Капитолийка на Голодных играх

      Голова жутко раскалывалась от переутомления. Вокруг ходили люди, пытались хоть слово из меня вытащить, но я не в силах была пошевелиться. Меня о чем-то спрашивали, но я не различала слов. Только надоедливый гул. Но два слова внезапно пробудили меня:       — Дитя пророчества.       Я открыла глаза. Передо мной на краю кровати сидела Прим все в том же белом халате. На ее лице цвела милая улыбка. Я, поборов апатию, переспросила:       — Что?       — Дитя пророчества, — повторила Прим. — Теперь я точно знаю, что это ты. Пророчество уже давно ходит по дистриктам. В нем говорится, что как только на арену Голодных игр выйдет дочь Капитолия, начнется новая жизнь. Без этого кровавого испытания и без страха перед неизвестностью. Я очень рада, что эти времена настали.       Неужели моя жертвенность стала толчком для всего Панема? Мне ведь просто надоело видеть, как в ожесточенной битве умирают дети и мои ровесники. Все эти погибшие за семьдесят четыре года хотели жить не меньше, а может даже и больше, моего, но умерли, не успев начать жизнь. Это несправедливо!       — Ты права, — будто прочитав мои мысли, произнесла блондинка. — И они хотели жить, и мы хотим. Но еще больше мы хотим изменить нашу жизнь. Ты ведь нам поможешь?       В ее серых глазах плескалась мольба. За свои двенадцать лет девочка уже поняла, что жить под гнетом президента Сноу просто невозможно.       — Раз уж начала, то конечно закончу начатое, — без особого энтузиазма ответила я и закрыла глаза, намереваясь поспать.       Не тут-то было. Прим, конечно, оставила меня в покое, понимая мое состояние, но вместо нее на кровати сидел Хеймитч, сжимая в руках флягу. Я столько его знаю, что было бы глупо спрашивать — в емкости наверняка не алкоголь. Иначе разговор начался бы почти сразу.       — Знаешь, — произнес мужчина. — А ведь я был уверен, что там на арене ты умерла. И от этого стало тоскливо. Кто как не ты знает, что у меня никого не осталось. Ты стала моим дорогим человеком, но наблюдая за тем, как ты осела в кровавую траву, я до побеления пальцев сжимал кулаки и не верил: «нет, смерть не могла прийти на твой порог». И когда прозвучал выстрел и закончилась трансляция, я все же принял это как должное. А этот месяц в плену не был для меня чем-то страшным. Что может быть хуже потери единственного дорогого человека? И в день спасения я видел тебя на руках Гейла. Ты не представляешь, как я был рад, что ты жива.       — Я удачливая, раз уж выжила и на арене, и в плену, — улыбнулась я и обняла самого родного человека.       — Не спорю, — кивнул Хеймитч. — Как тебе-то в плену жилось?       — Честно? Хотелось умереть. Даже не от физических пыток — меня часто били — а от того, что не могла смириться с мыслью, что спасти Гейла не удалось. Я просто надеялась закрыть глаза и встретить на небесах тех, с кем общалась эти шесть лет службы на поезде.        Я могу тебя понять, — согласился Эбернети и тут же посерьезнел. — Но ты ведь понимаешь, что теперь тебя впутывают в политические интриги? Обратного пути уже не будет. Ты уже прошла очень далеко, может в конце концов бросим эту затею? Элизабет, я не хочу тебя терять. Терять ту девушку, что самоотверженно пошла на арену, чтобы спасти друзей. Коин будет продолжать использовать тебя, но это уже будет не ради спасения простых людей, а ради того, чтобы занять кресло президента.       Я вздохнула, понимая, что Хеймитч прав. Мне неприятно об этом думать. Но ведь мне не впервой нарушать правила.       — А кто сказал, что я буду делать то, что они хотят? — усмехнулась я. — Это они будут действовать по моим правилам. Кстати, а ты можешь ответить мне: почему Гейл, Прим и остальные здесь, а не в двенадцатом дистрикте?       — Мрачная история, — покачал головой мужчина. — Думаю, Гейл лучше тебе об этом расскажет. Элизабет, дистрикта двенадцать больше нет.