Steps

Гарри просыпается на холодном бетонном полу, первые секунды не понимая, где он находится. Ему холодно и плохо, у него раскалывается голова и ноет каждая мышца тела. Ужасные раны на спине, ногах, животе, руках и вообще везде горят, не заживают и даже не покрываются белой коркой, защищающей от проникновения в них заразы, но только кровоточат. На полу камеры, в которой Гарри держат уже около двух недель, повсеместно белеют разводы ангельской крови, и он думает о том, что ему что-то подмешивают в те маленькие порции еды, которые приносят раз в два дня, чтобы его порезы не заживали. Наверное, это одна из изощренных пыток, и если честно, она начинает срабатывать. Он поворачивает голову и вновь окидывает взглядом пустую серую камеру, один вид которой вызывает тошноту, и даже не хочет ничего предпринимать для того, чтобы встать. Регенерация не работает, медикам запрещено к нему заходить и что-либо предпринимать, а охранники не против добавить еще парочку синяков к уже существующим. Не то чтобы Гарри ожидал каких-то других последствий своего поступка, но к настоящему моменту ему просто хотелось умереть. Уснуть и не проснуться, закрыть глаза и больше их не открывать, чтобы избежать этой боли во всем теле, тупых мыслей, постоянно крутящихся в голове и не оставлявших его в покое даже на пару минут. Чтобы больше не чувствовать и не думать ни о чем. Образы и обрывки беспорядочных фраз роятся в его голове, путаются и сбивают друг друга, и его голова похожа на огромный улей, разлагающий его изнутри. Какая ирония, думает он, - он умирает физически от страшных ран, которые успел получить в том чертовом офисе, и морально от того, что не может отпустить все, что с ним произошло за последнее время. Кажется, он собрал полный комплект. Он думал обо всем: о друзьях, семье, будущем и прошлом, Джонатане, Зейне, Луи. Все, что он чувствовал, когда засыпал или просыпался – призрак запаха кожи демона, которого любил. Все, что видел, закрывая глаза, - очертания его лица с пронзительными голубыми глазами и острыми скулами. Он в лихорадке вспоминал их первую встречу, чувствовал фантомные касания, видел перед собой его фигуру, слышал в голове его голос, сходил с ума и думалдумалдумал, вспоминал, наслаждаясь хотя бы такими последними мгновениями их несуществующей встречи. Гарри мечтал о том, какой могла бы быть их любовь, как они могли бы связать свою судьбу навсегда, завести семью и возможно детей, быть где угодно – на краю ли света или за его пределами, только рядом. Как он был бы готов сделать все для Луи, пойти на смерть ради него, рисковать всем, что у него было, ради любви своей бесконечной жизни (что он, собственно, и делал прямо сейчас). Как готовил бы ему завтраки и целовал его с поводом и без, как обнимал его и чувствовал бы себя защищенно в его руках, как разделял бы с ним дни и ночи, посвятил бы ему всю свою жизнь, в конце концов. Он так хотел этого, что было обжигающе больно, когда он понимал, что ничего из этого у них не будет ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. И осознание того, что все так неудачно сложилось для них, заставляло скулить от той бесконечной тоски, разливавшейся внутри. Что бы не говорили, есть та любовь, которая не умирает, а остается жить внутри тебя даже спустя несколько бесконечностей, та, которая занимает внутри тебя огромное место так, будто оно было дня нее предназначено, и царапает тебя изнутри, съедая все, что в тебе было. Та самая, которая вдохновляла на подвиги и оправдывала их, которая сводит с ума и стоит этого. Та самая, которая была у Луи и Гарри и та, которая их уничтожила. Казнь была назначена на завтра. Это волновало Гарри совсем каплю, если быть честным. Он настолько устал от всего, что с ним происходит, устал слушать свой внутренний голос, устал вспоминать и думать о том, как все могло бы быть в ином случае, что почти мечтал о том, чтобы все скорее закончилось. Он прекрасно понимал, что должно было произойти, и просто принял это как факт, наверное. Не было слез и не было жалости к себе – были печаль и равнодушие, и если это не разбитое сердце, то Гарри, видимо, ничего не смыслит в разбитых сердцах. Он часто думал о том, как там Луи. Чувствует ли он то же, что и он, или уже почти пережил это и двигается дальше? У него было большое будущее, Гарри был уверен, и все двери были открыты перед демоном. Он мог стать знаменитым, мог достичь невероятных высот, потому что обладал всеми качествами для этого, и… И он мог найти себе пару. Это разбивало ангелу сердце снова и снова каждый раз, когда он думал об этом. Это мог быть прекрасный красавчик с ослепительной улыбкой и телом Бога, и девушка с прекрасным характером и такой же внешностью, мог быть молодой паренек с очками на глазах, мог быть кто угодно, очевидно, но уже не Гарри. И чувство ненависти к этим возможно даже не существующим людям, тщательно подавляемое, но все еще не уходящее, только заставляло его чувствовать себя еще более разбито. Кто он такой, в конце концов, чтобы выбирать за Луи? Чтобы претендовать на роль его спутника жизни и место в его сердце? Он только глупый ангел, влюбившийся в демона и преступившего закон, а Луи... Ну, это Луи. Самое лучшее, что могло произойти с Гарри за всю его как оказалось совсем не бесконечную жизнь. И он в некотором роде был рад, что все вышло так. Потому что потеря всего, что у Гарри было, стоила того, чтобы быть с Луи хотя бы такой маленький отрезок времени. Наверное, кто-то другой мог бы чувствовать обиду на своего возлюбленного, который поспособствовал такому исходу событий, и Гарри примерно понимал, почему, но он просто не принимал эту точку зрения. Его сердце все еще предательски ухало вниз при мысли о демоне, а в истерзанном животе все еще поднимались ослабевшие бабочки и взлетали, щекоча крылышками что-то внутри него. Гарри со стоном переворачивается на другой бок и пытается встать, чтобы обработать той водой, которая у него была, раны. Во рту было сухо, как в Аду, и горло нещадно болело то ли от сорванного голоса, то ли от простуды, которую ангел запросто мог подцепить в холодной, не отапливаемой камере. Железная кружка ледяная, и жидкость внутри тоже, но выбирать больше не из чего, и Гарри осторожно льет драгоценные капли на повреждения на руках и ногах, после переходя на грудь и живот. Боль адская, и он сжимает зубами грязные ошметки футболки, которая была на нем еще в день его «ареста», сопровождавшегося как раз получением всех этих ужасных ран. Гарри старается не смотреть на себя и свое тело, потому что от того, что он там видит, хочется блевать: кожа висит ужасными ошметками, открывая прекрасный обзор на истерзанные мышцы под ней. Где-то было видно кости, но там порезы мало-мальски срастаются, что не может и радовать, и Гарри плохоплохоплохо, он никогда не испытывал такого ужаса от взгляда на собственное тело, и в то же время ему так глубоко плевать, что часто он даже не пытается принять такое положение, чтобы в его раны не проникла какая-нибудь зараза. Умрет он от гангрены или от истощения – здорово, не придется приходить на свою собственную публичную казнь. Он иногда думал о своей семье и о том, как они восприняли новость о его уголовном розыске и аресте, и честно не знал, чего ожидать. Были ли они шокированы? Чувствовали себя виноватыми? Ожидали чего-то подобного? Он не знал, и возможности выяснить у него – увы – не было, так что все, на что Гарри надеялся – это на то, что их не будет на его суде. Он так крупно облажался, что попросту не выдержал бы, увидев их вживую, и это чувство убило бы его сразу и мгновенно, гораздо эффективнее любой петли. Но кто будет его спрашивать, верно? И еще он надеялся, что его ошибка никак не заденет Найла с Лиамом, пусть они и пытались ему помочь в офисе. Наверное, суд признает их невиновными и спишет все на панику и давнее знакомство, но некая толика страха за них будоражила мозг ангела. Их могли бы осудить показательно, раз уж это дело получило такую большую огласку, и он это понимал, но в некоторой степени ему было уже все равно, и Гарри было стыдно за это. Было ли это чувство безучастности следствием долгого заключения, усталости или разбитого сердца, он не знал, но ему было больно, и это все, что имело значение. Он закрывает глаза, надеясь на то, что уснет, и старается уйти от роя беспорядочных мыслей в манящую темноту, но не может. И все, что ему остается, - это лежать на боку, собирая крупицы тепла собственного тела, чтобы не околеть, и беспорядочно думать о том, какой его жизнь была, какая она есть и какой могла бы быть, пока сердце разбивается на куски снова и снова, не успевая даже собраться обратно. Когда он просыпается вновь, ему кажется, что он проживает какой-то непонятный и извращенный день сурка, потому что все опять повторяется: мысли, подобно взбудораженному улью, вновь с гулом поднимаются и начинают кружить внутри, тело и душа болят, и сердце опять разбивается. Гарри слышит звук отворяющегося замка, и находит в себе силы повернуться к охраннику, который с суровым видом закрывает за собой дверь и подходит к лежащему на полу ангелу. У него темные волосы ежиком и щетина на полном лице, и он выглядит очень угрожающе, так что Гарри на всякий случай поджимает ноги ближе к груди, чтобы защититься от потенциальных ударов, которыми его вполне могли наградить. Темные глаза мужчины буравят его, но ангел с удивлением не находит там злости или ненависти, даже их части. Охранник скорее изучает его состояние и думает о чем-то своем, и бояться вроде бы нечего, но мозг говорит обратное. - Ты в состоянии меня слушать, парень? – тихо спрашивает охранник низким голосом, зачем-то оглядываясь на дверь в камеру. Гарри кивает. – Отлично, давай я помогу тебе сесть. Он протягивает к парню руки, и тот безвольно позволяет себя посадить, как маленького ребенка, потому что силы на исходе, и он не знает, смог ли бы он сделать это сам. Мужчина выглядит несколько напряженным, будто он готов отскочить от заключенного в любую секунду, и если сначала это несколько смешило Стайлса, потому что ну что он сможет ему сделать, обессиленный и умирающий, а потом до него доходит, что, возможно, охранник собирался сказать ему что-то важное, что Гарри знать не должен был. Поэтому в нем просыпается интерес, и он изучающе и вопросительно смотрит на мужчину, ожидая. Тот же явно ведет напряженную борьбу внутри себя. Его глаза бегают по камере, а руки напряжены и он явно не знает, куда их деть, но Гарри не хочет его подбадривать, потому что он очень слабый и безразличие все еще остается подавляющей эмоцией внутри него. Но он ждет, пусть ему и не хочется этого делать. - Слушай, - наконец начинает надзиратель. - Я знаю, что завтра у тебя казнь, и мне хотелось тебе хоть чем-то помочь. Я принес тебе кое-что, - он достает из-за пазухи что-то, завернутое в салфетку, и протягивает Гарри. – Они добавляют тебе в еду вещество, не позволяющее твоим ранам срастаться, - Стайлс бы хмыкнул, если мог. Он так и думал, – поэтому в твой последний день я поменял тебе еду на нормальную и добавил туда немного лекарства и антибиотиков, поэтому тебе скоро должно стать легче. И вот, - он все же разворачивает загадочный сверток, и Гарри видит в нем несколько овощей и свежий хлеб и чувствует, как его рот наполняется слюнями. – Это довольно легкая пища, чтобы тебе не стало плохо, уж прости, парень. Там тоже есть стимуляторы для твоих антител. Только я тебе ничего не давал, усек? – он грозно смотрит на парня, и тот кивает головой несколько раз. - Спасибо, - голос ангела звучит ужасно, потому что он ничего не ел несколько дней, но он чувствует такую огромную благодарность этому мужчине, по факту рискующего своей работой прямо сейчас, что не мог этого не сказать. - Не думаю, что тебе интересно, - со смешком и шепотом добавляет надзиратель, - но я на твоей стороне. Любовь универсальна и для всех, ее нельзя делить на правильную и неправильную. Надеюсь, тот парень стоил того. Гарри чувствует, что его глаза наполняются слезами, и выдавливает что-то наподобие улыбки. Это проявление доброты и участия было тем, на что он уже и не надеялся и от чего успел отвыкнуть, и чувство благодарности переполняет и топит его, одновременно выталкивая на поверхность. Он снова думает о Луи, снова о том, чем они могли бы быть, и по его щекам катятся слезы – и печали, и радости, и благодарности. Он тонет сам в себе, и этот теплый взгляд охранника чувствуется как спасательный круг, за который Стайлс хватается руками и ногами и не хочет отпускать. - Да, - шепчет он сквозь слезы в ответ, улыбаясь. – Стоит. Он стоит всего на свете. И чувствует, как с его сердца падает камень. Охранник треплет его по волосам и уходит, оставляя Гарри наедине с маленьким свертком и подносом еды, истерзанного и умирающего, но теперь счастливого. *** - Просыпайся давай, - слышит Гарри крик охранника и с в следующую секунду чувствует, как он пинает его в бок, и стонет от боли. – Вот так бы сразу. Вставай давай, и побыстрее. Стайлс поднимает глаза и видит худого неприятного паренька с кривыми зубами и сгорбленной спиной, явно получающегося наслаждение от того, что он его мучает. У него глаза странного болотно-серого цвета, в них явно плещется забава и откуда-то взявшаяся ненависть, и Гарри не понимает, почему. - Чего пялишься? – брезгливо бросает паренек на вопросительный взгляд ангела. – Живее, я сказал. Гарри медленно пытается встать и понимает, что боль немного отступила за ночь благодаря лекарствам, которые ему передал тот добрый мужчина. Он пытается привести себя в порядок, поправляя рваную футболку и джинсы, но с первого раза не получается из-за ран на его теле, которые все же не срослись до конца. Пока он это делает, охранник решает поделиться с ним своими мыслями и видением ситуации, в которой Гарри оказался. - Знаешь, - начинает он визгливо. – Я вообще рад, что таких, как ты, казнят, потому что вы порочите весь Ангельский род. К тому же, ты еще и педик, - он кривит лицо, будто одна мысль об этом вызывает у него тошноту. – Жаль, что твоего дружка не казнят, и он будет продолжать скакать на чьих-нибудь членах. Гарри стискивает зубы и старается молчать изо всех сил, потому что больше никого рядом нет, и этот надзиратель запросто сможет его избить. Возможно, он этого и добивается, так что Стайлс только выпрямляется и делает шаг к выходу. Охранник останавливает его. - Куда без меня намылился? – молчание. – Руки за спину, неудачник. Как ты вообще попал в Министерство? Отсосал кому-то? – он хохотнул, будто сказал что-то очень смешное, и защелкнул наручники на руках Гарри, толкая его из камеры. Парень шипит от неприятных ощущений, потому что охранник попал прямо по незатянувшейся ране, но покорно идет вперед. Он слишком устал, чтобы сопротивляться или даже думать, и просто хочет, чтобы все закончилось как можно скорее. Его не переодевают и не моют, очевидно, затем, чтобы сделать казнь еще более устрашающей, ведь ангелы увидят, что бывает с преступниками, и это вгонит их в страх перед законом еще больше. Гарри смешно от этого, потому что это так глупо – бояться каких-то законов, когда любишь, как бояться запрета летать, будучи птицей. Это ты и твое естество, ему нельзя противиться и нельзя его бояться. Иначе – в чем смысл? Жизнь и смерть так эфемерны, что они сливаются в одно понятие, которому никто не может дать название, - что-то бесконечное и единое, сменяющее и дополняющее друг друга, неуловимое и повсеместное, прекрасное и ужасное, то, между чем никогда нельзя проводить границу. Между жизнью и смертью нет разницы и в то же время нет ничего похожего. Они просто есть, и они едины в своем союзе, их нечего бояться. И Гарри не боится, потому что понял это уже давно. Единственное на всем свете, что может отделить их, провести тонкую черту, разделяющую их – любовь. Та, что не исчезает и не меняется, та, что дает причины оставаться в сознании и бытии, позволяет задержаться среди живых еще немного. Она единственная бывает причиной, а не поводом, единственная заставляет выбирать и нести ответственность. Единственная, позволяющая жалеть о своей жизни и своей смерти. Единственная, в чем есть смысл. Поэтому Стайлс не жалеет ни о чем, а только желает Луи счастья, которого он заслуживает. А Гарри… Гарри справится. Его выводят на центральную площадь, которая на деле не такая уж и большая, но полностью заполненная людьми. Они одеты во все белое и кричат и улюлюкают, когда Гарри проводят по длинному коридору, образованному расступившимися людьми. Он слышит измывательства и проклятия, как кто-то плюет ему вслед, но все равно идет, гордо подняв голову и смотря прямо перед собой. Он гордится своим выбором и не жалеет ни о чем. Охранник грубо толкает его в спину, но ангел терпит и идет вперед. Он отсюда видит большую трибуну и одинокую виселицу, стоящую на ней посередине. Это странно, но он не чувствует ни страха, ни волнения, только спокойствие, которое разливается по его венам и дарует успокоение перед неизбежной смертью, облегчает его и без того нелегкую участь. Так, видимо, чувствуют себя все, кому предстоит казнь. Преодолеть деревянные ступени, ведущие на помост, оказывается сложнее, чем Гарри предполагал; ноги не слушаются, и ему приходится скрепя зубы терпеть боль при каждом движении, но это уже почти неважно для него. Для него уже почти ничего не важно. На трибуне уже стоят три человека – судья, палач и глава Министерства Защиты от Темных Существ. Они смотрят на него, как на чумного или зараженного сифилисом, жестом приказывают охранникам отвести Гарри к виселице, и тот послушно идет. Министр глубоко вздыхает и подходит к усилителю звука, парящего прямо перед ним. - Дамы и господа, - начинает говорить он. Толпа молчит и внимательно слушает, - сегодня вы собрались здесь из-за вопиющего и ужасного преступления, совершенного человеком, стоящим перед вами, - взмах руки в сторону Стайлса, твердо смотрящего на разъяренную толпу. – Этот человек – Гарри Эдвард Стайлс, к сожалению, бывший работник Министерства, главой которого я являюсь. Поэтому, прежде всего, мне хотелось бы сказать, что отныне мы проводим жесткие чистки и проверки на психологическую пригодность среди наших сотрудников, чтобы избежать повторения подобных преступлений. Кто-то издает одобрительный возглас, и его подхватывает человек за человеком. Толпа ангелов гудит и кричит в ярости и одобрении слов министра, и ей требуется некоторое время, чтобы успокоиться. - Если вы по каким-либо причинам не знаете, что произошло, - продолжает министр, - то знайте: этот человек, будучи рожденным ангелом, во время выполнения специального задания на Земле вошел в порочную, грязную и противоестественную связь с существом преисподней – демоном Луисом Томлинсоном, - слышатся восклицания, выражающие ужас. - То, что он сделал, - низко и отвратительно, и должно пресекаться любыми способами, на которые мы только способны пойти. Это первое дело по закону о запрете любых связей с Темными, преследуемое уголовно, и я заявляю, что любые его нарушения будут караться по всей строгости закона. Как это и произойдет сейчас. Он отходит от микрофона и бросает полный презрения и омерзения взгляд на Гарри, который даже не смотрит на него. Стайлс вглядывается в толпу, пытаясь и одновременно не желая найти там свою семью и своих друзей, что пока что оказывается безуспешным. Перед его взором стоят чужие глаза – голубые, родные и любимые, и ангел даже не пытается убрать их из мыслей, потому что если последним, что он увидит, будут они, то он совершенно не против. Судья тем временем начинает зачитывать приговор, но это все еще не волнует ангела, который закрывает глаза и вспоминает все, чем он дорожил – семья, друзья, Луи. Он думает о том, что больше всего хочет, чтобы они были счастливы, пусть он и не сможет ничего для этого сделать. Как сильно он их любит и как сильно жалеет, что все заканчивается именно так. Сердце предательски больно сжимается, а в горле застревает ком, потому что как бы Гарри не понимал, что этот момент настанет, он все еще не был готов к столкновению со смертью лицом к лицу. - … Приговаривается к смертной казни, - слышит он окончание речи судьи, и открывает глаза. Он должен довести все до конца достойно. – Гарри Стайлсу предоставляется право последней речи. Гарри даже смешно от того, как глупо это звучит – «последняя речь». Лучше бы оставили то несчастное «последнее слово», которое убрали из-за «недостаточной дани подсудимым» и заменили правом произнести связный текст. Мол, все равно последний, так что какая разница. Стайлс подходит к микрофону, и чувствует, как громко бьется его сердце. Все взгляды устремлены на него, злые и сочувствующие, но его это не волнует; он должен сказать все, о чем думает, и закончить все это правильно. Вдох. Выдох. - Наверное, - начинает он, стараясь звучать твердо, но его голос дрожит, - вы думаете, что я отвратителен, потому что влюбился в Темного и не подчинился законам, которые были написаны людьми, не понимающими, что значит любить. Потому что с чего-то решил, что хочу быть счастлив, пусть и с тем, кто не является ангелом, и решать, как я буду жить, самостоятельно. И я отчасти понимаю вас. В вашем понимании любовь – это то, что должно быть ограничено какими-то рамками: нельзя любить тех, кто сильно старше или младше вас; тех, у кого такой же пол; тех, у кого есть черные крылья вместо белых. Потому что только в случае выполнения этих ограничений любовь вписывается в понятие «правильной» и «естественной». Но если вы действительно так думаете, то вам давно пора повзрослеть. Гарри замолкает на секунду, стараясь перевести дыхание, пока сердце бьет набатом, и продолжает. - Потому что этот факт делает преступником не меня, а вас – за то, что вы осуждаете нарушение границ для любви. Того, что невозможно ограничить и для чего нельзя придумать правила. Если вы ждете оправданий или слов о том, как мне жаль, то вы их не получите. Я не жалею ни о чем, что со мной произошло, и никого в этом не виню – это просто то, что должно было случиться. Люди влюбляются, хотите вы этого или нет, и это не подвластно никакому контролю. Любовь едина для всех: мужчин, женщин, ангелов и демонов, и только она является тем, ради чего можно пройти даже через смерть. Вдох. - Вы видите меня сейчас: я весь изранен, слаб и умираю. Мне не протянуть и трех дней, но я стою перед вами и говорю эти слова. Потому что любовь стоит всего на свете. Потому что… - голос срывается. – Потому что Луи стоит всего на свете. Гарри вновь переводит дыхание, и чувствует, как слезы печали и избавления текут по его щекам. Он не вытирает их и продолжает говорить: - Я часто думаю о том, какой могла бы быть наша любовь при других обстоятельствах. Какой прекрасной и вечной она бы была и как много я готов отдать ради нее. Как много бы я сумел дать, если бы она не была осуждаема и незаконна просто потому, что я ангел, а Луи – демон. Мы были бы прекрасной парой в будущем, - почти шепчет он. – Могли бы завести детей и семью и прожить свое оставшееся «вечно» счастливо. И больше всего на свете мне больно от того, что мне остается только мечтать об этом. Я бесконечно люблю Луи и желаю ему всего самого лучшего. Единственное, о чем я жалею, - это о том, что я причиной этого счастья уже не стану. Поэтому… Гарри сглатывает; слезы капают с его щек прямо на деревянный помост. - Поэтому я оставляю ему эту речь как последнее мое послание и желание. Спасибо за все, что ты мне дал, и за все, что мог бы дать. Спасибо всей моей семье и друзьям, которые всегда занимали и будут занимать особое место в моем сердце. И… Я люблю тебя, Луи Томлинсон, и всегда буду любить. Прошу, помни об этом. Искренне твой, Гарри Стайлс. Он заканчивает, и толпу окутывает гробовая тишина, не нарушаемая, кажется, даже привычным шумом городской жизни. Гарри утирает слезы и отходит от микрофона, вставая на свое прежнее место и глядя куда-то наверх, в голубое безоблачное небо цвета глаз того, кого он всегда будет любить. Он не чувствует облегчение или вообще чего-либо еще. Внутри Гарри пусто и тихо, и он уже больше ничего не хочет. Ему не страшно и не тревожно, не радостно и не спокойно – он просто пуст, как пуст графин, из которого вылили всю воду, и просто хочет освободиться от этого чувства. Хочет ощутить хоть что-то, но пути обратно уже нет. - С этого момента властью, данной мне Верховным Судом, я объявляю, что приговор вступает в силу и подлежит немедленному исполнению, - произносит в микрофон судья, и палач движется по направлению к Гарри. Его ведут к виселице под ошеломленные и исполненные ужаса взгляды толпы и надевают петлю на шею. Гарри закрывает глаза, и перед ними появляется образ улыбающегося ему Луи, обещающего, что это не конец и что они еще встретятся. Ангел улыбается и думает о том, что была не была – если так сложилась его жизнь, то он готов принять все, что она дает. Даже если это его собственная смерть. Палач считает до трех, и сердце Гарри сжимается, наверное, в последний раз. - ВСЕМ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ И НЕ ДВИГАТЬСЯ! – раздается чей-то крик совсем недалеко. – РУКИ ЗА ГОЛОВУ, УБЛЮДКИ, ИНАЧЕ МЫ ОТКРЫВАЕМ ОГОНЬ! Гарри открывает глаза и не верит, что он еще не умер. Свет бьет в глаза, которые уже были готовы к вечной темноте, и ему требуется несколько секунд, чтобы увидеть целый полк людей с черными крыльями за спиной, вооруженных до зубов и нападающих на собравшихся на площади людей. Тут же воздух наполняется истошными криками паники, исходящими от ангелов, но это не останавливает группу Темных. Они заставляют ангелов лечь на землю и завести руки за голову, укладывают всех, кто был на помосте, в том числе и министра МЗТС. Все вокруг наполняется паникой, никто не понимает, каким образом Темные вообще пробрались в Рай, их агрессивные действия пугают, все кричат. Гарри ошеломленно и неверяще смотрит на все, что происходит, совершенно забывая о том, что должен был умереть буквально секунды назад, пока кто-то не срывает петлю с его шеи. Обернувшись, он видит Темного, который выглядит очень грозно, но улыбается, видимо, из-за вида ошарашенного и заплаканного лица Гарри. - Чего стоишь? – усмехается он, пока Гарри думает о том, что он мудак. – Вон твой принц. И указывает пальцем куда-то за спину ангела. Стайлс рывком поворачивается, и мгновенно встречается с решительным и испуганным взглядом до боли и скрипа зубов знакомых глаз. Это Луи. Гарри, кажется, задыхается, когда видит его летящим прямо к нему, и не сразу понимает, что происходит, когда внезапно оказывается в объятиях самых родных и любимых рук. Он задыхается, хрипит и плачет, когда чувствует знакомый тяжелый и обволакивающий его запах, и цепляется руками за плечи Темного, стараясь прижать его как можно ближе и не отпускать теперь, видимо, никогда. Он чувствует что-то мокрое у себя на щеке, пока не понимает, что Луи тоже плачет, и обнимает его еще крепче, цепляется за него, как утопающий, и все еще не верит. - Тшш, love, - шепчет ему Темный. – Я тут, все хорошо, не плачь. Гарри внезапно понимает, что смеется, когда хриплым и осипшим голосом отвечает ему: - Ты тоже плачешь, придурок. И они оба заходятся хриплым и несколько истеричным смехом, пока сквозь слезы обнимают и целуют друг друга везде, куда только могут дотянуться. Гарри чувствует запах Луи, чувствует его губы на своих, его руки вокруг своего тела, и чувствует себя так, будто умер и родился заново, потому что так бывает только в сказках, кажется. Но не успевает он мало-мальски оправиться от этого, как на него налетают два других знакомых тела. - ГАРРИИИИ! – вопят Найл с Лиамом, набрасываясь на Стайлса и почти валя его на землю. Гарри смеется и плачет, плачет и смеется, пока обнимает трех самых дорогих ему существ на всем свете, наплевав на боль от многочисленных ранений и слабость. - Хватит нежностей, Хазз, - притворно грозно говорит Луи, но быстро серьезнеет. – Нам пора бежать. - Куда? – непонимающе спрашивает Гарри, получая удивленные взгляды трех глаз. - В Ад, дурачок, - улыбается Луи и быстро подхватывает его, стараясь не задеть порезы и открытые раны. Гарри только кивает и кладет голову Томлинсону на плечо, чувствуя, как у него закрываются глаза и темнота подбирается все ближе и ближе к его разуму. Последнее, что он делает перед тем, как потерять сознание, - это смотрит в ближайшую камеру, до этого снимавшую его казнь, и говорит: - Мама, папа, Джемма, спасибо за все. Я вас люблю и всегда буду скучать. *** Ад оказывается, мягко говоря, совершенно не таким, как Гарри его представлял. Нет никаких котлов и огня повсюду, как его пугали в детстве. Есть только ухоженные улицы, выдержанные в строгих линиях и темных цветах. Дома красивые и богатые, темно-серые, черные или красные, а вместо фонарей горят яркие факелы. Только вместо светлого неба над ними темнота, но, как ему объяснил Луи, это потому что сейчас ночь, а днем здесь все же будет солнце. Как только его ставят на ноги, ангел вновь чуть не падает от бессилия, и его решают вновь передать Луи. Последний хмуро оглядывает все ранения на теле Гарри, зло смотрит на его порванную и грязную одежду и говорит, что отнесет его к себе домой. На этом моменте Стайлс снова почувствовал, как отключается, и попытался сказать об этом демону, но тот и так все понял без слов, подхватывая ангела на руки. Когда Гарри вновь открывает глаза, он чувствует боль по всему телу и шипит от неприятных ощущений, когда чувствует, как что-то льют прямо на его раны. - Тише, тише, - успокаивающе шепчет голос Луи. – Что эти уроды с тобой сделали, love? – Гарри пожимает плечами и находит пальцами простыни, сжимая их в кулаке, пока Темный обрабатывает его раны. – Я обработал большую часть, надеюсь, некоторые из них заживут сами и их не придется зашивать. Твою одежду я выкинул, от нее бы не было никакой чертовой пользы, потому что она выглядит плюс-минус как кусок грязных лохмотьев, и… Он тараторит что-то еще, нервно хрустя пальцами рук и заламывая кисти, и Гарри буквально видит, как он волнуется и как много эмоций борется внутри него. Чувствует, как он скучал. - Луи, - прерывает его ангел, мягко поглаживая пальцами чужую ладонь. – Все хорошо, вы вытащили меня оттуда. Темный вздыхает и проводит рукой по своим волосам, явно пребывая в бешенстве. Гарри раскрывает руки для объятий, и Томлинсон ползет к нему, осторожно обвивая вокруг него руки и прижимая ближе к себе. Ангел чувствует, как Луи зарывается носом ему в шею и глубоко вдыхает в себя его запах. Гарри чувствует спокойствие, растекающееся по его венам, но не такое, как тогда, перед казнью, а то, которое чувствуешь, когда сжимаешь любовь всей своей жизни в объятьях и веришь, что у вас все будет хорошо. Они лежат, освещенные одним только ночником над их кроватью, уставшие, измученные и испуганные, но счастливые до тех пор, пока находятся в объятиях друг друга. И если это не счастливая история, то мир, видимо, ничего в них не смыслит.