Капитолийка на Голодных играх

      Некоторое время женщина топталась в дверях, задумчиво поправляя парик, тем самым выдавая свое волнение. Уже плохой знак. Разговор явно будет не из легких. Капитолийка подошла к кушетке и присела на её край, а миротворцы отстегнули мои запястья. Я чуть приподнялась и села прямо. Мама тут же заключила меня в объятия:       — Элизабет, прости меня, родная.       — Что ты тут делаешь? — спросила я.       — Как можно оставаться в стороне, когда твоя дочь в тюрьме… — произнесла женщина. — Тем более, что здесь есть и моя вина. Не приведи я тебя тогда на службу, этого бы не случилось. Мы бы вместе выходили в свет, поражая всех своей красотой. Какая же ты стала красивая… Даже эти шрамы не могут скрыть сей факт.       — Мама, что было, то было. И я сама пошла по этому пути.       — Доченька, ну может ты всё-таки расскажешь все, что знаешь о тринадцатом дистрикте. Тебе же дадут амнистию, заживем по-новому.       — Нет, — я покачала головой. — По-новому не будет. Потому что я ничего не буду говорить. Не сдам своих друзей!       — Ну пожалуйста, — взмолилась мать. — Арена была для тебя большой ошибкой. Мы можем стереть её из твоей истории, если ты сделаешь то, что от тебя просят. Давай не будем вступать в эту войну, какой бы она ни была.       — Слишком поздно, мама. Мы уже на войне. И каждая на своей стороне. Ты на стороне Капитолия, а я — дистриктов. И эта война началась из-за меня. Мне же её и заканчивать. Думаю, ты поняла, о чьей победе я мечтаю.       Щеку больно обожгло пощечиной. В тусклом свете лампы я видела ладонь, только что коснувшуюся моего лица. Мама с нескрываемой ненавистью смотрела на меня, показывая свои искренне чувства. И я знала, что они будут именно такими.       — Ты мне больше не дочь! — закричала женщина и выбежала из камеры.       Вполне предсказуемо. Я никогда бы не поверила, что она поняла свои ошибки. Сколько себя помню, за ее же промахи всегда получала я. Мама никогда не говорила мне об отце. Да и меня считала не больше, чем погрешностью своей любви. Наверняка сейчас я напомнила маме ее бывшего возлюбленного. Тяга к равенству. Это нас с ней отличало. Я хотела, чтобы все были равны. Мама же была рада тому раскладу, в котором так долго жила. Я ни о чем не жалею. Ну, то есть, не жалею, что мы оказались по разные стороны баррикад.       Я откинулась на подушку. Рану вновь дернуло тягучей болью, щека все ещё болела от удара. Не такой длинной смерти я ожидала. Но мне уже все равно.       Гейл, я надеюсь, что эта война станет началом новой жизни. Твоей новой жизни. И концом семьдесят четвёртых голодных игр.       Меня никто не найдёт. Капитолий, а в частности президент Сноу, сделают все возможное, чтобы обо мне все забылось. Чтобы даже духом моим в Панеме не пахло. И поделом. Простая замарашка Капитолия смогла всколыхнуть моральные устои целой страны.       Ребята, как же я хочу вас увидеть вновь. Встретиться с вами на небе. Только сейчас я даже священную синеву не вижу. А впрочем, неважно. Вы меня видите, и скоро я буду с вами, трибуты последних шести игр.       За дверью послышалась какая-то возня. Я чуть приподняла голову. В камере пока ничего не происходило, но за ее пределами слышались крики и выстрелы. Что там, черт возьми, происходит.       Я услышала, как упали тела, а дверь в мою тюрьму отворилась. Поначалу кроме зеленоватого дыма на фоне грязно-серых стен ничего не было видно, но потом я различила силуэт человека в тяжелой броне. Он стал медленно красться ко мне, то и дело оглядываясь назад в коридор и, видимо, с кем-то переговариваясь по рации. Когда он подошел слишком близко, мои веки почему-то стали слипаться, и я отключилась. А последнее, что я почувствовала, это как меня спокойно отстегнули от кушетки и бережно взяли на руки, унося прочь из этого кошмара, под названием «Капитолий».