Капитолийка на Голодных играх

      Белый свет… Такой красивый и манящий. Но почему я не могу к нему приблизиться? Сколько бы шагов я ни сделала, я не приближаюсь к свету даже на миллиметр.       Под ногами мерзко хлюпает вода, из-за чего белые штаны и майка стали серыми от влаги. Но я продвигалась вперед, искренне надеясь, что это мой счастливый финал. Сейчас я переступлю порог света и встречусь с теми, кто был тогда в поезде, с теми, кто год от года выходил на арену и не возвращался.       Вдруг сияние наоборот стало отдаляться. Еще несколько мгновений и моё спасение совсем исчезнет.       Я покрепче зажмурилась, но внезапно в груди стало больно, и я открыла глаза. На этом закончились мои возможности. Тело приковали к кушетке, на теле одежда из видения, под нею — бинты. На губах капли запекшейся крови. Я попробовала пошевелить пальцами, но тело вновь пронзила волна боли. Ясно, значит я не умерла.       А как же Гейл? Что с ним случилось? Стал ли он победителем? Или моя жертва напрасна?       Дверь отворилась без единого скрипа. На пороге камеры (язык не повернется назвать это комнатой) стоял никто иной, как президент Сноу. На нем красовался темный костюм, а в кармане — белая роза с очень резким запахом. Если раньше камера пахла только сыростью, сейчас же примешался приторный аромат (а скорее даже вонь) цветка, от которого жутко закружилась голова.       — Здравствуйте, мисс Монтроуз. Или вас лучше называть «мисс Эвердин»?       Я молчала. Понятное дело, сейчас мне станут читать лекции о «идеальной демократии», а я ее подрывник. На мне лежит вина в возможной революции. Ой, да плевать. Как будто этого кого-то волнует. Для всего Панема я умерла.       — Ну, впрочем, неважно. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете о тринадцатом дистректе.       — Он уничтожен, — прохрипела я и отвела взгляд в противоположную сторону от мужчины.       — Это не так, вы и сами это знаете. Сейчас Гейл и остальные скрываются в нем. Скажите точные координаты и никто не пострадает.       — Уж лучше умру я! — вскрик дался мне с трудом, но все внутри бунтовало. Я ничего не знаю о тринадцатом дистрикте. Если в нем нашли спасение простые люди вроде Гейла и Прим, то лучше пусть я умру, но их никто не найдёт.       Президент Сноу много значительно посмотрел на моё тело, скрытое бинтами, и резко надавил на место раны. Я закричала, ведь его пальцы попали точно в плоть. Бинты тут же стали красными от моей крови. От боли я чуть не потеряла сознание, но вдруг старикан отпустил меня.       — Подумайте, мисс Монтроуз. Расскажете о дистрикте — станете героем и навсегда избавитесь от ответственности за доставку трибутов. А самое главное выживете. Если же нет, умрете не только вы, но и, возможно, почти половина цивилизации. Вы же понимаете, революция не должна начаться.       Президент вышел из комнаты, оставив меня наедине со своими мыслями и болью.        Гейл жив. И никто не знает где он. Аж камень с души упал. Теперь у него все будет хорошо.       Я закрыла глаза. В памяти возник момент, когда я лежала на траве, заливая арену собственной кровью. Какие-то люди оттащили Гейла к планеру, а он вырывался и кричал:       — Умоляю, спасите её!!! Не оставляйте здесь умирать!!!       Приятно осознавать, что я смогла донести до него свою любовь. И на этом моя миссия выполнена.       Я закрыла глаза, еще глубже проваливаясь в небытие. Хоть бы эти вздохи были последними в моей жизни.       Спокойно умереть не дали. Меня окатили водой, и я выплыла из такой сладкой темноты. В камере стояли миротворцы. А за их спинами пряталась невысокая женщина в огненно-рыжем парике, но без косметики на лице. Чуть полноватую форму тела скрывал пестрый балахон. А на больничную койку, на которой я лежала, был устремлён грустный взгляд капитолийки. Ко мне, предательнице всего Панема, пришла… моя мама.