Грех

Новогодний подарок... Всем счастья и здоровья! ))))) Наслаждаемся! ;) Я сидел в салоне еще минут десять, собирал все свои мысли в кучку, поворачивал их так и этак, пока не понял, что совсем запутался… Черт, ну, и наделали же мы с ним делов!.. Что теперь ни в жизнь не разобраться. Хотя одно я, наконец, осознал довольно твердо. Я люблю его, но эта любовь запретна, противоестественна, аморальна, в конце-то концов! Первое – мы парни, второе – братья, третье – родные братья, четвертое – он, ко всему прочему, еще и несовершеннолетний. А это значит, что если о том, что произошло прошлой ночью, узнают… Срок мне грозит немаленький, несмотря на то, что изнасилование парня в нашей стране не считается по закону таковым, но ведь есть еще статья о совращении малолетних… Так что… Эта любовь просто не имеет права на существование, но… Странное дело, когда он со мной, одну только мысль о возможности существования этого грешного чувства в моей душе отрицает все мое существо с такой упрямой твердолобостью, что я почти забываю о том, что, когда его рядом нет, признать то, что любовь моя к нему совершенно реальна, удивительно легко, хотя не знаю и, уж тем более, не понимаю, почему, как и в какой именно момент простая братская привязанность меж нами переросла в нечто большее… Вот в это вот непотребное: «Люблю…» Нет, все-таки надо прекращать это безумие! И сделать это должен именно я… Ладно, Лер, он маленький еще, несмышленый ребенок, который по своей глупости и неопытности совершает такие же детские бестолковые ошибки – хотя, не такие уж они и бестолковые и, уж точно, не безобидные… – но я то! Здоровенный лось, уж скоро в свободное плаванье пущусь по волнам взрослой жизни, а веду себя не многим лучше! Развел тут филиал «Кащенко» со всеми этими… люблю – не люблю, правильно – неправильно… Нельзя, значит, нельзя, и точка. И не о чем тут думать – он мой младший брат. А прошлой ночи… просто не было. С такими мыслями я похватал наши шмотки и покинул салон моего гостеприимного авто, и поспешил в не менее гостеприимную квартирку. Лера я застал за компом, какого-то бледного и нервно постукивавшего по глянцевой поверхности крышки. На мое вполне невинное подтрунивание: - Дорвался-таки? Получил не менее невинный ответ, от которого меня перекосило, как от неспелого яблока: - Я завтра с Колей договорился встретиться – погулять, отпустишь? У тебя ведь все равно консультация, а одному дома скучно… Черт, опять этот мелкий! Во мне вдруг с рыком проснулось что-то едкое и язвительное, а еще до жути… собственническое, когда я ответил ему: - Только возле нашего дома. И никаких роликов, и уж тем более, скейта, понял? И вообще, постарайтесь никуда не вляпаться! – И от резкости моего тона даже мне стало не по себе. Это что, ревность?! Да нет… нет, конечно, разве не так обычно ведут себя просто заботливые старшие братья? - Да мы так, просто поговорить, не бойся, как в прошлый раз не будет. – Слегка покраснев, ответил он, опуская заблестевшие чем-то похожим на раскаянье глаза. - Ну, хорошо, можешь и в гости его пригласить, пока меня не будет, но, как только вернусь, чтобы духу его тут не было, у меня послезавтра ГОС! – Решил я подобреть и был вознагражден искренней мальчишеской улыбкой, осветившей его лицо подобно лучику солнца, попутно согревшему и меня. - Спасибо. – Выдохнул он довольно. И от истовой признательности его дрожащего голоса меня бросило в жар. Проклятье! Рассеянно улыбнувшись ему в ответ, я с глубоким вдохом напоследок окинул брата цепким взглядом, отмечая и скованность некоторых движений, и проклятую бледность, вновь заявившую свои права на его осунувшиеся, как после затяжной болезни, всего лишь за день щеки и, вообще, общий вовсе не свойственный ему удрученный вид… А кто всему виной? Конечно же, я… И чуть не бегом ринулся в коридор, откуда, судорожно сглотнув горький комок в горле, скучным голосом телевизионного диктора проинформировал: - Я пиццу заказал, кошелек на тумбочке в прихожей, заплатишь? А то я в душ! - Окей, иди, конечно. – Донеслось до меня приглушенное согласие, от которого меня вновь всего скрутило животной жаждой… Проклятье! Да уж… И что же мне со всем этим делать, а? Голова моя решительно отказалась работать, как следует, даже после освежающего душа и сытного перекуса… Так что – во избежание всякого… – едва покончив со своей половиной пиццы, я ретировался в свою комнату, где без сил свалился на кровать и практически сразу отрубился. *** Больше в тот день мы ни о чем важном не говорили. Выйдя из душа донельзя посвежевшим, но нисколько не добродушным, Вадим, с аппетитом проглотив половину без особых проблем добытой мной даже с небольшой скидкой пиццы и бросив обезличенное: - Спасибо всем! – Ретировался в свою комнату, где и просидел почти до самого вечера, тише воды, ниже травы. Хотя это, скорее, мне надо было вести себя подобным образом – скрываясь и таясь. Это ведь Я во всем виноват, один, знаю точно, но… Только вот, несмотря на то, что Вадим совершенно справедливо обвинил в том, что случилось меня одного, себя он, по-видимому, совсем уж безвинным агнцем все же не считал. И потому почти сразу же свалил подальше от моего общества, без сомнения чувствуя себя неловко в моем присутствии. Мне же его общества не хватало почти физически – чувство было сродни внезапной потере конечности в купе с так называемыми фантомными болями... Я весь измаялся, пытаясь не дать себе воли и не заглянуть к нему хоть одним глазком после того, как он оставил меня на будто осиротевшей от этого кухне в почти невыносимом одиночестве. Но эту внутреннюю борьбу я проиграл уже спустя часа два ожесточенных споров с самим собой – увидеть его мне стало просто жизненно необходимо. Какое-то время нерешительно помявшись на пороге, я все же легонько постучал, но, даже не услышав ответа, решил все-таки зайти, и узрел просто убийственную для меня картину. Вадим дремал, раскинувшись на не расправленной постели в одних легких хлопковых боксерах, с все еще немного – совсем чуть-чуть, но именно это чуть-чуть придавало его образу какой-то несвойственной ему бесшабашности – влажными после душа и оттого еще больше обычного вьющимися волосами. Я нервно сглотнул и чуть не силой заставил себя оторвать взгляд от его едва тронутой загаром кожи на рельефной груди, чью безупречность портили лишь пятна МОИХ засосов, от сильных накаченных рук, что еще совсем недавно неосторожно оставляли лиловые синяки на моих бедрах, от умиротворенного красивого лица, что я также недавно покрывал страстными благодарными поцелуями и окроплял слезами греховного счастья. Боже, кого я обманываю? Можно ли забыть то, как хрипло он вторил моим надрывным стонам, как извивался подо мной всякий раз, как я судорожно напрягал внутренние мышцы, как подкидывал бедра навстречу, проникая в меня до упора и усиливая и без того умопомрачительное ощущение единения до предела… То, какой нестерпимой жаждой горели его дьявольски притягательные глаза, в которых я тонул, как в омуте, с головой, отдаваясь так, словно в последний раз в жизни. Ну, в какой-то степени так и есть… Никому больше я не стану принадлежать так полно и безоглядно. Никогда. Но это не значит, что просто принадлежать не буду также… Это я к вопросу о «клин клином». Тихонько прикрыв за собой дверь, я выскользнул в коридор, сполз по стене на пол и глубоко задумался над завтрашней встречей с моим лучшим другом, которого я так эгоистично вознамерился перевести из этой категории в полуофициальные бой-френды. Интересно, что Ники ответит мне на такое предложение?.. Поддержит или… С воображением у меня все, слава Богу, в порядке, так что от множества вариантов дальнейшего развития ситуации под названием – «Лер трахнул старшего брата и пошел в разнос…» у меня разболелась голова, и ничего, кроме как пойти спать, мне не оставалось. И всю ночь меня мучили всевозможные кошмары, заканчивавшиеся примерно одинаково – разделением нас с Вадимом и как братьев, и как любовников, в том случае, если я не смогу справиться со своей любовью к нему, утвердившие меня в единственно правильном выходе из создавшейся ситуации – мне просто надо переспать с другим и похоронить тем самым всякую надежду на взаимность брата. Уж я то знаю, какой он собственник по натуре, он ни за что не простит мне такого… На следующее утро я проснулся много позже Вадима, который уже ушел в универ, но отставил мне на прикроватной тумбочке деньги и коротенькую записку с приветом Коле и пожеланием нам обоим хорошо провести время. Не волнуйся, брат, уж я постараюсь, чтобы нам всем было хорошо… С таким вот настроем я и набрал знакомый номер: - Алло, Ники? Что? Не нравится новая интерпретация имени? Ничего, привыкнешь, тащи свою задницу ко мне… Будем веселиться! Что значит, что я принял? Ничего, тупица, просто есть, что праздновать… Колька в ответ цветисто выругался и обещал быть через час. Что ж, приступим к выполнению очередной моей бредовой идеи… Заранее – прости меня, родной. Но это ради нашего общего блага.