Сделаю это яркой весной

15 января.

      Пятнадцатое января, зима, холод и учеба. Я шел по одной из скромных аллеек домой. Я шел и не понимал, зачем я вообще живу. Живой. Почему я выжил при родах. Почему именно мне досталась такая участь в виде многочисленных препятствий в жизни. Я шел и не понимал, почему мне пришлось перенести все эти тяготы и невзгоды. Я, черт возьми, подросток, я хочу счастливого.… Хотел счастливого детства, как и у всех этих чертовых детей, которых я сейчас ненавижу. Тупые крикливые создания, на которых убивается половина жизни омеги-спермоприемника.       В общем-то, я подросток и мне семнадцать лет. У меня есть все основания ненавидеть эту жизнь. У меня есть папа и отчим, которого я ненавижу. Да, мне плевать, что ненависть слишком сильное чувство. Ненавижу. У меня есть крыша над головой, еда и интернет. Даже отдельная комната. И я это все ненавижу, потому что каждый раз меня упрекают тем, что у меня это есть и что я живу в достатке. Интересно, а эти людей, именуемых моими родителями, вообще волнует, что достаток в этой жизни – не все? Что у их ребенка может быть не в порядке с головой и с этим НАДО помочь ему справиться, а не списывать это на гормоны? Особенно после того, что произошло. Хотя, я сам виноват. Я ничего им не сказал. Ни слова. Они бы.… Не оценили. Не помогли. Они бы отправили меня в психбольницу какую-то и все, пропал паренек. А еще у меня есть мозг, с помощью которого я пришел к выводу, что мне надо дать время этой жизни так, как его дают фильму. Ну, знаете, когда ты смотришь какой-то фильм, и он кажется крайне нудным, и в мыслях ты произносишь примерно «Пять минут даю этому фильму и все. Не понравится – не буду дальше смотреть. Лучше не станет – к черту, скачаю что-нибудь новенькое».       Только я новенькое не скачаю. Я просто сдохну и все, нет меня. Да, я, может быть, избалованный, эгоистичный и глупый, обозленный подросток, не понимающий истинных истин, но я уже достаточно натерпелся, и я ставлю этой жизни условие. Если до двадцатого марта моя жизнь не наладится, мои мысли не изменятся, то я, обещаю, сброшусь с крыши моей горячо любимой многоэтажки, на которой я провожу столько времени. Я порежу вены стеклом из-под дешевой водки. Я пропалю себе шею окурками сигарет. Я накидаюсь фенозепамом и триганом. Я сойду с ума, и я уверен, что всем будет совершенно насрать. Я абсолютно нелогичен, наверное, но мне так проще жить. Давно ли я стал избирать легкие пути? Ах да.… В марте, двадцатого марта того года.       Что-то я отклонился от темы. Этот дневник пусть станет конечным отсчетом моего существования как такового, потому что я на 99% уверен, что никто и ничто не заставил меня полюбить эту чертову жизнь. Ничего в этом мире больше не заставит дрогнуть мое сердце, сжаться, не заставит покраснеть. Я в этом уверен, черт возьми! И мне плевать, даже если все вокруг меня осудят, из-за религии не похоронят на кладбище или напишут в причине смерти «Шизофрения» или, например, обычный «Юношеский максимализм», что, собственно, вообще причиной смерти быть не может. Может быть, это посчитают смертью по неаккуратности? Ха, да когда они найдут мои записи, они ужаснутся. И может быть тогда власти города забьют тревогу, закроют все крыши города, а по городу объявят комендантский час для несовершеннолетних. И все из-за меня ублюдка, который ненавидит весь этот чертов мир. Смешно, да? Вот и мне не смешно.       Немного о себе, чтобы власти уж точно удостоверились, что дневник писал будущий самоубийца. Меня зовут Артем, мне семнадцать лет. Мой рост составляет около 170 сантиметров. У меня черные, окрашенные волосы и светлая-светлая кожа. На моих руках видны вены. И на ногах. Они видны везде, я будто прозрачный. У меня невзрачные серо-зеленые глаза и тонкие губы. Прямоугольное лицо. Я люблю толстовки и кеды. И джинсы. У меня довольно крепкое телосложение, и иногда меня принимают за гамму. Я омега. Я не девственник. У меня нет друзей, и единственный контакт в моем телефоне (дешевенький кирпичик нокиа) это номер моей учительницы. Точнее, воспитательницы с садика. Она частый гость в моей школе, и хоть я не знаю, что она там делает, мы частенько общаемся. Она относится ко мне по-доброму и часто приносит зеленые яблоки, кислые, едва сладкие, которые я просто обожаю, но, естественно, яблоки не станут причиной того, чтобы я остался на этой грешной земле (в бога я, к слову, не верю, все это чушь полнейшая), а тем более такой причиной не станет воспитательница.       Я учусь в математическом лицее в Западном районе города, в 11-ом выпуском классе под буквой Г. Иронично, да? Я езжу на учебу на 17-ом автобусе и просыпаюсь ровно в 6:30. И стараюсь возвращаться позднее. Эй, господа полицейские, вы спросите у соседки, я возвращаюсь в районе девяти. А если позднее – то вы точно услышите от соседки, что дома стоит крик, мужская брань, отборный мат и подобное. Ну-с.… Для пущей уверенности, что эти записи мои предлагаю сравнить этот почерк с почерком в моих тетрадях, а еще спросить у завуча – в шестом классе я состоял на учете из-за крупной драки, вследствие которой было разбито два окна.       Думаю, для начала этой информацией господам полицаям хватит. А мне пока пора, я пошел к папе. Кажется, его снова ударил отчим.       Желтый, совсем неяркий свет, исходящий от настольной слабенькой лампы, в мгновение потух, после чего послышался звук падающих ручек и отодвигающегося стула. Юноша небрежно отложил ручку, закрыл книгу с пустыми листами, которую избрал для своего дневника, спрятал в глубину тумбочки под столом, откинул темные волосы и со вздохом направился вон из привычной темноты своей маленькой комнатки.       - Иду я, иду! – громко и отнюдь неласково отозвался он, кривясь и с явным нежеланием заявляясь на кухню. – Что вам опять от меня надо?       - Заткнись, неблагодарный щенок! – шипя, выплюнул высокий, крепкий мужчина с густой бородкой (будто у козла) и лысой макушкой. – Не видишь, я тут разбираюсь?! Хуле ты приперся?!       - Вы меня сами звали! Пап! – его взгляд упал на сидящего на полу довольно хрупкого, измученного омегу со скверным характером. Из его носа текла кровь, а под глазом красовался темный-темный синяк. Губа разбита... И, кажется, это уже пожизненно, не заживает вообще. Настолько отчим старается. – Что ты опять сделал? Зачем ты злишь этого барана?!       - Заткнись, я кому сказал! – злобно выкрикнул мужчина, хватаясь за первый попавшийся нож и надвигаясь на безрассудного подростка, который с явным отвращением в глазах смотрел на него. – Тебе мало в прошлый раз было, да?! А ребра, малыш, так быстро не срастаются!       По коже Артема пробежались неприятные мурашки, и он невольно отступил назад, растерянно глядя на своего папу, который вытирал кровь из носа и даже не смотрел на своего сына.       - Я знаю, что не срастаются. Это кости, и я совсем не дурак, – шикнул омега, чувствуя, что становится… Страшно? - в отличие от тебя.       - Блять… - Отчим нервно усмехнулся и, будто бы осознав, что за убийство его посадят, выпустил из рук нож, толкая пасынка в плечо, а затем снова, только сильнее. – Что же ты не можешь, молча сидеть в своей ебаной комнате, а, обоссаныш?       - Потому что моего папу избивают, блять! Он зовет меня, не слышишь?! – Со злобой ответил Артем, кидая взгляд на поднявшегося омегу и поджимая губы.       - Успокойтесь оба, все хорошо, Тем, мы слегка повздорили, – как бы успокаивая, произнес Филипп, заправляя за ухо прядь волос. – Иди в свою комнату. Я сам разберусь.       - Да пошли вы нахер! – громко выкрикнул юноша и на всякий случай отошел назад. - Сначала зовешь помочь, боишься, а потом «слегка повздорили»! Хер я приду в следующий раз! Пусть хоть убьет тебя!       Отчим рассмеялся, облокачиваясь на косяк и наблюдая, как омега уходит в свою комнату, громко хлопает дверью и подпирает ту стулом. Закрывать дверь на ключ ему почему-то было запрещено.       Так проходил каждый день Артема, и именно поэтому он был растерян и действительно не понимал, что ему делать. Кого любить, кого ненавидеть, а главное – кого благодарить за такую сладкую жизнь. Он жил в этой горькой реалии, терпел ее и вкушал все те отвратительные плоды изо дня в день, постоянно думая, думая, думая.… И все еще не понимая совершенно ничего. Когда его жизнь, жизнь обычного ребенка, успела скатиться в такое дно? Когда в его доме появился этот мужик? Когда папа подставился ему? Когда уютная однокомнатная квартирка сменилась трехкомнатной, пустой и противной квартирой, в которой банальное нахождение было неприятно? Когда любящий отец и папа исчезли? Когда всем стало все равно? Когда.… Все это случилось?       А главное, станет ли лучше? Хотя бы когда-нибудь. Хотя бы на мгновение. На секунду.