. – Его капризы сейчас не самое главное. Нам надо решить, что делать дальше.       Они поднялись к себе в комнату, даже не подозревая, что сегодня «маленький ангелочек» не только играл с мистером Лапкой, но и слушал сказку. Миссис Фигг, эта святая женщина, прочитала ему «Золушку». И не просто прочитала, а провела аналогию с маленьким мальчиком-сиротой, живущим в чулане у нехороших родственников:       – Мама Золушки умерла... Вот как у тебя, Гарри, бедный ты мой сиротка. А сама она жила за печкой. Как это за печкой? Ну, это такое маленькое темное место... Вот ты где спишь, Гарри? В чулане? Ну, прям, как Золушка, бедная ты моя сиротинушка. И злая мачеха… Мачеха – это не родная мама, как вот тетя твоя... Она заставляла бедняжку Золушку трудиться. Не любила она ее...       А Дурсли проговорили всю ночь, обсуждая сложившуюся ситуацию, и пришли к следующим выводам.       Во-первых, надо вести дневник, записывая в него все, связанное с Мелиссой, Гарри, Лили и Джеймсом Поттерами и волшебным миром.       Во-вторых, если спусковым крючком для магии Гарри становится практически любой раздражитель, нужно постараться полностью исключить таковые из его жизни. Никаких ярких вещей, никаких страшных фильмов, никаких походов в кино, цирк, зоопарк. Убегать от вырвавшихся на свободу львов, конечно, великолепное спортивное упражнение, но, спасибо, это без нас!       Четкий режим дня, здоровое питание, а через несколько лет и несложные домашние обязанности. Пришить себе пуговицу и поджарить яичницу должен уметь каждый. В конце концов, в восемнадцать лет он уйдет, так что для всех будет лучше, если он сможет сам себя обслужить.       И наконец, в-третьих! Полностью исключить упоминание волшебства и вообще любого аналогичного слова на букву «В». Пусть он уж лучше не знает о том, на что способен, чем будет бесконтрольно экспериментировать.       На том они и порешили. И утром с кровати встали новые Дурсли. Дурсли, чье изменившееся поведение и спокойная, даже холодная, манера общения с племянником окончательно убедили Гарри Поттера, что они чужие люди, а между ним и Золушкой очень много общего.       Нет, его не заставляли часами перебирать горох, сажать под окнами двенадцать розовых кустов и познавать самое себя, но когда ему исполнилось семь и тетя попросила его подмести пол на кухне, он понял, что началось: он будет работать на Дурслей, как Золушка. А все потому, что он им не родной. Вон, Дадли не подметает! Правда, Дадли посылают в магазин за молоком и хлебом... Но ведь это не подметать!

***

      В любом случае новая стратегия Дурслей принесла некоторые плоды: выбросов, действительно, стало меньше. Но даже те, что происходили, очень и очень раздражали. Особенно, если происходили в общественных местах. Особенно, когда Гарри пошел в школу.       В первый же день он настроил против себя всех детей своего класса. А ведь он всего лишь хотел поближе рассмотреть косички Мэри Джонс, сидящей впереди него. Они у нее были очень красивые: гладкие, с большими бантами. Он же только руку к ним протянул, даже не дотронулся, когда они вдруг отвалились от ее головы и упали на его парту. Естественно, девчонка подняла крик и обвинила во всем его. А кого еще? Он сидел один.       И хотя ножниц у него не нашли, общаться с ним перестали все, сразу и навсегда. Никому не хотелось оказаться на месте Мэри. Тем более что от растерянности Гарри, вспомнив старый анекдот, который Пирс Полкисс рассказывал Дадли, очень неудачно пошутил, сказав, что, может, их просто плохо прибили?       Да и с учительницей отношения у него не заладились. Ей не понравился почерк Гарри, а ему ее прическа. Нет, краски у него опять не нашли, но синеволосая мисс Уайт искренне невзлюбила мистера Поттера, что сказалось и на его успеваемости и на отношении к учебе.       Дурсли отбивали племянника от нападок учителей и регулярно опустошали собственный банковский счет, вставляя в очередной раз стекла в классе мисс Уайт или меняя очередную соковыжималку на собственной кухне. Однако, несмотря на постоянные расходы, им даже в голову не приходило запустить руку на счета, где лежали деньги за дом Эвансов в Коукворте. Один по-прежнему дожидался Мелиссу, а деньги со второго они собирались отдать Гарри в день его совершеннолетия. В качестве выходного пособия во взрослую, самостоятельную жизнь.       И все же, выписывая очередной чек, Вернон частенько говорил Петунии:       – Может, и в правду надо было вызвать медиума или священника? Может, обряд экзорцизма – это то, что доктор прописал?       Но, как ни странно, окончательно решить вопрос с магическими выбросами смогли не медиум и не священник. Это сделала секретарша Вернона. ___________________ (1) «Потерянный рай» – эпическая поэма Джона Мильтона о грехопадении. (2) Старушка-детектив, героиня серии романов Агаты Кристи. (3) Констебль – административная должность в англоязычных странах (как правило, в правоохранительных органах). В современных США, Великобритании, Канаде, Австралии и Новой Зеландии – низший полицейский чин. (4) Имеется в виду порода кошек. (5) Рудольф – красноносый олененок. Один из оленей Санта Клауса. (6) Ватерклозет – туалет (устар.) (7) Тиффани и Ко – компания, выпускающая предметы роскоши и ювелирные украшения. (8) Vipera Berus – гадюка обыкновенная (лат.). (9) На атолле Бикини в период с 1946 по 1958 гг. США провели 67 ядерных испытаний.