Грязнокровка из рода Малфой

Отредактировано 11.09.17

Ложь, откровенная или уклончивая, высказанная или нет, всегда остается ложью. Чарльз Диккенс

***

      Ей лгали. Ей все это время лгали. Вся ее жизнь была ложью. Все эти приключения, радости, невзгоды — все это была лишь игра, чем-то похожая на шахматы, где правила, как ей казалось, устанавливали более влиятельные фигуры. Жалкая, беспринципная ложь. Ей лгали все: родители, друзья, директор.       Только один человек всегда говорил ей правду — ее брат… Правда, он пока не знает об этом факте… Но сейчас это лишь вопрос времени…

***

      Гермиона Грейнджер шла по темным средневековым коридорам Хогвартса. Думать ни о чем не хотелось, мысли сейчас вообще напоминали винегрет непонятной рецептуры. А в ее сердце жила лишь боль. Бесконечная боль утраты.       Эта битва была заведомо проиграна. Все к чему они стремились полетело к Дамболдоровой бабушке. Они все были обречены…       В Битве за Хогвартс погибли многие: Ремус, Тонкс, Фред, Луна, Лаванда, Невилл… Но главное, в Битве погиб Гарри — их символ, тот кто вдохновлял их; кто учил их; тот, кто был ей другом; тот, кто боролся до последнего вздоха; кто яростно сражался против Волдеморта; и тот, кому не хватило немного везения в самом конце.       А ОН остался жить.       Нет, Волдеморт не собирался проигрывать, не в этот раз. И сейчас, наверняка, праздновал свою победу в Малфой-меноре, пока они, оставшиеся в живых, тряслись от страха к неизвестности, что окутывал их в перекрытом дементорами Хогвартсе.       И сейчас, бродя по бесчисленным замковым переходам, Гермиона поняла, что ей живой отсюда не выбраться. Поэтому, наверное, глаза были сухими прямо сейчас.       Гриффиндорка не знала, сколько она так ходила. Может, час, может три, может быть, несколько минут, а может и несколько лет. Она не помнила, как оказалась у кабинета директора. Просто сейчас ей хотелось поговорить хоть с кем-то понимающим ее. А портрет Дамблдора, как девушка знала, все еще находился в его бывшем кабинете.       Уже подойдя к дубовой двери, закрывающей вход в кабинет, приготовившись открыть ее, Гермиона услышала голоса.       Их было трое. И они о чем-то яростно спорили, судя по срывающимся на высокие ноты голосам. Гермиона знала эти голоса. Она слишком хорошо их знала…       — Мы не можем больше здесь оставаться! — проорал низкий мужской голос, срывающийся на полуслове. В нем явственно слышалась нескрываемая паника. — Рано или поздно Ты-знаешь-кто придет за на нами! Мы все умрем, понимаешь ты или нет?!       «Рон» — подумала Гриффиндорка и в груди как-то сразу странно потеплело. О да, этот голос она узнает из тысячи. Это голос ее последнего лучшего друга. Но, что он делает тут? Насколько Гермиона помнила, Уизли остался в полуразрушенной Гриффиндорской гостиной, когда она уходила…       — Не кричи на меня! — прошипел в ответ тонкий девичий голос. — И перестань, черт тебя дери, паниковать! Я все прекрасно понимаю, но отсюда невозможно выйти! Замок охраняют дементоры, дурья ты башка! Де-мен-то-ры!       И этот голос Гермионе был знаком. Пусть она и разговаривала в очень непохожей для себя манере, это была ее лучшая подруга — Джинни Уизли. Но и Джинни здесь не должно было быть. Ведьма помнила, что встретилась с ней в одном из коридоров седьмого этажа…       — Но, почему мы просто не можем воспользоваться Патронусами? — Рон явно недоумевал.       Вдруг в кабинете послышался стук каблуков о каменный пол и звук сильного удара по голове. Джинни, наконец, вышла из себя.       — Ай! Больно же! Что я такого сказал? К тому же, то, что ты моя сестра, не дает тебе право бить меня!       Гермиона тихо прыснула в кулак. Все как всегда. Они заперты в Хогвартсе, без возможности выбраться, а Уизли ведут себя как дети. Однако, следующие слова рыжеволосой заставили ее отнять руку от лица и насторожиться.       — А то, что ты ведешь себя, как последний идиот! Что бы Гарри сказал? — голос Джинни надорвался.       — А ничего бы он не сказал. Просто подошел бы и добавил. В челюсть, — кто-то заговорил с другой стороны кабинета. Этим кто-то был Билл — старший сын четы Уизли. — Жаль, он сейчас не сможет этого сделать. А ты, Ронни, и правда сморозил глупость.       — А чего не подойдешь и сам не ударишь, кишка тонка? — Рон был на взводе. — Ты всегда был трусом! Давай, врежь мне как следует! Давай, я же заслуживаю этого!       Гермиона никогда не слышала, чтобы младший Уизли говорил ТАК, особенно со старшим братом, которого он, вроде бы, уважал…       — Не смей кричать на Билла! — взвизгнула, словно свинья, Джинни и, судя по звукам, влепила брату еще одну нехилую пощечину.       — Ах ты так, дрянь малолетняя! — Рон собирался сказать что-то еще, но ему это сделать не дали.       — Ну что вы, что вы, не ссорьтесь! — из кабинета послышался тихий старческий голос. — Сейчас нам надо думать, что делать. Волдеморт, я уверен, прибудет уже очень скоро, поэтому нужно что-то решать.       — Что решать? Мы не можем бежать отсюда, ровно, как и оставаться здесь. Сражаться с Пожирателями у нас тоже не получится… — Снова заговорил Билл. Он говорил с такой непоколебимой уверенностью и таким странным спокойствием, что волшебнице вмиг стало жутко. — У нас нет выхода. План «А» и план «Б» погибли в последней схватке. Вас тоже, к сожалению, нет в живых… Мы обречены.       Услышав эти слова, Гермиона застыла, глаза ее остекленели., а разум унесся куда-то к подкоркам сознания.       Она вспоминала, как упал, сраженный Авадой Волдеморта, Гарри. Как рухнул, держась за сердце, Невилл, а из груди его торчал серебряный кинжал, брошенный в спину Лонгботтому Люциусом Малфоем… Это заставило девушку пережить все те муки, что не давали ей покоя, заново. Все сердце ее охватила безумная, разрывающая сердце тоска. Гарри и Невилл были их последней надеждой… Их утрата тяжело отразилась на людях, находящихся в школе. В том числе и на ней. Она знала, что сорвется и это случилось. Но она ничуть не жалеет о содеянном. Малфой получил то, чего заслуживал. Да вот только что это за «План А» и «План Б»? Зачем нужно ТАК говорить? Что-то тут не то творится.       — Ну почему же? Есть же еще и план «C». Думаю, мисс Грейнджер поможет вам с этим, — снова этот слащавый, словно мешок лимонных долек, которые так любит директор, тон «Доброго Дедушки Дамблдора».       Вроде бы, ничего необычного, Дамблдор всегда просил девушку помочь своим незадачливым друзьям. Но действительно напрягало это название — «План С». В чем он заключается? Какое к нему отношение имеет Гермиона? Почему же этот тон Дамблдора так испугал ее? Почему рука сама собой опустилась в карман мантии и извлекла оттуда волшебную палочку?       — В-вы серьезно, Дамблдор? Действительно не осталось других вариантов? Вы ведь, знаете, что это очень рисковано. Нельзя ведь просто так взять и позволить Малфоям решать исход войны, — всегда спокойный голос Билла сейчас дрожал. В нем читался… Страх? Это было, по меньшей мере, странно.        О чем они говорят? Причем здесь она? Причем здесь Малфои? И главное, о чем ей нельзя знать? Боже, сколько вопросов. Девушка чувствовала себя ужасно, находясь в неведении. Вот только, стоит ли ей знать правду? В ушах стучали тысячи молоточков.       — Боюсь, мистер Уизли, у нас просто нет иного выхода. Враг оказался куда как сильнее, чем я мог рассчитывать… Малфоям придется узнать правду… но в умеренном количестве… Она и ее брат, Драко, отлично послужат нам… Они исполнят пророчество, точнее, только первую его часть, после чего, трагически погибнут, — Гермиона почти представила себе предвкушающий взгляд всех Уизли и хитрый взгляд Дамблдора. И это ее очень-очень сильно напугало. Рука с палочкой сжалась еще сильнее. — Люциус убит своей же дочерью… и, как бы это ни было иронично, он очень помог нам, ровно как и убившая его, ведь близнецам Малфой уже никогда не узнать полного пророчества Кассандры. «…Близнецы… Сильные духом, единые сердцем, разделенные души… Погубят бессмертное, душой убитое, дитя зла… Дабы занять его место…». Да, Касси всегда умела выражаться…       Гермиона пошатнулась. Боже, это ведь просто сон, да? Лишь глупый, фантастичный и до абсурда логичный сон. О, волшебница отнюдь не была дурой… Но она не верила, просто не могла поверить в такое. И в тоже время и не поверить было невозможно. Кусочки мозаики вставали на свои места, создавая общую картину — портрет наследницы рода Малфой.       Девушка с детства была не такой, как все. Нет, она никогда не была красивее или талантливее других, у нее не было огромного богатства или чего-то подобного. Она просто была немного другой. Она знала это, просто чувствовала, что она особенная. Гермиона еще в детстве научилась закрываться ото всех, запирать свои чувства и эмоции на замок, надевать маски. Она всегда полагалась только на себя, свой ум и хитрость, чего, слава Мерлину, у нее было предостаточно.       Гермиону никогда и никто не любил. Все общались с ней либо с пренебрежением, либо со страхом, стремясь поскорей закончить разговор. Девочка отвечала им тем же. Даже собственные родители никак не хотели воспринимать девочку. Она часто видела в их глазах страх, вину и даже презрение и ненависть, но не любовь и заботу –этого в ее жизни никогда не было. Поэтому Гермиона начала читать книги. Книги были ее лучшими друзьями. Девочка переживала все приключения, радости и печали вместе с героями очередного толстенного романа. Со временем, это стало для нее необходимостью — читать. Особенно она любила истории про волшебство и волшебников. Но, какие бы книги о волшебстве Гермиона не читала, она чувствовала, что это не то, что это неправильно, и что авторы данных произведений глубоко ошибаются в своем видении волшебного мира.       В это же время с девочкой стали происходить непонятные вещи: иногда книги сами вставали на полки, хотя Гермиона к ним даже не притрагивалась. Бывало, что она засыпала в гостиной с любимым талмудом подмышкой, но просыпалась она, неизменно, в кровати в своей комнате. Огонь в камине иногда зажигался по одному ее велению, по одной неосторожной мысли. Однажды даже случилось так, что Гермионе захотелось яблоко и тут оно само прилетело к ней в окно и прыгнуло прямо в руки ошарашенной девочки.       Все встало на свои места, когда ей пришло Оно. Письмо.       Был теплый сентябрьский день. Девятнадцатое сентября — День рождения Гермионы Джейн Грейнджер. Как повелось, девочка ничуть не радовалась этой дате. Одиннадцать лет: что тут особенного? Она, всего лишь, стала на один год старее и ближе к смерти. Встав с кровати, Гермиона привычным жестом пригладила пышные волосы и, посмотрев в настенное зеркало, вздохнула. На нее, как и всегда, смотрела маленькая бледная девочка. Ее густые каштановые волосы больше походили на воронье гнездо, но она знала, что стоит ей лишь раз прикоснуться расческой к непослушным кудрям, как они, как по волшебству, распутаются и элегантно лягут на ее плечи, обрамляя худое нездорово-бледное лицо. С этого лица на мир смотрели два шоколадных омута — ее невероятные глаза.       А в раннем детстве она была совсем другой… Гермиона как-то нашла на чердаке альбом со старыми фотографиями, так вот, с них на девочку смотрела она сама в два года, но это была будто бы не она, будто бы кто-то другой подменил ее фотографии на фотографии миниатюрной сероглазой девочки с прямыми, почти белыми, волосами. Но постепенно волосы и глаза Гермионы меняли свой цвет, становились все темнее… И получилось то, что получилось.       Ее размышления прервал настойчивый стук в окно. Это было очень странно… Хотя, Гермиона не удивлялась, она почти никогда не удивлялась.       Оказалось, что в окно стучалась сова с письмом.Но в этом не было ничего необычного ничего необычного. По крайней мере, для Гермионы. Даже содержание письма не вызвало у девочки абсолютно никаких эмоций. Только холодное равнодушие и, совсем чуть-чуть, какое-то неясное удовлетворение. Она давно подозревала что-то подобное…       Все же, немного подумав, Гермиона решила поделиться письмом с родителями. И она, опять же, не выказала удивления, когда ее родители ничуть не насторожились, а лишь испуганно переглянулись, что-то решая. В их глазах Гермиона видела лишь страх, жуткий страх. И она знала, что этот страх был направлен именно на нее. Это, в каком-то смысле, даже льстило ей, ведь обычно такой взгляд она видела на лицах своих одноклассников, соседей, но не родителей. Но, вместе с тем, сердце сжирало что-то неопределимое и вдруг стало больно-больно в груди, до слез, от этого взгляда.       Посоветовавшись и решив что-то между собой, Грейнджеры поведали ей одну тайну…       — Гермиона, милая, подойди сюда, нам с твоим отцом надо тебе кое-что рассказать! — Эмма Грейнджер явно нервничала перед предстоящим разговором. Гермиона, находящаяся в это время на кухне, лишь безразлично пожала плечами и, с таким же «каменным» лицом пошла на голос своих родителей по направлению к гостиной, выполненной в бежевых тонах (почему Грейнджеры любили этот цвет, девочка не знала, ей же всегда нравился синий).       Стоило ей войти в уютную просторную комнату, как она почувствовала напряжение. Оно забивало комнату, не давая трезво мыслить и размышлять. Немного этого напряжения передалось и Гермионе, но, это была лишь капля в море, по сравнению с тем, как чувствовали себя ее родители.       — Да, о чем вы хотели поговорить? — Гермиона, как всегда, обратилась к родителям как-то отстраненно и подчеркнуто вежливо, не без холодности. Казалось, данная ситуация ни капли ее не волнует. Хотя… и правда, эта ситуация ее нисколько не тревожила.       — Мммм… Гермиона, деточка, — в этот момент, девочка поморщилась от такого обращения. — В общем… Я… Я…даже не знаю, как сказать…       — Так говорите, как есть, — ничего не выражающим тоном прервала свою мать Гермиона, оторвавшись от разглядывания своего аккуратного маникюра.       — В общем… М-мы н-не твои родители, Гермиона, — голос миссис Грейнджер дрожал. — Ты… Ты приемная…       На минуту «каменная» маска слетела с лица Гермионы, открывая ее настоящие эмоции. Она была ошарашена, по-настоящему выбита из колеи. Эмоции девочки сменялись ярким калейдоскопом: от удивления и шока, до понимания и смирения. Впрочем, это продлилось настолько недолго, что Грейнджеры даже не смогли разглядеть всех эмоций девочки.       — И…И как это произошло? — Гермиона, как могла, пыталась скрыть дрожащие нотки в своем голосе. — Я, в смысле, как… как я оказалась у вас?       — Это произошло… Неожидан…н-но… — начала говорить Эмма, но голос ее внезапно задрожал, а из глаз градом покатились крупные слезы, — я… я…п-прошу меня из-звинить, — миссис Грейнджер встала и, пошатываясь, пошла в ванную, находящуюся на втором этаже, сопровождаемая сочувственным взглядом своего мужа и, недоуменным — Гермионы.       — В общем, это произошло ровно одиннадцать лет назад, девятнадцатого сентября — Мистер Грейнджер начал рассказ вместо своей жены. — За день до этого — восемнадцатого сентября, мы с Эммой потеряли нашего ребенка… Были тяжелые роды… Девочка не выжила. А утром, на следующий день, Эмма нашла на крыльце дома корзинку с трехмесячной бледненькой девочкой — это была ты, — голос мужчины был печален и грустен, — в корзинке было письмо, но ничего о девочке в нем не было написано. Только то, что она потеряла родителей и о ней некому заботиться. Что ж, мы решили оставить тебя у нас дома, вырастить как свою дочь. Мы назвали тебя Гермиона, как хотели назвать нашу доченьку… Но…ты так и не заменила нам ЕЕ… В тебе всегда было что-то неправильно, что-то не так. Ты всегда была особенной. Вокруг тебя всегда происходили необычайные вещи. Мы боялись этого, ровно, как и все вокруг. Но, в твой восьмой День рождения нам пришло письмо. В письме говорилось о том, что ты — волшебница из какого-то там древнего рода, и то, что происходит вокруг тебя — это волшебство. Не поверить было невозможно. Мы решили просто принять.       В тот день, тем самым вечером, впервые любимая книга была забыта в кресле у камина, что горел сегодня отчего-то ярче обычного. Снизу доносились громкие крики — чета Грейнджеров за всю совместную жизнь ссорилась впервые. А маленькая, действительно крошечная в свете обманчиво-теплого камина девочка роняла до глупости обидные слезы на голубой хлопок подушки, и тоже — впервые.       С тех пор у Гермионы началась новая жизнь. С тех пор она жила лишь мечтами о волшебстве и о том, какой великой волшебницей она будет, когда выучится. Девочка непременно желала достичь величия, она яростно желала превзойти всех и стать лучшей во всем. Она хотела чтобы, как и в школе, все завидовали ей и боялись ее.       И вот, наконец, настал день поездки в Хогвартс.       Гермиона вошла на станцию ровно за пять минут до отбытия поезда. Она всегда была пунктуальной и приходила точно к назначенному времени: ни раньше, ни позже. А еще она не любила вечно опаздывающих людей, они вызывали у девочки лишь неприязнь и отвращение.       Спустя некоторое время, уже отчаявшись найти свободное купе в этом переполненном людьми поезде, Гермиона зашла в первую попавшуюся дверь.       Так девочка познакомилась с Невиллом Лонгботтомом.       Сейчас, вспоминая этот момент, она не могла поверить, что из того застенчивого пухленького мальчика с жабой вырос вполне уверенный в себе и своих силах парень, что сражался с ней плечом к плечу до последнего вздоха и, которого она, наверное, любила…       А потом была довольно скучная поездка и встреча с ее будущими лучшими друзьями: Роном Уизли и Гарри Поттером.       И вот он — Хогвартс! Величественный во всем своем праздничном великолепии замок, полный скрытых тайн и загадок. Гермиона намеревалась разгадать их все. Впервые войдя под своды этого невероятно волшебного замка, девочка поняла, вот он — ее настоящий дом.       С выбором факультета все оказалось намного легче, чем Гермиона предполагала. Слизерин отпадал сразу. Вряд ли ее — магглорожденную, примут в этом гадюшнике, а жаль… На Рейвенкло она бы вряд ли показала себя, как самая умная, все же, на факультете воронов учились люди более умные, чем Гермиона… На Хафлпаффе, по ее мнению, учились лишь посредственные люди, а к таким девочка себя никогда не относила. Оставался Гриффиндор… Мда… Могло быть и лучше… Хотя, по сравнению с другими этот — более оптимальный вариант. Так что, Гермиона упорно решила уговаривать шляпу отправить ее на алознаменный факультет. Но, все же, что-то необъяснимое все время убеждало ее поменять решение в пользу змеек, предпочесть рубинам изумруды. Что-то все время тянуло к столу с изумрудными флагами.…       Гермиона просто не могла объяснить этого, не то, чтобы прекратить.       И вот началась учеба. Она, что неудивительно, давалась новоприбывшей Гриффиндорке весьма и весьма легко. Но все же, ей отчаянно желалось большего, ей хотелось обратить на себя внимание других, добиться от них если не страха, то уважения и, в некотором роде, зависти. Но все ее попытки были безнадежны и все, чего она добивалась, были насмешки и оскорбления со стороны учеников как Гриффиндора, так и Слизерина. Это очень раздражало и расстраивало девочку.       Годы учебы в Хогвартсе летели с огромной скоростью. Были взлеты и падения, были невероятные приключения и, что самое главное для Гермионы: у нее появились настоящие друзья. А еще все эти годы Гермиона пыталась отыскать хоть какую-то информацию о себе, узнать, к какому волшебному роду принадлежит. Все оказывалось бесполезным, и даже проверка крови в Гринготтсе, на которую она потратила Мерлинову уйму денег, не дала ровным счетом ничего.       Со временем дружбы с Роном и Гарри Гриффиндорка как-то сама-собой забыла о своих начальных стремлениях. Главной задачей в ее жизни стало помочь друзьям спасти волшебный мир.       Были, конечно же, и неприятные моменты. Такие как Драко Малфой. Но, что странно, девушка никогда не испытывала особой ненависти к блондину, и даже, во многом соглашалась с ним, о чем, конечно же, никогда не говорила друзьям. Вообще, этот парень во многом был похож на нее. Гермиона часто замечала, что иногда она говорила в такой же манере, как и Слизеринец: специально растягивая слова, будто разговор ее совершенно не интересовал; иногда она замечала, что часто смотрит на людей, окружавших ее тем же взглядом, что бывает и у Драко: безразлично и холодно, будто свысока; даже походки у них были одинаковы: они оба всегда ходили с прямой спиной и вздернутым вверх подбородком, а шаги легкие, тихие, словно крадущиеся. Это сходство всегда пугало Гермиону.       Но лишь одно событие позволило ей снова, спустя столько лет, вспомнить о масках — своих, скрывающих душу и эмоции, щитах. И это событие — битва за Хогвартс.       Еще с утра Гермиона почувствовала — Сегодняшний день все решит. И сейчас, сражаясь не на жизнь, а на смерть, среди трупов, погибших в бою людей, она, как никогда понимала это. Только за эту битву, девушка насмотрелась на смерть предостаточно. Ей казалось, что она просто не выдержит, не вынесет, если кто-то еще из Ордена погибнет. Но она не сдавалась, она просто не могла сдаться сейчас, когда на кону жизнь всего магического сообщества…       Вдруг вдали послышался отчаянный девичий крик, но тогда Гриффиндорке показалось, что кричали прямо у нее под ухом, и торжествующий холодный смех…       Тогда Гермиона надела свою первую маску.       Она узнала этот крик и этот смех… Кричала Джинни, но, чтобы девушка ТАК кричала, ведьма слышала впервые… А смех, этот смех шатенка не пожелает услышать никому… Этим смехом сопровождались многие зверские убийства и пытки… Это смеялся ОН…       Гриффиндорке отчаянно захотелось закричать тоже, ей хотелось опустить палочку и впустить в себя сотню вражеских заклинаний, только, чтобы не было так больно, ведь она знала, что заставило рыжую закричать, а Волдеморта засмеяться.       Она была права, к сожалению.       Вторая маска была надета, когда, отвлекшись на крик сестры, Фред Уизли пропустил Сектусемпру от одного из Лестрейнджей.       Третья и четвертая были использованы, когда Луна и Лаванда, сражавшиеся с Сивым, не сумели сдержать его натиска.       Пятая пошла в ход, когда Тонкс упала, убитая Беллатрисой Лейстрейндж.       Маска номер шесть наделась тогда, когда Ремус Люпин свалился мешком, приняв на себя зеленый луч из палочки Люциуса Малфоя.       Гермионе становилось все труднее и труднее дышать под щитом хладнокровных масок. Она сражалась все отчаяннее и отчаяннее, пытаясь хоть как-то сдерживать себя от смертоубийства, своего собственного или противника, все равно. Жгучие слезы так и норовили покатиться по щекам девушки.       Все потуги шатенки над сохранением разума полетели к чертям, когда она увидела его. Серебряный кинжал стремительно летел к, не замечающему оружия, Невиллу.       — Нев, сзади! — все, что успела крикнуть Гермиона, прежде чем парень обернулся к ней, и его сердце пронзила холодная сталь клинка. А глаза его переполняла обеспокоенность и страх, но не за себя, а за Гермиону. Его прекрасные голубые глаза, которыми он больше не сможет нежно посмотреть на нее… И такое прекрасное, любимое лицо, теперь застывшее навсегда.        Гермиона помнила кровь на своих руках. Слишком, слишком много крови… И помнила хрусталь вместо живого огня в глазах Гриффиндорца. Ее руки, кажется дрожали, пока она перебирала вмиг одревеневшими пальцами короткие каштановые волосы. В этот момент внутри девушки что-то оборвалось. Что-то, что не давало ей выйти из себя, что не давало сойти с ума, внезапно исчезло. Глаза застилала ярко-красная пелена ярости и ненависти, в голову пробрался легкий дымок сумасшествия, разгоняя все мысли кроме одной. Жажда мести переполняла всю ее сущность, заставляя подняться с колен и утереть такие ненужные сейчас слезы.       Гриффиндорка уже не понимала, что делает, когда она одним заклинанием покончила с жизнью Пожирателя, который осмелился подбежать к ней со спины. Оказывается, это невероятно легко — два слова, зеленый луч и все. Гермиона, слава Мерлину, заметила обладателя серебряного кинжала, который сейчас спешно покидал место сражения, лишь белые волосы мелькали впереди. Она собиралась отомстить.       Люциус Малфой уже почти добрался до Запретного леса, видимо пытаясь скрыться, но, конечно, ему это не удалось. Путь ему преградило «внезапно» упавшее дерево. Быстро обернувшись, блондин встретился взглядом с яростно горящими карими глазами, выделяющимися на бледном хладнокровном лице молодой девушки. Колдун, кровожадно ухмыльнувшись, смерил девушку брезгливо-ненавистным взором и выхватил свою палочку.       Началась схватка.       Нахлынувшая на девушку волна сумасшествия никак не хотела уходить. Гермиона вновь перешагнула грань здравого смысла, добираясь поступью до самого горизонта, где скрывалось само безумие. Она не брезговала режущими проклятиями, и ее больше не пугала кровь, нет. Она наслаждалась ее видом, испивала свою власть над жизнью этого человека, словно сладкий нектар. С ее палочки бешеным потоком срывались разноцветные лучи от ярко-красных и даже до изумрудно-зеленых. Потому что сейчас это было отнюдь не важно.       Любой человек испугался бы, увидев Гермиону сейчас, и Люциус не был исключением. Он боялся, по-настоящему боялся этой беспощадной фурии, сохраняющей ледяное выражение лица.       И вот, наконец, палочка колдуна выскочила из его руки и улетела куда-то далеко. Сам же мужчина упал к ногам девушки, сраженный красным лучом заклятия разоружения. Он со страхом смотрел в лицо возвышающейся над ним ведьмы. Его некогда шикарные платиновые волосы слиплись от пота и крови, свисая жалкими лохмами. Его мантия была изорвана в клочья, а сам он тяжело дышал и утирал с лица пот, все больше пачкая лицо отвратной грязью. Гермиона сейчас не ощущала ничего кроме удовлетворения. Она упивалась своей властью над этим жалким никчемным волшебником, что посмел отнять у нее самое дорогое. Сейчас Гриффиндорка вспоминала все плохое, что этот человек сделал. Она вспомнила, как он чуть не убил Гарри в конце второго курса. Как именно он серьезно покалечил саму Гермиону в Отделе Тайн, так, что у нее до сих пор остались шрамы, как напоминание о произошедшем. Как он пытал Рона в Малфой-меноре. И, конечно же, девушка не забыла, что именно он убил Ремуса и Невилла. Сердце ведьмы все больше и больше переполнялось ненавистью и яростью, что лилась через край алым вином.       Рассветное солнце поднималось над полем битвы. О прошедшем сегодня бою напоминали лишь бесконечные раненые и мертвые люди. Хмурый ветер облачился сегодня в серый балахон и протяжно завывал где-то на границе горизонта, с печалью встречая рассвет. Начиналось новое, совершенно не радостное утро.       Недалеко от Хогвартса, на краю Запретного леса стояла фигурка хрупкой девушки, грозно возвышающаяся над лежащим у ее ног мужчиной. Восходящее солнце осветило и ее, придавая отчего-то прямым волосам девушки более холодный оттенок и делая их на порядок светлее, так, что они казались практически белыми. Направленная на волшебника темная палочка даже не дрогнула, когда ведьма произнесла два слова. Ее голос был полон ледяного холода и вселенского презрения.       Но вдруг на лице мужчины промелькнуло смутное узнавание, и страх поглотил его еще больше. Но зеленый луч, отразившись блеском в глазах Гермионы, стер все выражения с лица Люциуса. Ярость девушки внезапно ушла, превратившись в пустоту. Сознание ее померкло, уступив место темноте.

***

      Гермиона вздрогнула, возвращаясь к реальности. Голова переполнялась мыслями и вопросами, на которые она уже не могла дать ответ. Палочка, которую девушка уже не помнила когда достала, вдруг выскользнула из ослабевшей руки и упала, звонко ударившись о каменный пол.       В кабинете директора внезапно стало как-то подозрительно тихо.       Дубовая дверь, тихонько скрипнув, приоткрылась, являя Гермионе взъерошенную физиономию Рона Уизли.       — Ах ты, сучка, — яростно проговорил Уизли, доставая палочку. Гермиона никогда не слышала подобного голоса у Рона. — И много же ты слышала?       Гермиона, пошатнувшись, ступила на заднюю ступеньку и, недолго думая, бросилась вниз по винтовой лестнице, по дороге успев забрать свою палочку. В ее голове билась всего одна мысль, до больного примитивная и вместе с тем человечная: «Бежать».       Вскоре от быстрого бега Гермиона начала задыхаться, дышать становилось все труднее, бег замедлялся, а сзади слышались голоса троих Уизли и топот их ног. Казалось, вот-вот они догонят девушку. Гриффиндорка даже не хотела думать о том, что будет, если ее поймают.       Вдруг плечо Гермионы резануло острой жгучей болью. Она изо всех сил постаралась не вскрикнуть, когда почувствовала что-то теплое, стекающее по рукаву ее мантии. А сзади послышался торжествующий визг Джинни. Справа и слева от девушки начали сыпаться заклинания, слава Мерлину, они не достигали цели, ударяясь о каменные стены замка.       Наконец, девушке удалось выбежать за огромные двери Хогвартса. Но ей пришлось тут же остановиться. Вокруг школы плотным кольцом парили дементоры. Их было настолько много, что казалось, на дворе ночь, хотя было примерно одиннадцать часов утра. А сзади к ведьме все приближались и приближались рыжие, не давая ей путей для отступления.       — Гермиона! Давай поговорим, пожалуйста! Ты нужна нам, не уходи! — это кричал Билл, как всегда, самый спокойный и степенный из Уизли.       Гермиона не верила ни единому его звуку, ни единой интонации. Слишком много фальши она чувствовала во всем этом теперь. Девушка знала, что ей некуда деться. Она в любом случае умрет. Но, все же лучше умереть от дементоров и оставить Дамблдора ни с чем, чем забыть все, что она сегодня услышала и снова быть послушной марионеткой в руках директора.       Сопровождаемая такими мыслями, девушка смело пошла по направлению к скоплению темных существ.       Она не чувствовала абсолютно ничего — ни радости, ни грусти, только холодная решимость. Но все же, умирать ей отчаянно не хотелось, не сейчас, когда она могла многое изменить. В общем-то, не особо надеясь на результат, Гермиона подняла палочку из виноградной лозы и произнесла:       — Экспекто Патронум!       Только вместо радостных воспоминаний она вложила в эти слова всю свою печаль, всю свою ненависть и ярость, что смогла найти в своей израненной душе. Сейчас самые отдаленные, противоречивые и постыдные страхи вырвались наружу из самой подкорки мозга, самых отдаленных уголков сердца. И вот из палочки Гриффиндорки в небо взвилась выдра, но теперь она была не серебряной, как всегда, а ярко-красной, словно кровь, что ощущала она на своих руках. Выдра проскользила по небу, будто облако из огня, раскрывая тяжелые шторы тьмы.       Черное кольцо быстро исчезло, дементоры побоялись связываться с алым зверьком. А Гермиона продолжила свой «забег». Она не знала, что ей делать куда идти и, достигнув Хогсмида, она вдруг резко остановилась в нерешительности. Шатенка уже слышала за своей спиной тяжелое дыхание Уизли и, не зная, что делает, она крутанулась и аппарировала в неизвестном ей самой направлении, просто полагаясь на чутье.       Первое, что увидела Гермиона, аппарировав, было трехэтажным каменным особняком, окруженным воротами. Девушка никогда раньше не видела подобного строения. Она не знала, куда именно попала, но чувствовала: она там, где и должна быть. Ведьма попыталась подняться с земли, на которую упала при аппарации, от этого плечо снова пронзила резкая рвущая боль. Тихо застонав и схватившись правой рукой за плечо, девушка все-таки поднялась и поковыляла к резным железным воротам. Подойдя, наконец, к ним, Гермиона перемазанной кровью правой рукой толкнула ворота, отчего те тихо звякнув, приоткрылись. И беловолосая девушка решительно шагнула на вымощенную булыжником тропинку.

***

      Нарциссе Малфой было неспокойно. С вечера вчерашнего дня прошло уже много времени, но от Люциуса все не было известий.       Уже тогда, когда там, в лесу, она почувствовала, что этот невероятный мальчик — Гарри Поттер жив, Нарцисса поняла — надо брать сына и непутевого мужа и бежать. Бежать так далеко, чтобы их не нашел никто: ни Поттер, ни Волдеморт. Решение не пришло внезапно, женщина уже давно подумывала о таком, все же ей была куда важнее семья, а не власть.       Но там, у самых замковых ворот, что-то случилось, что-то остановило Люциуса, не давая ему пройти. Никто из Малфоев так и не понял, что это было. Но было ясно одно — это очень плохой знак. Им с Драко удалось сбежать, но старший Малфой остался в Хогвартсе. И сейчас, находившуюся в их защищенном кровной магией поместье во Франции Нарциссу сжигало изнутри плохое предчувствие.       Вдруг женщина почувствовала, как что-то зовет ее, что что-то тянет ее к выходу из особняка, стягивая жесткими веревками горло, врезаясь тысячами игл в кожу.       Это могло означать только одно.       Но ведь этого не могло произойти?       Ведь столько лет прошло…       Или…могло?       Волшебница вскочила с кресла, на котором сидела и стремительно, чуть ли не переходя на бег, зашагала в сторону главного входа в поместье. Краем слуха она улавливала такие же стремительные шаги за своей спиной. Драко тоже почувствовал зов.       Она первая вышла к главной зале, служившей для приема гостей.       Там, у дверей стояла молодая Нарцисса Блэк.       Белые волосы незнакомой девушки плавно спускались на плечи, обрамляя бледное, бескровное лицо, делая его более худым и аристократичным. Такие же бескровные, чуть вздернутые вверх покусанные губы были сжаты, по ним мелкими алыми капельками сочилась кровь. А из-под полуопущенных длинных ресниц на нее с вызовом глядели серые с чуть золотистым отблеском глаза.       Надежды Нарциссы оправдались.       Домой вернулась наследница рода Малфой.

***

      Гермиона не знала, сколько еще выдержит. Она еле стояла на ногах еще после своего внезапного обморока на фоне большой затраты энергии. А забег с препятствиями по Хогвартсу и ранение нисколько не прибавляли ей сил. Девушка была уверена, что она еще до сих пор держится только благодаря шоку и адреналину, бурлящему в крови. Сейчас главной задачей для нее стало добраться до дверей особняка, где Гермиона была уверенна, она будет в безопасности.       Дойдя, наконец, до больших резных дверей, девушка из последних сил толкнула их и вошла в просторную, но мрачную залу с огромной свисающей с потолка кованой люстрой и мраморной лестницей с которой, судя по звукам, стремительно спускались два человека. Волшебница почувствовала, как постепенно ее уносит в царство Морфея, как перед глазами снова все темнеет, грань между реальностью и снами стирается…       Ведьма не знала, в реальности она или уже во сне, когда услышала тихий, полный надежды и страха возглас «Катерина!» и увидела вихрь белых волос, закрывающий разум…

***

      Сейчас, спустя почти три месяца, вспоминая этот день, Катерина улыбалась, как-то грустно, но улыбалась.       Идя по мрачным коридорам Французского поместья Малфой на завтрак с матерью и братом, она размышляла о прошлом и будущем.       Что ей делать теперь, когда она, наконец, воссоединилась с семьей?       Ведьма не знала.       Но она точно знала, что пройдет несколько лет, власть Волдеморта над Англией ослабнет и тогда они с Драко нанесут сокрушительный удар по нему.       Катерина так же знала, что все ее разногласия с Драко постепенно уйдут.       Она знала, что наступит день и пророчество, произнесенное некогда Кассандрой Трелони, исполнится.       Знала, что однажды снова ступит под своды Хогвартса, но теперь она войдет туда только вместе с братом, неся за собой хаос и разруху.       Катерина знала, что тогда все ее враги, все те, кто предал ее, будут в агонии корчиться на каменном полу, умаляя о пощаде…       Не будь она Катерина Эделла Малфой.