В трущобах Бруклина все спокойно

— Ты не стоишь моего терпения, что бы ты там себе ни думал, — Стив устал, вымотался и задолбался. Баки, требующий внимания, как пиявка прицепившийся к тому, кто умеет ценить и видеть, за недолгие недели их знакомства успел иссушить его, как губку. — Просто не стоишь. — Стою. — И в этом весь Барнс. Самоуверенный до одури и не понимающий, что когда-нибудь появится человек, который откажется играть в его игры. Не умеющий понять, что этот человек уже появился. — Я художник и ценю красоту, — собственно, поэтому они подружились: Стив, искавший лицо, которое хочется запомнить, и Барнс, его носящий, — но преклонение, которое ты хочешь. Бак, ты как чертова Галатея, но ты не оживаешь. А я… я просто устал. Камень это всегда камень, как бы живо он ни выглядел. Ищи того, кто любит равнодушные статуи, я хочу человека. Когда Барнс возвращается с войны: однорукий, дерганый, выцветший, от прежнего Баки в нем — лишь стрелки морщин вокруг глаз и острые углы скул. Стив пускает его в дом, и Джеймс словно обретает цвета, перенимая их у окружающего его пространства. Как полотно, впитывающее краски. Теплые, насыщенные, живые цвета. И от камня в этом человеке, кроме твердого рукопожатия, Роджерс больше не обнаруживает ничего.