Бенгальские огни

      Мейбл давно заметила, что Пасифика и Диппер жить не могут без извечных споров и мимолетных скандалов. Оба упрямы и горды, не в состоянии принять чужую точку зрения и признать поражение. И после любой битвы, неважно, успешной или нет, с поля они уходят только с высоко поднятой головой.       Но, что удивительно, в отношении друг друга они поначалу с трудом, а позже — с некоторым облегчением и даже скрытым ликованием, научились изменять своим принципам, выдавливать из себя «Прости, я был неправ» или «Извини, я виновата» и примирительно обниматься, к чему Мейбл никак не могла привыкнуть.       Они спорили по любой мелочи, иногда даже попусту. Чаще всего из-за того, что понимали друг друга неправильно или начинали утро не с той ноги. Они неосознанно избавлялись от собранного за день негатива, выбрасывая его с потоками претензий и монологами о том, что их раздражает.       «Побрейся».       «Ты царапаешься».       «Тебе не идет эта рубашка».       «Хватит быть такой надменной».       «Ты знаком с ней? Почему ты так поздно вернулся?»       «Я работаю, Пасифика. Если не хочешь помогать, то не отвлекай, пожалуйста». Безобидное непонимание редко когда перерастало в пылкие разборки и переход на личности. Они в корне пресекались, ведь для обоих сторон такой поворот событий не был желателен.       Они просто дышали своими повседневными стычками, пестрыми, шипящими и мгновенными, как бенгальские огни, что вспыхивали ярко, игристо, полыхали влекущим светом, рассыпая блестящие искры, и тотчас затухали, оставляя после мимолетного магического представления лишь серую дымку и запах гари. Жили ими в своем замкнутом, холодном мирке, не позволяя огонькам перепрыгнуть его границу.       Мейбл могла зайти в комнату, где ее брат и близкая подруга вновь пререкаются из-за какого-то пустяка самым бесстрастным и спокойным тоном, занятые каждый своим делом, а через минут десять найти их обоих на крыше «Лавки Чудес»: голова Диппера покоится на коленях у Нортвест, раскрытый дневник лежит на его груди, а Пасифика зарывается пальцами в его кудрявые, запутанные волосы. Они молчат, понимают без слов и ловят в глазах друг друга полыхающее пламя заката. Мейбл не может не любоваться ими в такие минуты и с горечью осознавать (как бы она не отгоняла от себя подобные мысли), что до сих пор ей неведомо то желанное и необыкновенное чувство, что сжимало в своих крепких горячих объятиях самых дорогих ей людей.       Вообще, на теоретическом уровне эти оба при любых обстоятельствах не могли находиться в отношениях выше дружеских. И необъятный опыт свахи-Мейбл не раз получал подтверждение факта, что два минуса в сумме никогда не дают плюс. Но в каком же замешательстве она была, обнаружив его опровержение прямо перед своими глазами.       Их отношения редко показывались на людях и вовсе не имели публичный характер, в них почти не было романтики, нежностей и подарков, не было ни праздников в честь годовщины первого поцелуя, первой встречи и первого похода в кино, ни ласковых словечек и имен, ни смущения, неловких прикосновений и мягких взглядов.       Они никогда открыто не признавались в любви. Только скрытые от чужих глаз, позволяли себе проявлять свои чувства: обнимались в темноте, целовались в глуши леса, гуляли под светом ночи.       «Диппер и Пасифика только и делают, что ссорятся», — говорят слепые горожане. И никому даже в голову не может прийти, насколько крепко эти двое связаны друг с другом. А эти мелкие споры, казалось, являются неотъемлемой, не менее яркой и значимой частью их отношений. Возможно, в некоторой степени это еще один фактор, связывающий их в одно единое целое.       Для Мейбл каждая их стычка — горение бенгальского огня. Она смотрит и не может налюбоваться на то, в какой непередаваемой гармонии, с каким своеобразием и чудом пылает огонь, как красочно зажигаются искры в тишине, наполняя ее певучим шипением, как в кромешной мгле они блестят и трепещут, порхают, словно ослепительные, красочные бабочки.       Она даже не пытается их разнять или угомонить — все пройдет само собой, загаснет, потухнет. Диппер и Пасифика, прячась от всех, помирятся, и все встанет на свои прежние места, погрузится во тьму, где они будут греться в объятиях друг друга и перешептываться в надежде, что их сокровенные чувства не увидят, не услышат, не поймут.