Вильхельмиада. Часть четвертая. Творец счастья.

По утрам в доме было как обычно тихо, и лишь с кухни изредка доносился какой-то стук. Там, изящно закинув ногу на ногу и развернув настоящую трассу с препятствиями на кухонном столе, Михаэль катал по нему свои машинки. Ловко управляя сразу двумя, он огибал крутые повороты из солонок, вилок и салфетниц, только лишь затем, чтобы в какой-то момент столкнуть их лоб в лоб. И как только это происходило, взгляд мальчишки вспыхивал весельем, и он начинал смеяться. И чем грандиознее были эти столкновения, тем сильнее был его восторг. Например, как сейчас; столкнув машинки вместе, он запустил целую цепную реакцию, которая один за другим рушила импровизированные дома и погребала под собой переходящие улицы маленьких солдатиков из пластика. Видя все это, мальчишка приходил в неописуемый восторг и смеясь, хлопал в ладоши. За этой игрой он часто забывал о стынущем на столе завтраке и когда это случалось, Мастер заставал его тут. Однако юный Абаддон так ни разу и не удосужился объяснить брюнету смысл своей игры. Вместо этого он обычно заслонял стол спиной, скрывая от его глаз руины импровизированного города и загадочно молчал до тех пор, пока Мастер окончательно не утрачивал к его игре всякий интерес. Однако в это утро все произошло иначе. Завидев Вильхельма в дверях, мальчишка не только не стал заслонять от него свой апокалипсис, но и одарив застенчивой улыбкой, даже слегка отстранился от стола, разрешая разглядеть ему свои причудливые сооружения из кухонной утвари. — Доброе утро Мастер, - улыбнулся он, вставая со своей табуретки и приветливо посмотрел в глаза мужчины. — Я уже приготовил завтрак. — Тут вдруг он слегка покраснел и застенчиво опустил взгляд в пол, отворачивая от Вильхельма плечи. — Вы сегодня так долго спали... Но он не должен был остыть, — пробормотал мальчишка и смущенно замолчал, пряча улыбку. Притаившись в дверях, Вильхельм с легкой улыбкой на тонких губах наблюдал за игрищами своего мальчика. Он изредка покупал Михаэлю игрушки, но не слишком часто - ему не хотелось избаловать мальчишку. — Во что-то похожее я играл в детстве. — Он умолчал про Лео и игры в подвале, чтобы не вызывать лишних расспросов. — Доброе, Михаэль. Что у нас на завтрак? — Он подошел к мальчику и привычным жестом погладил длинные волосы своей любимой игрушки. Внезапно, он схватил мальчика поперек талии, повалив его животом на край стола, ставя коленями на табурет, и прижал к столешнице грудью, так, что златые кудри растрепались, касаясь руин игрушечного города. — Страшно? — Вильхельм провел рукой по спине и заду мальчишки, легонько шлепнув по нему. Словно саваном, его разметавшиеся волосы накрыли собою часть изувеченных улиц города и почти скрыли его лицо. Прислонённый щекой к столешнице, Михаэль затаил дыхание и поначалу испуганно смотрел на своего хозяина. Однако, поняв, что ему ничего не угрожает, мальчик лишь смущенно и заинтересованно улыбнулся в ответ на вопрос брюнета. — Сегодня я приготовил тосты с яйцом, салат и кофе, — спустя непродолжительное молчание, ответил он, и взгляд его вопросительно скользнул по лицу Вильхельма. — Умница. — Шлепнул мальчишку по заднице сильнее, улыбаясь. — Нравится? Прозвенел третий и четвертый шлепок. Вильхельм резко стянул с мальчика шорты, проводя пальцами по животу и ниже, к самым интимным местам. Затем шлепнул еще раз. Щеки Михаэля залились краской, но юноша так и не сделал ни одного движения к сопротивлению. Напротив, наблюдая за брюнетом сквозь сеть своих волос, он чувственно содрогался при каждом сильном шлепке и с его губ слетали тихие стоны. Член подростка к тому моменту уже отвердел, и Михаэль начал нетерпеливо елозить на месте. — Да, — с придыханием ответил он и прикусил губу, пряча лицо. — Мастер, что мне сделать, чтобы Вы сделали это со мной снова?.. — выдохнул он, рассеянно окидывая мужчину взглядом подернутым поволокой и чувственно содрогнулся от нового шлепка. — Ты должен пообещать мне, что больше ни с кем не будешь этим заниматься, пока мы вместе. А ведь мы вместе будем вечно, не так ли? — Вильхельм протянул руку между расставленных ножек, и начал поглаживать член мальчишки. — Ты должен попросить, вот и все, — усмехнулся он, входя пальцами в узкое отверстие. — Ни с кем больше, — прерывисто выдохнул он, и на его губах появилась сладострастная улыбка, когда руки брюнета коснулась его члена. — Никогда. — продолжил свою мысль Михаэль и прикрыл глаза. Его дыхание стало более глубоким и частым, в ответ на ласку своего Господина. — Я никого больше не желаю, — снова смотря на Вильхельма, прошептал подросток, и глаза его на миг прояснились. -. Я люблю Вас, — с особым чувством произнес он, одновременно и поясняя и говоря отдельно от всего остального. В следующий миг его плечи нетерпеливо дернулись, и Михаэль, слегка царапнув столешницу ногтями, сжал пальцы. — Хочу чувствовать Вас снова. Пожалуйста, — жарко выдохнул он, скользнув взглядом по губам своего Мастера, сложившимся в усмешке. Но Михаэля нисколько не обидела она, наоборот, он ей залюбовался и слегка улыбнулся Вильхельму. — Смеётесь надо мной?.. — Правильно, Михаэль… Только со мной. Больше ни с кем. Никогда. Он повернул голову мальчика обратно вниз, склоняясь над ним и дыша в затылок. — Шейку свернешь. Аккуратнее. — Он вошел в парнишку сам, наклонившись еще ниже, и поцеловал его горячее плечо. — Что ты чувствуешь, маленькая блондинка? — Вильхельм намотал волосы парня на кулак, наслаждаясь запахом юного дитя. Кожа Михаэля пахла сладко и приятно заботливо выбранным шампунем. Он начал двигаться так, что стол закачался вместе со всеми постройками. Покоряясь желанию своего Господина, Михаэль отвернулся, хоть это и казалось ему отчасти несправедливым. Он хотел видеть лицо Мастера в эти моменты, он хотел наблюдать за каждым изменением в его выражении. Хотел видеть как оно изменяется в приступе экстаза, эйфории, даже гнева, но вместо этого послушно опустил голову вниз. Тело подростка чувственно содрогнулось и Михаэль почувствовал слабость в ногах, когда мужчина взял его. Жарко и сбивчиво дыша, он уткнулся лбом в сложенную на столе руку и слегка улыбнулся, чувствуя запечатленный на своем плече поцелуй. — Что я себе не принадлежу, - выдохнул он, смотря рассеянным взглядом на поверхность стола. — Что я играю с огнем, — прерывисто прошептал он, коротко вздрогнув и судорожно втянув в легкие воздух сквозь приоткрытые губы при новом толчке в своё тело. Краем глаза он видел как его игрушечный город закачался и начал рушиться, погребая под собой своих жителей, и Михаэль улыбнулся - ему снова хотелось смеяться. — Солнышко, никто себе не принадлежит. Никто не получит абсолютной свободы. А ты… Ты можешь выбрать, чем лакомиться, во что играть. Со временем ты будешь получать больше… — шептал темноволосый, накрывая Михаэля своими кудрями, словно паук, засасывающий жертв в свое логово и испивающий из них живительный сок… — Принадлежать мне лучше, чем быть одному. Я буду заботиться о тебе и решать твои проблемы. — Стол трясся все сильнее, оставляя лишь руины на месте игр Михаэля. Сколько длилось это - непонятно, - пока Повелитель наполнил его семенем, простонав, и ласково укусил в ушко. Завтрак к тому времени уже совсем остыл и Михаэлю пришлось браться за его приготовление заново. Впрочем, у него было лишних минут пятнадцать-семнадцать, пока его Мастер приводил себя в порядок. Его ноги еще сводило напряженной дрожью от экстаза и слабости. В эйфории, Михаэль улыбался ироничной улыбкой и сжимал пальцами свое бедро, стремясь немного унять дрожь, но в конце концов, пока кофе еще варилось в турке, сел на пол, около плиты, и прислонился к ней головой. Закрыв лицо руками, он засмеялся. Есть ему совсем не хотелось. Уже сидя за обеденным столом, мальчишка сначала украдкой наблюдал за исполненными грации движениями своего покровителя, а затем уже в открытую смотрел на него с тем благоговейном трепетом, как смотрят на святых. Не двигаясь и, казалось, даже не дыша, он, завороженный, наблюдал за умиротворенным взглядом, исполненным тайной грусти, за аристократичными руками с неосознанной изящностью перехватившими вилку. — Я хочу нарисовать Вас, — одними губами прошептал он, не сводя взгляда с мужчины. — Мастер, я хочу писать Ваш портрет, — повторил Михаэль громче, и его взгляд уже вполне осознанно впился в глаза Вильхельма. Выпустив Михаэля, Вильхельм поправил на себе одежду и присел тут же, рядом, принимаясь за завтрак. — Чего не ешь, блондинка? Зарядился энергией природы? — усмехнулся брюнет. Тут Михаэль сполз на пол. Это не могло не напугать человека, создавшего и вырастившего его с таким трудом. — Что с тобой? — поманил он мальчика к себе. — Да… нарисуй. Я очень хочу увидеть этот портрет, солнышко… — Подарил Михаэлю поцелуй в щеку. — Этим сегодня и займемся. А погулять ты не хочешь? Мне показалось, что ты рад оказаться за пределами забора? Словно не слыша его, Михаэль скользнул растерянным взглядом по губам брюнета и, протянув руку, несмело коснулся пальцами его щеки, медленно проводя ими вниз, а затем прислоняясь к ней всей ладонью. Проследив за своим движением взглядом, погружённым в свои мысли, Михаэль, как и утром подцепил черную прядь шелковистых волос, оттягивая ее в сторону, во всю длину. - Такие длинные, — задумчиво пробормотал он и прислонил её к своим губам, целуя. — Я схожу за альбомом, — очень серьезно сказал Михаэль, поднимая взгляд и смотря в глаза своему Господину так, словно бы не потерпел никаких возражений. С этими словами он поднялся и довольно резво пошел на поиски альбома и своих карандашей. На улице стояла теплая, но пасмурная погода. Оглядевшись и оставшись удовлетворенным, юный художник приметил небольшую беседку и оставив там свои краски и карандаши, быстрым шагом отправился на поиски своей модели, про себя уже все решив. Прикрыв глаза, венчающиеся темными ресницами, Вильхельм наслаждался ласками Михаэля. — Солнышко, мне переодеться? Или нарисуешь так? — Темноволосый был в темно-шоколадного цвета бархатном халате, переливающимся золотой вышивкой, попадая под прицел солнечных лучей. Ведомый Михаэлем, Вильхельм прошел в беседку в саду. Некогда он поставил ее для Лео, чтобы отдыхать там вместе, наслаждаясь уединением и друг другом. О, как это было давно… — Показывай, как мне сесть, — усмехнулся он, рисуя своей фантазией прелести мальчугана под его одеждой. — Нет, переодеваться не нужно, - задумчиво пробормотал он, прислоняя тыльную сторону пальцев к губам и окидывая своего Мастера внимательным взглядом художника. Михаэль хотел видеть его именно таким, естественным, как он видел его пару мгновений назад. Мальчика был взволнован и возбужден. Торопливо взяв в руки альбом, он сначала сильно растерялся, заметив заинтересованный взгляд мужчины, которого явно забавляла ситуация. Смущенно покраснев, Михаэль сконфужено улыбнулся и торопливо указал карандашом на наиболее освещенное место в беседке, где тени красиво бы падали на лицо мужчины. Однако, будто о чем-то вспомнив, мальчишка вдруг схватил со скамейки заранее привнесенную книжку и еще сильнее краснея, протянул ее Вильхельму. - Библия. Я хочу, чтобы Вы читали Библию, — смущаясь, пробормотал юный художник, и вдруг взгляд его наполнился воодушевлением. — Я хочу, чтобы Вы читали ее со снисхождением, так, словно вспоминаете что-то грустное, что одновременно вызывает в Вас улыбку. Это... — он запнулся, подыскивая слова. - Кажется, это называется ностальгия. Не думайте, что я рисую Вас, забудьте о том, что я здесь. — Глаза Михаэля чуть сузились и он осторожно сел напротив, раскладывая на коленях альбом. — Какой ты забавный, — легко усмехнувшись, Вильхельм взял книгу в черной обложке и раскрыл ее наугад, легко присаживаясь на указанное место. — Хорошо. Я просто буду сидеть и думать. А ты рисуй. Мысли темноволосого сразу же унеслись много прочь, на двадцать лет назад, когда он был юным и полным надежд, как сейчас Михаэль. Он вспоминал Лео, первые дни их знакомства, первые откровения и поцелуи. По его щеке скатилась едва заметная слеза. Несколько минут не отрываясь, Михаэль разглядывал своего неподвижного Господина. Как и ожидал мальчишка, на лице брюнета со всей живостью отобразилась все та же потащенная грусть. Однако на этот раз Михаэль не испытал воодушевления, напротив, ему стало вдруг больно. Смотря на скорбную фигуру Мастера, склонившегося над Библией, он ощутил себя причастным к этой мрачной решимости и вселенской тоске, сковавшей сердце его Люцифера, и только сейчас распустившимися со всей своей силой. Ему хотелось обнять Вильхельма и сказать ему, что все уже позади, что он, Михаэль, защитит его от мрачных воспоминаний. Однако в ту же самую минуту он вдруг понял, насколько он бессилен и не властен над человеческой памятью. И беспомощно оглядевшись вокруг, только одна фраза пришла ему в мысли. — Сад зла, — тихо прошептал он, и горько ухмыльнувшись, принялся наносить первые штрихи своего будущего наброска. Позабыв о мальчишке, Вильхельм замер, глядя вдаль, как будто не видел и не помнил о своем подопечном. Было одиноко, пусто и больно. Как тогда…  — Рано или поздно ты меня покинешь, — прошептал он одними губами, повернувшись к прекрасному ребенку, который водил карандашом по плотному альбомному листу. В саду щебетали птицы, застигнутые ранним солнцем в вечно громком настроении.  — Разве так? Тебе же нравилось играть здесь, валяться на траве. А теперь так говоришь… — усмехнулся. Подняв растерянный взгляд от наброска, Михаэль вопросительно посмотрел на брюнета, пытаясь понять тайный смысл его слов. Затем, мальчишка вдруг тряхнул головой и мягко улыбнулся, продолжая прорисовывать свой рисунок. — Но мне по-прежнему нравится здесь играть и валяться на траве, в Саду Зла. Я полюбил его и таким тоже. — Прикрыв глаза пушистыми ресницами, он с особой тщательностью принялся прорисовывать плечи Вильхельма, иногда бросая быстрые и сосредоточенные взгляды на него. Однако лицо его при этом слегка исказилось, выдыхая упорно подавляемые щемящие чувства. Движения его стали немного быстрее, четче и жестче. — Вы делаете мне больно своими словами, — в конце концов выдохнул он, ненадолго отрываясь от своего рисунка. — Разве же я дал Вам повод, чтобы во мне усомниться? — взгляд его оставался непроницаемым и слишком, пугающе спокойным. Подув на рисунок, он стряхнул с него лишние крошки от ластика. — Разве Вы не знаете? Иногда мне кажется, что если Вас не будет рядом со мной, я тут же умру. Вильхельм улыбнулся на слова мальчика. — Хах, цветы зла? Ну, тут же ты не умрешь. Но, как минимум, тебе будет нечего жрать, да и жить ты не умеешь толком. Но ты умный парень, всему научишься еще. Кстати, вечером идем гулять? Темноволосый замер, позволяя Михаэлю перенести на бумагу каждую свою черту. — Мы будем играть и валяться вместе. Я не хочу, чтобы тебе было одиноко. Мы будем вместе. Всегда… Тихо скользнув в комнату сквозь предусмотрительно приоткрытую дверь, Михаэль застал Мастера за столом, сосредоточенно разбирающимся с какими-то бумагами. И судя по тому, что он даже не поднял головы при появлении молодого человека, Михаэль мог заключить, что бумаги были действительно важными. Прошло уже два года с их разговора состоявшегося в Саду Зла. Теперь Михаэль постоянно называл его так, и это название нашло живой отклик в теперь уже законченной картине, которую он вдохновенно и не отрываясь рисовал в течении двух следующих недель, и которая теперь пылилась где-то на чердаке. Влюбленный в нее без памяти, Михаэль предпочел больше никогда не видеть ее, потому что каждый раз вглядываясь в лицо своего Люцифера и окружающие его цветы зла, к нему приходило осознание все большего, от чего он упорно отстранялся. В конце концов, пока она находилась в их спальне, юноша часто не мог заснуть, и в конце концов судьба картины была решена. Теперь, по истечению двух лет, постепенно из хрупкого мальчишки Михаэль превратился в изящного юношу с нежным девичьим лицом, который каждый день специально провоцировал Вильхельма. Аккуратно поставив поднос с завтраком на край стола, юноша бесшумно скользнул за спину своего Господина и его прохладные руки скользнули по его плечам. — Вы сегодня не спустились к завтраку, Вам нужно отвлечься, — мягко проворковал он, ловко выуживая из рук брюнета листок и занимая место на коленях мужчины, садясь к нему лицом. — Я соскучился, Мастер, — кладя бумагу на стол, с легким вызовом улыбнулся и любовно прошелся губами по щеке Вильхельма. Раз в неделю Вильхельм возил мальчика на прогулки, показывал ему интересные места, так или иначе связанные с его юностью, что так нравилось мальчику. Михаэль учился новому, схватывая все на лету. Он умел уже общаться по телефону со своим хозяином, когда того долго не было дома. День ото дня он не терял своей красоты, становясь все милее и прекраснее. Светлые волосы отрастали все длиннее, и теперь юноша мог носить всю одежду Лео, которая слишком уж долго валялась без дела.  — А работать кто будет? — Вильхельм усмехнулся, каждый раз радуясь при виде своего ангела. — Я тоже по тебе соскучился, душа моя! — Он прикрыл глаза, наслаждаясь поцелуйчиками Михаэля. Приобняв его за талию, брюнет впился губами в нежные лепестки юноши. — Но работа ведь может подождать? — заключив в ладони лицо Вильхельма, улыбаясь проворковал он и прильнул к нему всем телом. — Я хочу побыть с Вами сейчас, — прижимаясь губами к губам своего Господина, прошептал он. — Это очень, очень важно, - тепло усмехнулся он, и ладонь его совсем не скромно скользнула по телу брюнета. — Ты прав, прав, мое маленькое солнышко! — Крепко прижал к себе Михаэля, поглаживая его по лицу и волосам. Пальцы его уже гуляли по животу парнишки, скрытому под прозрачной синей блузкой. — Хочешь меня, негодник? — Прикусил мочку уха светловолосого. -Я знал, что Вы умеете читать мысли, — интимно прошептал он, склоняясь к самому уху брюнета. — Я хочу видеть Вас раздетым, — улыбаясь, он нежно коснулся губами его щеки, затем шеи. — Хочу чувствовать тепло Вашего тела, - лукаво и с неприкрытым обожанием смотря в глаза мужчины, чертенок медленно обнажил плечо Вильхельма и тут же сладострастно прильнул к ему губами. — Хочу слышать Ваше учащенное дыхание и знать, — проводя ладонью вниз, Михаэль провоцирующие погладил член брюнета через одежду, - что причина этому я. — Легко соскользнув с коленей своего Господина на пол, Михаэль не без лукавства посмотрел на него снизу вверх. — Вы позволите? — Так приступай, чертенок! — усмехнулся, расстегивая на себе рубашку, глядя сверху вниз на мальчишку. — А я люблю видеть, как ты задыхаешься, мое маленькое солнышко… Вильхельм протянул ногу немного вперед, поглаживая пальцами ступни промежность Михаэля, лаская его. И когда только маленький ангел успел так развратиться? Кого винить, как не себя, ведь Вильхельм очернял все, к чему прикасался… Сжав пальцами колено брюнета, юноша неторопливо раздвинул его ноги и чувственно прижался губами к низу его живота, не сводя заинтригованного взгляда с глаз Вильхельма. Затем, склонив голову, одними губами он ловко расстегнул пуговицу его штанов и ухватившись за язычок застежки зубами, обнажая их в лукавой улыбке, специально медленно принялся расстегивать молнию. — Я нравлюсь Вам таким? — спросил он, с вызовом прикусив нижнюю губу и резко приспустив штаны с бедер Вильхельма. — Я красивый? — Тут его истинная природа немного переломила игру Михаэля и он смущенно покраснел, робко опуская глаза. Но его естественное смущение совсем не помешало чертенку улыбаться и перехватить тонкими пальчиками эрегированный член мужчины, сначала несмело касаясь его языком, а затем дразняще обхватывая губами, посасывая. — Так нравится?.. — прошептал он, поднимая смущенный взгляд и медленно проводя языком по всей длине. — Ты очень красивый, милый, и замечательный парень. Ты нравишься мне всяким, ибо все, что связано с тобой, для меня дорого и ценно. Но твое смущение мне милее твоего сладострастия, малыш… — Вильхельм гладил паренька по спине и ерошил волосы маленького негодника. — Нравится. Бери глубже. Попробуй заглотить полностью. Интересно, получится ли у тебя. Тут же он сжал крепче волосы блондина на затылке и прижал его к своему паху, не давая отстраниться. Вздрогнув от неожиданности, он неловко уперся руками в колени Вильхельма, но отстраняться, напротив, не спешил. Значительно оробев, но смотря ему в глаза, юноша сначала ласково коснулся губами головки члена брюнета, а затем, к удивлению своего хозяина, беспрепятственно заглотил его полностью. В какой-то момент он подавился, и глаза Михаэля заслезились, однако, вместо того, чтобы отстраниться, юноша прикрыл глаза и сжав пальцами бедра Вильхельма, начал неторопливо имитировать поступательные движения головой. — Умничка. Продолжай, мне очень нравится. — Расслабившись, темноволосый позволил Михаэлю двигаться так, как ему удобнее, но затем желание помучить своего подопечного взяло верх. Тяжелее дыша, Вильхельм прижал мальчика так, чтобы он не мог вздохнуть, заглатывая полностью. Коварно усмехаясь, он смотрел в слезящиеся глаза Михаэля, ожидая, когда тот забьется и задергается, точно запутавшаяся в сетях рыбешка. Сжалившись над юношей, Вильхельм выпустил его, позволяя дышать, и кончил в самые губы, так, что семя вытекло из них по подбородку, все ниже и ниже, по одежде, впитываясь в ткань блузки.

***

Дом встретил Вильхельма холодно и молчаливо. Везде был потушен свет и нигде не раздавалось ни звука. Тихо было настолько, что из холла можно было услышать, как на втором этаже мерно тикают часы. Обычно, к этому времени блондин уже выходил встречать Вильгельма, но сегодня он так и не вышел. Окончательно понять, что что-то идет не так, мужчине помогла подозрительно стоявшая на столе еда, завернутая в пленку. Сверху на его ужине сиротливо лежал небольшой листок, тот самый белый и плотный лист, вырванный из альбома и сложенный треугольником. «Мой Возлюбленный Мастер! Если Вы читаете это письмо, значит меня уже нет в Вашем доме. Я не покинул Вас, но ушел, чтобы узнать, что такое жизнь. Помните, Вы застали меня у ворот? Так вот, тогда я солгал Вам; я разговаривал не с собакой, а с ее хозяйкой. Эту милую девушку, мою ровесницу, зовут Сара. Она замечательная художница и мы ведем дружбу уже около нескольких месяцев. Ах, мой Мастер! Если бы Вы только захотели, если бы могли познакомиться с нею, Вы непременно прочувствовали бы всю ее прелесть и полюбили бы так же, как полюбил ее я! Потому не злитесь на мою подругу: она тут не при чем. Главную роль в моем решении уйти сыграл я сам. Но, мой Господин, мне ПРИШЛОСЬ обмануть Вас! И об этом я безмерно сожалею! Но именно из-за того, что Вы любите меня, а я люблю Вас, именно из-за этого Вы ни за что бы не отпустили меня и не дали узнать ту изнанку мира, о которой я столько читал и к которой я всем сердцем жажду прикоснуться. Я знаю Ваш блистательный и великолепный мир, и я полюбил его, но теперь я хочу узнать и прочувствовать САМ тот мир, в котором живет моя милая Сара, и который являет собой ничто иное, как совершенное отражение всего того, о чем я читал и слышал. Но спеша утешить Вас, скажу, что покидаю Вас не навсегда. И в доказательство этого буду посылать Вам письма каждые две недели, с указанием места, где я буду находиться на тот момент. Однако, предупреждая Ваши возможные попытки найти меня, я не буду посвящать Вас в тайну своего маршрута. И потому, как Вы уже, наверное, поняли - любые попытки найти меня будут бесполезны. Однако клянусь, если все же Вы попытаетесь это сделать, как-то мне помешать или навредить Саре, предупреждаю, я непременно наложу на себя руки! И все, что Вам останется от меня— это мое мертвое и изуродованное тело. (К этому я приложу особые усилия). Поэтому, мой милый Мастер, не огорчайтесь и не злитесь. Если Вы будете ждать меня, если Вам только достанет сил простить меня за то, что я сделал!.. И если Вы разрешите мне вернуться, то я непременно вернусь через несколько месяцев. С любовью, искренне Ваш Михаэль.» Пустота. Пустота, одиночество и обреченность. Боль, выдирающая сердце вместе с артериями, сжигающая все живое, все доброе и чистое. Та самая боль, и записка схожего содержания, сиротливо трепыхавшаяся на вечернем ветру… О, как хотелось добить его, отомстить, вырвать глаза, забить до смерти об стену, а лучше - еще дольше и мучительнее издеваться, так, чтобы маленький предатель умолял выписать ему как можно скорее путевку на тот свет! Нет прощения. Не за то, что сделал, а за то, что будет дальше. Поначалу, зовя мальчишку с пакетом все тех же любимых пирожных, Вильхельм решил, что мальчик его заболел, чего он так боялся, и настоял, чтобы ему сделали прививки когда-то давно. Казалось бы, потому он и не выходит встречать своего Мастера. Или полез на дерево и сломал ножку, лежит теперь и плачет где-нибудь. А может, заработался, устал и уснул на мягком диване, оттого весь дом и погрузился в благоговейную тишину. Но нет. Сколько не кричи, малютка Михаэль тебя не услышит, и кричать не нужно. — Скажи, судьба, разве я многого хотел, а? Я не просил ни сделать меня гением, ни золотых гор - ничего другого. Я просил то, что гораздо сложнее и невыполнимее. Я просил любви… А ты надо мной посмеялась… Правильно, чего я ждал… Какой совершенной бы не была игрушка, рано или поздно она сломается… За столько лет ему надоел мой дом и сад, я, мои причуды. Он хочет добиваться и постигать. Таким и я когда-то был… Но разве не могли мы делать это вместе? Нет… он хотел доказать себе, что может, что достоин… И любому блаженству наступает конец… — Замерев, Вильхельм глядел в окно (и как только сбежал, сорванец?!) И лицо его становилось все мрачнее и мрачнее. Давно уже он никого не убивал, начинал терять форму. Придется всему учиться заново, как видно. Проходя мимо погреба, он схватил бутылку вина, откупорил ее на кухне, жадно отпивая из горлышка. Все как тогда… Только изменник слишком уж далеко и его не найти, не поймать и не похоронить. Да и стоит ли пытаться? Даст ли смерть Михаэля какое-то удовлетворение? Маловероятно, ведь он был принужден любить своего создателя, в отличие от Лео, который выбрал его сам, по своей воле. Винить остается только себя. Утолив жажду, Вильхельм прошел вверх по лестнице, наподдав со злости чучелу блондина, неприятно мозолившему глаза своей блядской полуулыбкой и кукольными кудрями. Чучело упало, ударившись головой о плинтус, и неприятно бздякнув. — Я хочу, чтобы ты захлебнулся в луже собственной мочи и чужой кончи, маленький неблагодарный ублюдок… Чучело было запихнуто в кладовую, где было достаточно тепло и сухо, чтобы оно не провоняло. Тогда мальчишку пришлось бы закопать, чтобы избавиться от последней частички Михаэля, стирая его полностью из своей жизни. Все рисунки, подарки, открытки, игрушки - все отправилось в большую коробку, чтобы пылиться в ней на чердаке. Несколькими часами позже в саду прибавилось на одну могилу больше. Это был просто мальчик-школьник, вряд ли кому причинивший достаточно вреда, да и по красоте он сильно уступал Михаэлю. Оскверненное тело дитя стало кормом для очередного куста роз. Следующее письмо пришло рано утром, в потертом конверте и с наспех приклеенной маркой. Оно было написано на обороте черно-белой фотокарточки, сделанной на дешевый Полароид. На ней были запечатлены улыбающийся Михаэль в компании своей спутницы. Оба сидели на старой кровати, укрытые потертым шерстяным пледом в клетку и приветливо улыбались Вильхельму с фотокарточки. И все вроде бы выглядело очень прилично: веселый блеск в глазах Михаэля не изменился с того самого момента, как брюнет видел его в последний раз, однако нельзя было не подивиться изменениям, которые произошли с его мальчиком за последние две недели. Лицо подростка осунулось и не смотря на приветливую улыбку, юноша выглядел больным, и под глазами его как будто пролегли синеватые тени. Нижняя губа его была разбита и на щеке виднелся синяк, который передала даже черно-белая фотография. Волосы Михаэля, прежде всегда более ли менее тщательно расчесанные, на фотографии были очаровательно растрепанны и разметались по его худым плечам, облаченным в чей-то чужой свитер. Однако ровный, почти каллиграфический почерк Михаэля остался прежним, и в каждой букве, аккуратно выведенной им черными чернилами, читалась непоколебимая уверенность. «Здравствуйте, мой милый Возлюбленный. Как и обещал, пишу Вам письмо, которое Вы должны получить спустя две недели моего отсутствия. Сейчас я нахожусь в Лейпциге. И мне бы искренне хотелось сказать, что у меня все хорошо. Но это было бы не совсем правдой. В первые же два дня мы столкнулись со всеми неудобствами нашего климата, усугубившегося полным отсутствием денег и крыши над головой. Но все эти лишения не очень смутили меня и даже наоборот, подстегнули к действию, заставив думать и за себя и Сару тоже. (Признаюсь честно, первые два часа я был чертовски напуган и смущен, и хотел вернуться к Вам, но моя подруга оказалась еще и хорошей компаньонкой.) На пятый день нашего путешествия пошел дождь, я сильно вымок и простудился. Жар не спадает до сих пор, но я чувствую себя гораздо лучше. Нас временно приютил у себя один пожилой мужчина. Он очень добр к нам. Раньше он ходил на китобойном судне и знает очень много интересных историй. Как бы я хотел пересказать Вам их все. Уверен, Вам бы они обязательно понравились! Ах, мой милый Мастер. Я так скучаю, я без памяти скучаю. Мир так огромен, так холоден, так бесприютен. Мне не хватает Вас и потому каждое наше общее воспоминание стало особенно ценным. Иногда, когда я просыпаюсь, то сразу не понимаю где нахожусь, и сильно удивляюсь, что Вас нет со мною рядом. И потому все, о чем я могу желать теперь - это снова проснуться в Ваших объятиях. Но к сожалению и счастью, для меня сделалось невозможным прервать свое путешествие, даже не дойдя до его половины. И именно по этой причине я пишу Вам это письмо с надеждой, что оно хоть немного смогло утешить Вас. С любовью, Ваш Михаэль.» — Бедный… бедный мой глупый малыш… — Вильхельм гладил фотографию своего мальчика, желая уберечь его от всего дурного и мерзкого, что могло встретиться на его пути. Злость уже прошла, наступило одиночество и пустота, сожаление, что не смог проникнуть полностью в сложную душу Михаэля. Может, стоило попытаться написать ему? Достав чистый лист, Вильхельм принялся, как можно мягче и завуалированнее описывать то, что он чувствовал. «Милое мое дитя. Невозможно описать, как я разочарован твоим поступком. Теперь я останусь одинок до конца своих дней, потому что больше не хочу заводить отношений. Мне не по нраву страдание, да и ощущать себя брошенным я желания не имею. Я искренне полагал, что ты способен подарить мне то, что не смог бы никто из живущих не земле созданий. Но этому не суждено было сбыться. Я верил тебе, как никому другому, но и ты покинул меня. Счастье так призрачно и так недолговечно… Я понимаю тебя, так как сам был молодым. Мне тоже хотелось путешествовать по миру. Понимаю и твою любовь к этой девушке. Я благословляю вас, и если хочешь, вышлю тебе денег, сколько посчитаешь нужным. Я переживаю за тебя. Прошу, будь осторожнее. Через всю ненависть, я все равно хочу обнять тебя и поцеловать каждый из твоих нежных пальчиков. Пусть удача сопутствует тебе во всем. Вильхельм.»

***

Сжимая свой альбом и карандаши в руках, Михаэль возвращался далеко за полночь. Звук его быстрых шагов эхом отражался от домов глухого и откровенно грязного переулка, по которому он шел к заброшенному дому, ставшему ему и Саре временным пристанищем. Однако на половине пути его кто-то грубо окликнул, заставив мальчишку замедлить шаг и недоуменно обернуться на голос. — Эй, Цыпа! — Небритый и грубый мужчина приближался к нему неважной походкой. - Огоньку не найдется? — криво усмехнувшись, подошел он к Михаэлю и дыхнул на него проспиртованным дыханием, заставившим Михаэля отшатнуться к стене. — Простите, я не курю, — быстро пробормотал он и уже было порывался уйти, как вдруг рука мужчины, упершаяся слева от его головы в стену, преградила ему путь. Замерев, мальчишка недоуменно повернулся лицом к мужчине, и стоило только ему встретится с ним взглядом, как Михаэля бросило в холод. — Что такая красотка делает одна в таком гиблом месте? Мужчина достаточно грубо бросил блондина на старый матрас, сиротливо стоящий у обшарпанной стены. Губы Михаэля были разбиты и распухли, пачкая кровью светлый плащ. Смотря широко раскрытыми, паническими глазами на приближающееся чудовище, мальчишка испуганно вжался в стену, прислоняя изломанные пальцы к губам. — Дяденька, отпустите меня, я ведь даже не женщина, — всхлипнул он, отшатнувшись от насильника, когда тот, подойдя к матрасу, начал расстегивать свой ремень, позвякивая пряжкой. — Заткнись щенок, если не хочешь лишиться зубов, — зло процедил он, спуская штаны и схватив оцепеневшего Михаэля за ногу, одним рывком уложил его на лопатки. — Пожалуйста, — в приступе безысходности прошептал он, когда мужчина, вжимая его в матрас, грубо впился в его губы, царапая щетиной щеки мальчишки. Но его мучитель, не обращая на мольбы Михаэля никакого внимания, принялся торопливо срывать с него одежду. Тут, словно придя в себя, блондин принялся яростно отталкивать от себя насильника, укусив того за губу и с силой пнув коленом в живот. - Нет! Нет! Нет! — Ах ты тупая сука! — рассвирепев, мужчина с силой двинул кулаком в висок Михаэля, оглушив мальчишку, и продолжил избиение, щедро осыпая хрупкое тело ударами. — Мерзкая блядь! — тяжело дыша, сплюнул он, когда тело Михаэля совсем обмякло и безжизненно распласталось по матрасу. — Ну? Будешь еще пинаться?! Будешь?! — схватив за волосы блондина, прорычал он заходясь в новом приступе ярости и хорошенько встряхнул мальчишку, приводя того в чувства. — Будешь?! — вновь проревел насильник и приложил Михаэля головой об стену, заставив жертву глухо застонать. — Нет, — закрывая руками окровавленное лицо и давясь слезами, всхлипнул мальчишка. - Не буду. Только не бейте больше!.. — всхлипывая, прошептал он. Тогда мужчина грубо перевернул его на живот и, спустив с Михаэля штаны, одним рывком вошел в него, заставив блондина коротко вскрикнуть. Затем это повторилось снова. И снова. И снова. Впиваясь пальцами в его бедра, насильник с силой вколачивался в избитое тело и глухо стонал, выплевывая грязные ругательства. К концу акта, из груди Михаэля вырывались только сдавленные хрипы, и все это время, как мантру, мальчишка повторял про себя только одно единственное имя, которое, как казалось ему, может избавить его от страданий: «Вильхельм, Вильхельм, Вильхельм...»

***

С момента его последнего письма Мастеру прошел уже почти месяц. И теперь, избитый и опороченный, сидя в зловонной грязи подворотни, Михаэль сжимал сломанными пальцами единственное, что осталось у него от прошлой жизни - письмо его Господина. «Здравствуйте, мой милый Мастер. У меня все хорошо. Я получил Ваше письмо, но к сожалению долго не решался на него ответить. Меня глубоко задели Ваши слова. Нет, мне не нужны Ваши деньги, ни сколько. Я уже научился зарабатывать единственным, что умею делать достаточно хорошо. Мы с Сарой вернулись в Берлин, и я пишу портреты для туристов на площади. Этих денег нам пока хватает, чтобы выжить. Каждый день, находясь в самом сердце Вашего любимого города, я все пытаюсь выхватить взглядом в толпе Ваш силуэт. Признаюсь, что пока у меня ни разу этого не вышло. Но одновременно я и боюсь и всем сердцем желаю увидеть Вас снова. Хотя бы и только издалека. Наверное мне нужно отсюда уехать. Только теперь я осознал, как сильно ранил Вас и понимаю, что теперь безрассудный и глупый мальчишка просто не достоин находиться рядом с Вами. Но я по-прежнему эгоистично желаю вернуться к своему Мастеру. Простите мне это. С безграничной любовью, Ваш Михаэль.» Почерк его, прежде уверенный и ровный, сделался неразборчивым и превратился теперь в прыгающие и кривые буквы, словно бы их обладатель выводил их второпях или в сильном расстройстве чувств. Криво сложенное и помятое письмо, помеченное числом четверга, пришло к Вильхельму только в субботу поздно вечером, вместе с неказистым подростком-оборванцем, потребовавшим на чай. Пока Михаэль жил, вместо него умирали другие мальчики: чьи-то дети, братья, возлюбленные, расплачиваясь за чужие грехи. Десятки шлюх и просто детей, показавшихся слишком красивыми. Мертвые уже не причинят зла, не в силах обольстить, дать надежду, а затем безжалостно покинуть. Негодным блондинам самое место под землей - так думал Вильхельм, пока не получил трогательное письмо своего воспитанника, в котором тот сообщал, что находится в Берлине. — Он променял меня на другого человека. Теперь он не мой, а больше принадлежит этой девчонке. Стоит ли пытаться вернуть этого негодного мальчишку? — рассуждал Вильхельм, снова и снова пробегая глазами неровные строки. Он вспоминал другого Михаэля совсем маленьким, когда он еще учился ходить, говорить, выплевывал кашу на кухне, хватая своего создателя за пальцы своими маленькими смешными ручками. Михаэля воспитывала Брианна, а после ее самоубийства, Вильхельм оставил ребенка нянчить одному милому парню, от которого вскоре избавился. Даже странно, что за столько лет его афера не была раскрыта. Все-таки людям по большому счету абсолютно наплевать друг на друга… Будучи шести и семилетним, малютка бегал по дому, гоняясь за бабочками, и клянчил сладкое. Помнил Вильхельм и первые прочитанные Михаэлем буквы, и первый сорванный и засушенный цветочек. Помнил также отчетливо, как первую ночь… — Михаэль… маленький, как ты там? Единственное дорогое существо на свете… Вернуть бы, забрать… А смысл тянуться за тем, кто сам отверг тебя? Сколько не корми волчонка, он будет смотреть на улицу… Последние теплые августовские деньки приносили свое тепло. В десять часов утра Вильхельм ехал по полупустому шоссе в город, чтобы остановиться в квартире брата. Это было воскресенье, и многие предпочитали оставаться в своих домах. Прежде последний из Эдельштайнов и сам бы предпочел поваляться на диване вместе с Михаэлем, или погулять с ним где-нибудь. Не сбыться этому, ибо жизнь так легко разрушает чужое счастье… Мы в ответе за тех, кого приручили. Моя крошка. Хороший мальчик. Моя Лолита. Маленький принц, ждущий на далекой планете своего короля… Вильхельм хотел проехаться вдоль нескольких парков, чтобы поискать там Михаэля, а затем — остановиться на время в квартире брата. Он почти не верил, что его ангела удастся отыскать в многомиллионном городе, древнем, сложнейшем, точно целый живой организм со всеми клетками, органами, нервами и капиллярами, но все же внимательно просматривал каждую улицу, проезжая мимо тех мест, где некогда они бродили и смеялись вместе с Михаэлем, радуясь тому, что они живут, и тому, что они вместе. Он приглядывался к каждой светлой головке: не его ли солнечный мальчик сидит на скамейке, ожидая своего покровителя и возлюбленного?.. Дойдя до площади, пришлось припарковаться и идти дальше уже пешком. Расположенная с восточной стороны Бранденбургских ворот, Парижская площадь венчает бульвар Унтер-ден-Линден и является панданом к расположенной по другую сторону ворот площади Восемнадцатого Марта, где заканчивается пересекающая Большой Тиргартен улица Семнадцатого Июня. Кто там сидит возле колонн? Две худенькие подростковые фигурки. Ближе, ближе… тот же подбородок, те же небесно-голубые глазки, длинные светлые волосы, грязные и спутанные. И в обносках он также прекрасен, как в брендовом тряпье Беккера… Рядом темненькая девчонка. Они сидят в тени возле колонн, рядом валяется бумага, карандаши, кисти, краски, банка с водой. Ни одного заказчика. Ближе… ближе, еще ближе… Ветер развевает длинные черные, чуть вьющиеся волосы. Карие глаза смотрят прямо в лазурные. Они потухли… Мой маленький… мой несравненный… живой, из плоти и крови… Лишь бы ты был счастлив, солнышко… — Михаэль… Май 2015