Проклятые любовью

      Это безумие длилось уже более двух лет. Миша, пожалуй, и не мог сказать точно, когда именно появились эти сны, и когда именно он осознал, что они стали его проблемой. Первые сны были не более чем легким впечатлением, не оставляя наутро никаких воспоминаний, кроме теплого уютного чувства в груди. Чувства спокойствия и завершенности, словно упала тяжелая ноша с плеч и отпустило напряжение, сковывающее все тело. Когда с облегчением выдыхаешь и понимаешь, что теперь все на своих местах.       Это были очень приятные сны-ощущения, как освобождение от всех тревог и проблем, сны без сюжета, без вообще каких-либо картинок. Они повторялись нечасто, и после пробуждения Миша всегда ощущал себя невероятно отдохнувшим, наполненным вдохновением и полным сил свернуть горы.       Он любил такие дни, они заряжали на работу, дарили энергию. В таком состоянии ему было легко браться за роль, он упивался процессом, импровизировал, веселил съемочную группу, дурачился на площадке на пару с Джаредом. Он будто пил из источника вдохновения и делился своим вдохновением с окружающими. Наверное, таким его и знали все вокруг, все успели привыкнуть к нему такому.       А потом появился он. Во снах.       Миша осознал, что что-то стало неуловимо меняться, начали проявляться не замеченные им раньше детали, а все вокруг — приобретать какой-то смысл. Сны заиграли красками. А затем он ощутил взгляд — чувство, словно молчаливый, скрытый от глаз наблюдатель, пристально рассматривает тебя. Чужой взгляд вселял лёгкую тревогу, будто идёшь по пояс в воде и не видишь ног, испытывая неуверенность в том, что следующий шаг не станет шагом в бездну. Странное осязание чужой заинтересованности волновало, и охватывало дурманящее предвкушение, что возможно еще шаг — и он не провалится, а оттолкнется от дна и поплывет.       Миша стал ясно понимать, что в своих комфортных умиротворённых снах он больше не один. Более того, он осознал, что никогда один не был, просто только в этот момент его сны стали наполняться формой — словно медленно проявляющийся на фотобумаге снимок. Он чувствовал чужой интерес, и это рождало трепет и предвкушение чего-то восхитительного. И ещё какое-то новое щемящее чувство под ребрами, которое Мише никак не удавалось сформулировать, и которое не отпускало даже после пробуждения.       Эти сны нельзя было пересказать словами, в них не было никакого действия и сюжета, это все не было картинкой, которую можно было нарисовать карандашом, проснувшись. Сны можно было только почувствовать. О чем они были? С некоторого времени Коллинз понял, что о нём.       Миша остро ощущал его присутствие, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что знает, как он выглядит. Наверное, в тот самый миг все изменилось. В то утро он проснулся весь взмокший, со сбившимся дыханием и безумно скачущим сердцем, снова и снова в мыслях возвращаясь к призрачному образу незнакомого мужчины, каждый раз переживая при этом мучительно-сладкий спазм в груди. Это не то чувство, которое испытываешь к постороннему, это не чувство симпатии к другу, это чувство к человеку, который волнует — во всех смыслах. Оно не отпускало, ширилось, разрасталось, обволакивая сердце медовой патокой.       А дальше его закрутило в вихре, из которого нет шанса выбраться. Чувства, рождённые во снах, с пробуждением накатывали как снежный ком, день за днем, неделя за неделей. Миша не успевал свыкнуться с ощущениями, дурманящими голову, как его накрывало новой волной ярчайших эмоций. Не было времени, чтоб остановиться, обдумать и принять.       И он. В каждом сне он. Сплетенный из тягучей зелени взгляда, томный и дерзкий. Совершенный. Миша впитывал в себя его образ, и всегда было мало. Постоянно оставалось чувство незавершенности, ожидание чего-то прекрасного, чему не дано сбыться. Во рту сохло, хотелось испить его до дна, но не получалось даже пригубить. Хотелось смотреть и смотреть, напитываться его образом: как он смеется, запрокидывая голову, как он смешно морщит нос и фыркает, словно кот, как подергивает бровями, а полные губы кривятся в лукавой усмешке. Его мимика сменялась перед взором, словно картинки в сумасшедшем калейдоскопе, не привязываясь к событиям или какому-то сюжету, и Коллинз ловил себя на том, что откровенно пялится на незнакомца, залипает на его спелых губах. До одури хотелось к ним прикоснуться, провести подушечкой большого пальца по влажной нижней губе, надавить, заставляя его приоткрыть рот. Почувствовать его дыхание на своих пальцах, а затем на губах.       Красивый, какой же он красивый! Незнакомец был словно соткан из его фантазий и представлений об идеалах. Созданный для удовольствия, для любви. Для него. Мало походил на реального человека — таких не бывает.       Во снах все было правильно, на своих местах. Но после пробуждения, когда пелена слетала с ресниц, сны начинали причинять беспокойство и вызывать смятение своей аномальностью, неправильностью. И у Миши болело в груди. Испытывать чувства к фантазии — это утопия, путь в никуда. Он понимал, что так не должно быть, но не мог прекратить думать о нем. Каждую ночь он исступленно желал этих снов, и каждое утро впадал в отчаяние. Он вполне отдавал себе отчет, что происходит что-то ненормальное. Не может сниться один и тот же человек на протяжении нескольких месяцев, так не бывает. Человек, которого, к тому же, нет, который плод воображения.       Ни в одном сне они не общались, сны не приобретали сюжета, они были сотканы словно из вспышек часто меняющихся образов. И никаких деталей вокруг, только он. В эти моменты Коллинз очень остро ощущал свое место рядом. Чувствовал себя необходимым, желанным, и от этого в груди становилось горячо. Жар растекался по телу и мягким молотом ударял в голову. В душе рождался трепет. И… надежда? На что?

***

      Виктории он решил рассказать о своем наваждении спустя год — когда набрался, наконец, смелости признаться себе, что влип, что испытывает страсть к незнакомцу, который даже не является реальным человеком; когда осознал, что зависим от своих снов, как наркоман желая вновь и вновь переживать сладкое томление, восторг от каждого взгляда, разливающийся огнем по венам, замыкающийся на сердце, пропускающем удары… Идеальная ловушка без выхода.       Виктории можно было довериться. Она была тем человеком, который принимает его любого, безоговорочно. Человеком, который поймет и проникнется, не отвернется. Его отношения с женой для многих могли бы показаться странными, но посвященных было немного - его личная жизнь никого не касается, и выносить на публику сокровенное Миша не считал возможным. Общество редко принимает открытый брак, казалось бы — семья, дети, общий быт, полное взаимопонимание, но в то же время каждый вел свою интимную жизнь, лишь изредка пересекаясь в спальне. Никакой ревности, обид и упреков. Свободные, доверительные отношения, в фундаменте которых лежит уважение. И до последних событий Миша был абсолютно счастлив, он искренне считал, что ему повезло встретить человека, который может принять его таким, какой он есть, не вгоняя в рамки, которыми общество ограничивало «нормальность» семьи. Он никогда не задумывался над вероятностью альтернативы, это же так нелогично — ломать аксиомы, не требующие доказательств. Ведь в их жизни не было пробелов, она была заполнена до краев — дом, дети с одной стороны, и полная свобода с другой.       И не то чтобы Миша раньше часто делился с Викторией любовными подвигами — случайный или ничего не значащий секс, лишенный эмоциональной окраски, не требовал обсуждений, но чувства и эмоции Миши Виктория проживала очень остро. И с первых же слов стало понятно, что у него проблема, которую он больше не может носить в себе. Откровение, хлынувшее в Мишином эмоциональном монологе, ввело Викторию в ступор, это сложно было осознать и сложно принять на веру вероятность подобной чертовщины. Однако, зачастую сложное объясняется просто, и Мишины видения, вероятно, можно было объяснить пресыщенностью: восприятие притупляется и даже секс перестает радовать и волновать, вследствие чего рождается эмоциональный голод, заполняющий сознание этими странными образами. Виктория нервно пошутила, что это таким извращенным способом Мишина блядская натура дает ему понять, что желает однополого секса. А затем уже серьезно добавила:       — Дай своему телу то, что оно просит, и тебя отпустит.       Миша не был уверен, что дело в этом. Его не удивляло влечение к мужчине, свою бисексуальность он принял ещё в юности. И опыта мужского секса было достаточно, он не ощущал по нему голода и никогда намеренно не искал таких отношений, никогда раньше не испытывал каких-либо чувств к представителям своего пола, никогда у него не было эмоциональной привязанности к мужчине. Все ограничивалось только хорошим трахом. Поэтому все то, что Миша испытывал к мужчине из снов, его хорошенько выбивало из колеи. Ему хотелось не секса с абстрактным мужчиной, ему хотелось эмоциональной близости с ним.       Но советом Виктории он воспользовался.       Не отпустило.       Долбясь в смазливого мальчишку, он закрывал глаза и видел его. Было больно. Оргазм не помог избавиться от ноющего чувства неудовлетворенности, сжимающего грудь тисками.       Всё не то. ВСЁ НЕ ТО!       Накатывала тоска, такая безнадежная и отчаянная, что хотелось выть! Он ясно представлял, что никогда, НИКОГДА он не сможет испытать того, к чему так стремится! Потому что человека, которым он так одержим, не существует, он — сон. ЕГО НЕТ. ЕГО. ПРОСТО. НЕТ.       Коллинз уже не пытался анализировать, зачем его подсознание так старательно подсовывает ему образ несуществующего мужчины, его больше беспокоило как унять душевную боль… Влюбиться в кого-то еще? Увлечься? Но это не работает по щелчку! Все влюбленности, которые он переживал за свою жизнь, можно пересчитать по пальцам одной руки. А любил, пожалуй, и вовсе однажды, и плоды этой любви топают маленькими ножками по дому и звонко зовут его «Папа!». С прожитыми годами страсть утихла, буря в груди улеглась, любовь остыла, и к новым увлечениям он так же быстро терял интерес, как загорался. Сердце согревало ровное перманентное тепло, без пожаров и пепелищ. До этого кошмара. До обрушения этой неуправляемой стихии — она грозила затмить все ранее пережитое, и не обращать на нее внимания, пытаясь окунуться в какие-либо новые, не дарящие трепета отношения — как минимум нелепо. Не может соломинка заслонить солнце.       Боже, какой же это идиотизм — умудриться влюбиться в сон! Миша пропускал пряди волос сквозь пальцы и стонал. Когда пришло осознание своей личной катастрофы, отчаяние его накрывало с головой. Как можно так безумно любить того, кто не просто недостижим, а кого вообще нет? Он теперь прекрасно понимал, что испытывают фанаты, глубоко и безнадежно влюбленные в своего кумира… но у них хотя бы была надежда, пусть одна на миллион, но она была. А у Миши не было ничего. Никакой надежды на то, что он сможет наяву окунуться в эту бездонную зелень глаз, дотронуться щеки, провести кончиками пальцев по губам, обнять крепко, зарыться носом в изгиб шеи и вдыхать пьянящий запах чужого тела — своей любви. Какова вероятность того, что это произойдет наяву? Вероятность — ноль!       Единственный выход — вырвать из сердца образ незнакомца. Но как можно приказать сердцу не чувствовать? Как заставить сердце осознать и принять тот факт, что это лишь мечта, которой не суждено сбыться? Как заставить голову не думать о нем, а тело — не желать? Как противостоять той лавине губительных чувств, таких сладких и одновременно таких опасных. Продолжать жить в снах и надеяться на то, что когда-нибудь само пройдет? Надежды мало…       Занять себя! Загрузить работой так, чтоб не оставалось времени на мучительные мысли. И Миша полностью окунулся в работу, с истеричным рвением отдавая себя всего съемкам, организовывая грандиозные арт-проекты, благотворительные компании, и мотался с ними по миру, пытаясь хоть кому-то изменить жизнь к лучшему. Отдавался общению с фанатами, чтоб почувствовать себя таким нужным и желанным и утешиться мыслью, что для кого-то ты такой же безнадежно недостижимый, как для тебя самого он.       Фанаты визжали от восторга, чувствуя полную Мишину отдачу, даже не осознавая, что Миша ищет среди них таких же несчастных, как он сам, раздираемых такими же сильными неразделенными чувствами. И Миша с радостью общался со своими поклонниками, прекрасно понимая, как много значат для них даже крупицы его внимания, и втайне завидуя им, так как волею горького случая они были замечены объектом своей страсти, чего Коллинз не мог сказать о себе — его объект страсти лишь вымысел воспаленного сознания.       Он словно попал в замкнутый цикл: бесконечная работа, постоянный недосып, частые перелеты и смена часовых поясов, накапливающаяся усталость, алкоголь и беспорядочный секс — всё, лишь бы только не оставаться наедине с собой, лишь бы только не было ни мгновения, когда можно остановиться, задуматься, отдаться слабости и ощутить себя бесконечно несчастным, тонущим в горечи больной неразделенной любви.       Виктория с трудом справлялась с его депрессией. На людях Миша натягивал маску и оставался душой компании, разве что шутки стали злее, а от улыбки веяло холодом. Он мог быть собой только с ней, настоящим его видела только она. Он искал у Виктории поддержки, но как она могла ему помочь?       Миша дома менялся, у него опускались плечи, сходила с лица ехидная улыбка, и в бездонно синих глазах разливалось отчаяние. Он шептал: «Я влип. Боже, я влип», и у Виктории сжималось сердце, это было похоже на безумие. Она тихо перебирала пальцами пряди лежащего у нее на коленях Миши и шептала в ответ: «Мы найдем выход».       Но в чем этот выход? Психотерапия? И что говорить? Что Миша с ума сходит от любви к фантазии? Как объяснить с чего это началось? Ведь ни с чего, это просто началось. Не было никакого толчка или каких-либо событий, предшествующих появлению этих снов. Может быть он когда-то видел этого мужчину в жизни, и его образ отпечатался в подсознании? Нет, мужчина из снов был из тех людей, кого Миша не смог бы забыть, раз увидев. Миша был в этом уверен.       А лечит ли психотерапия любовь? Помогут ли гипноз или прием медикаментов? Любовь лечит время. И расстояние. И со вторым были проблемы, так как регулярно повторяющиеся сны, состоящие из образов любимого мужчины, были все равно, что ночные свидания, которым не было конца.       Но идею с терапией Виктория не оставила, и когда стало совсем плохо, она все-таки заставила Мишу записаться на прием.       Но стало хуже.       Выписанное медикаментозное лечение начисто лишало сновидений. Миша засыпал как убитый и просыпался на утро с невыносимым чувством пустоты, утраты и одиночества. Невозможность видеть его даже во снах отзывалась в груди тупой болью и нарастающим ноющим чувством неудовлетворенности. Лекарства избавили от снов, но не от чувств. Чувства, напротив, обострились настолько, что любая случайно скользнувшая мысль о нем заставляла Мишу кривиться от сердечной боли. Периоды бодрствования превратились в непрекращающуюся пытку, Миша не мог сосредоточиться на работе, появились проблемы на съемочной площадке. Учащающиеся приступы агрессии тревожным сигналом отзывались в лицах друзей, стимулируя их на проявление излишней озабоченности Мишиным состоянием, что, в свою очередь, лишь усиливало нервозность Коллинза. Так не могло продолжаться. Психотерапия была послана на хер, а таблетки отправлены в унитаз.       И Миша смог увидеть его снова. От эйфории кружилась голова — это было похоже на глубокий вдох после долгой задержки дыхания, словно вынырнул из глубины, вдыхая полной грудью, не в силах надышаться, и испытывая пьянящее головокружение и облегчение от осознания того, что выжил, смог выбраться, не утонул.       Сновидения стали красочнее и реалистичнее. Жизнь очень четко разделилась на день и ночь, и Миша был вынужден признать, что именно ночью он жил, ночью был счастлив. В груди рождался трепет, словно легкие взмахи крыльев сотен мотыльков нежили сердце. Ночами ему сносило голову от вязкого желания, окутывающего в плотный кокон, из которого невозможно было выбраться, да и не хотелось. Желал его постоянно, до дрожи в руках и слабости в коленях. Фантазии о том, что бы он хотел сделать с вожделенным телом, стали навязчивой идеей, и теперь каждая случайно скользнувшая мысль о незнакомце сопровождалась оттоком крови от всех органов к одному вполне конкретному.       Но в этом были и свои плюсы — сексуальная жизнь стала ярче. Секс стал приносить больше удовольствия, чем когда-либо. И можно было закрыть глаза и представить, что именно его язык скользит по Мишиным губам, его горячее дыхание обжигает шею, его чувственный рот выстанывает сладкое «Миииииш».       Миша уходил в отрыв, без остатка отдаваясь ласкам чужих рук, брал от них всё, не открывая глаз. И никогда еще секс не был таким чувственным. Мучительно медленным, сводящим с ума от ощущений, не испытываемых прежде. Только бы не открывать глаза! Выцеловывать каждый участок горячей кожи, выпивать хриплые, полные сладкой неги стоны. Только не открывать глаза! Раскрывать и неторопливо брать дрожащее в предоргазменной судороге тело. Только не открывать глаза! Чувство нереального полета уносило так высоко, что осколками ясного сознания Миша ловил себя на мысли о том, а возможно ли вообще такое?!       До оргазма.       Сладкие судороги затихали, эйфория покидала тело, и в груди разливалась пустота. Разрядка не приносила удовлетворения, словно вместо того, чтоб вспыхнуть столпом искр, он погружался в мутную воду. Мишу накрывало волной отчаяния: это чувство сковывало тело, и, не дав опомниться, бросало измученную безответной любовью душу в воронку боли и безысходности. Тоска в груди душила, укутывала черным покрывалом, полностью скрывающим свет, и куда не кинься — везде темно и пусто.       Миша, морщась от гадливости, отстранялся от случайных любовников, которых еще несколько мгновений назад плавил своими неистовыми ласками, испытывая чувство липкого стыда и отвращения к самому к себе. Сколько он еще сможет мириться с этим? Всю жизнь?       Подкатывающая комом к горлу обреченность не давала дышать полной грудью. Очень остро ощущалось скребущее, опустошающее чувство бесконечного одиночества. Не отпускало ощущение, что вся его жизнь — какая-то неправильная, проходит как-то бессмысленно, напрасно… зря. И все, что он проживает — не его, будто его душу втиснули в чужое тело, и она рвется куда-то, в тиски зажатая, стонет и скулит. Он должен быть не здесь, не с этими людьми, не в этих обстоятельствах. Он упускает что-то важное, бесцельно проживает чужую жизнь, неуловимо теряя свою — его жизнь утекает, словно песок сквозь пальцы, и он ничего не в силах изменить.       В такие моменты хотелось надраться до беспамятства любимым односолодовым виски, чтоб побыстрее забыться сном, где он сможет снова видеть его. Смотреть не отрываясь, напитываясь его образом, ощущать искристый восторг от возможности находиться рядом, зная, что он тоже испытывает нежность и желание, что он тоже… любит.       Хрупкое счастье ночью и безнадежная опустошенность днем. Мише все труднее становилось справляться с ситуацией на людях, даже абсолютная занятость не спасала от мыслей. Он бесконечно прокручивал в голове образ незнакомца, казалось, что он знаком с ним вечность, знает до деталей его мимику, его походку, его привычные жесты, будто тот обитал не в его голове, а жил рядом. Миша неосознанно искал его в толпе, всматривался в глаза других мужчин, пытаясь найти в них отголоски той пленительной зелени, чтоб быть хоть чуточку ближе. Хотелось большего, и он выл от собственной беспомощности и отчаяния. Тоска разрывала сердце. Тоска по несбыточному.

***

      Два бесконечных года душевных терзаний. Чувства острые, как лезвие, они прорастают в сердце, пускают корни. Ещё немного, и его закроют в клинике для психически нестабильных, иначе он станет опасным для самого себя. Пока ещё он мог прятать от окружающих свою боль, но все, кто Мишу хорошо знал, давно заметили трагическую перемену. Веселого, смеющегося над собой и всем окружающим миром Коллинза больше не было. На место ему пришел холодный циничный незнакомец, образец едкой иронии и сарказма с сапфировыми льдинками в некогда теплых глазах цвета неба.       От Джареда скрывать больше не было смысла — друг видел его насквозь. Было даже забавно наблюдать за его реакцией, когда Миша вывалил на него свою проблему без попытки как-то приукрасить или о чем-то умолчать. Пусть знает. Эмоции на лице Джареда сменялись от веселого недоверия до глубокого шока, когда тот осознал, что это не шутка и Миша говорит вполне серьезно. А Мише, между тем, уже было все равно как друг отнесется к этой информации, посчитает ли его двинутым психом, воспылавшим чувствами к парню, да еще и вымышленному. Хуже, чем есть, всё равно не станет.        Но Джаред Мишину исповедь воспринял серьезно. И предпочтения друга, о которых догадывался, без слов принял. Искренняя тревога в его взгляде действовала как успокоительное, и Миша, наконец, смог выдохнуть с облегчением — с Джа не надо больше притворяться, и можно быть собой.       — Тебя приворожили, или что-то в этом роде, — тоном знатока изрёк тогда Джаред. — Знаешь, такие вещи существуют, независимо от того верим мы в них или нет.       Миша невесело хмыкнул:       — Я не против, если бы это давало хоть крохотную надежду на то, что этот парень все-таки существует. Но за два года он не объявился. Какой смысл делать приворот и не давать о себе знать?       Джаред верил во всякие необъяснимые вещи, а Миша всегда относился к подобному скептически, но опыт последних двух лет заставил многое переосмыслить и ко многому изменить отношение. И, наверное, поэтому он не отмахнулся, когда друг осторожно предложил:       — Я бы хотел, чтоб ты познакомился с одним человеком. Он называет себя шаманом и у него есть способности, которые я не могу объяснить. Миш, не отворачивайся, дай себе шанс, ты ведь ничего не теряешь, раз уж твои мозгоправы тебе не помогли.

***

      Старик был странным. Больше похожим на любителя тяжёлого металла, чем на шамана. С длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост, густой ухоженной бородой абсолютно белого цвета и непроницаемым колким взглядом. Вся открытая часть рук и шеи были покрыты замысловатой вязью татуировок, на которых Миша откровенно завис, с интересом рассматривая. А тот долго через прищур смотрел на Коллинза, застывшего на пороге, а затем кивнул ему на стул, приставленный к расположенному по центру небольшой комнаты столу, и сам сел напротив. Джареду жестом дал знак держаться на расстоянии. Не сводил глаз с Миши, пытливо всматривался, казалось, даже не моргал. И молчал. Миша тоже молчал и не отводил твердый взгляд, хотя хотелось передернуться и стряхнуть с себя столь пристальное внимание.       Когда старик заговорил, Миша даже вздрогнул от неожиданности, настолько долгой и напряженной была тишина.       — Тебя съедает чувство, — его голос был хриплым, словно простуженным. — Огонь пожирает изнутри.       Начало было банальным и предсказуемым. Даже если Джаред не растрепался о цели визита, эту фразу можно было применить к любому. Миша молчал и сверлил старика нетерпеливым взглядом, давая ему понять, что ждет продолжения. Тот едва заметно усмехнулся и продолжил:       — Это длится долго. Глубокие болезненные чувства, направленные на человека, который знает об этом и испытывает то же.       Миша заметно напрягся и подался вперед. Становилось интересней.       — Который знает о моих чувствах? Этот человек реален? — тихим, обманчиво спокойным голосом спросил он. А внутри всё клокотало.       Шаман удивленно вскинул брови:       — Что заставляет думать тебя обратное?       Миша вмиг расслабился, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. На губах заиграла ироничная улыбка. Черта с два этот шаман понимает, что с Мишей происходит на самом деле. Он здесь просто теряет время.       Старик уловил перемену и хитро улыбнулся. Казалось, ситуация его забавляла.       — То, что ты видел его только во снах, не является доказательством, что его не существует.       Миша мгновенно выпрямился на стуле и нахмурился, а затем резко обернулся к Джареду. Но тот вскинул вверх руки и замотал головой, давая понять, что он вообще ничего старику не рассказывал. Вернув взгляд к шаману, и подавшись всем корпусом вперед, Миша отрывисто бросил:       — Продолжай.       Старик все так же ехидно улыбался.       — Это само не пройдет и лечение не поможет. Перестань думать о терапии гипнозом — будет хуже, чем с таблетками.       Это было сложно объяснить совпадением. И Джаред не мог этого случайно выболтать, просто потому что об этом не знал. Миша рассказывал ему о медикаментозном лечении, но о том, что настроен на гипнотерапию, знала только Виктория. И, как оказалось, этот странный старик.       — И что мне делать?       Опять повисло долгое тягостное молчание. Шаман сверлил Мишу взглядом, от которого тому становилось физически плохо. Но если он таким образом находит ответы — пусть.       — Ты можешь с ним говорить, — наконец еле слышно произнес пожилой мужчина.       — Я не могу с ним говорить, — совершенно спокойно возразил Коллинз, хотя хотелось кричать.       — А ты пытался? — шаман чуть склонил голову на бок, и его тонкие губы искривила ироничная улыбка.       Миша снова нахмурился. Пытался ли он что-то сказать во сне? Действительно, он даже не пытался. Его сны были наполнены эмоциями, но не звуками. До этого момента он даже не задумывался о том, что во снах царила тишина. Он переживал сны глазами и чувствами, и если не терял надежды прикоснуться к незнакомцу, то даже не пробовал обратиться к нему. Полное отсутствие диалога было чем-то таким, что не требовало объяснений, воспринималось как данность и не вызывало вопросов.       — Не жди, что сразу получится, — прервал его размышления шаман. — Твои сны — это видения. А поговорить тебе надо не с видением, а с ним. Достучаться до него. Ты понимаешь, о чем я говорю, Миша?       Миша не понимал. Было бы неплохо, если бы этот старик прекратил говорить загадками.       — Выразись яснее.       — Ваша связь взаимная, Миша, но он переживает её по-другому. Я вижу нити, плотные и сияющие, которые тянутся между вами. Вы связаны. Твои сны — это его способ заявить о себе, но это работает в обе стороны, через них ты можешь заставить его тебя услышать и увидеть. Затянуть его, настоящего, в свой сон. Так яснее?       Миша на секунду прикрыл глаза. Так хотелось верить!       — И как же мне это сделать?       — Просто пытайся. Снова и снова. Не опускай руки и не отчаивайся, когда не будет получаться. А получаться сразу и не будет. Тебе нужно научиться управлять вашей связью. Ты сможешь. Но не ожидай в итоге легкого диалога, — и после паузы тихо добавил: — Определись, что для тебя важно, и выбирай вопросы правильно.       Миша еще некоторое время в тишине продолжал смотреть на мужчину напротив, затем все же уронил голову на грудь и закрыл глаза. Было видно, что ему трудно довериться и спрашивать о том, что волнует больше всего.       — Я смогу избавиться от этого наваждения? — наконец еле слышно прошептал он не открывая глаз. И, словно поколебавшись — говорить или нет, добавил совсем шепотом: — Или найти его?       Сцепленных в замок рук Миши коснулась теплая ладонь, и легким успокаивающим движением погладила пальцы. Миша вздрогнул, поднял на мужчину глаза, и тот ужаснулся глубине безысходности, которую успел прочесть в его взгляде, прежде чем Коллинз вновь спрятался за свою привычную маску.       — Он реальный человек, Миша. Такой же реальный, как ты и я, — шаман с сочувствием смотрел на визитера, от души желая поделиться уверенностью, которую испытывал сам. — Я не могу видеть твоего будущего, но знаю, что ты обретешь покой.       Миша не удержался от горького смешка и аккуратно отнял руки.       — Звучит двусмысленно.       На что из-за спины услышал тихое шипение Джареда:       — Придурок. Он не покой на небесах имеет в виду!       Старик хмыкнул и спокойно ответил:       — Твоя душа успокоится, Миша. Я не знаю, что именно это значит. Может, исцеление от тяготящих тебя чувств, а может, гармонию с вновь обретённым человеком. Но это произойдет.       Разговор с шаманом подарил робкую надежду. Наверное, это особенность психики — всем сердцем безоговорочно поверить в то, что подсознательно желаешь услышать и заведомо отвергать всё остальное. Но прокручивая уже в машине всю полученную информацию, Миша был в смятении. Он реален. Это главное. Ликование распирало легкие, но волнительное предвкушение врезалось в стену сомнений и снова накрывало отчаяние, руки крепче сжимали руль, и так же крепко стискивались зубы. Если этот мужчина реален и, как сказал шаман, испытывает такие же чувства, то почему он, мать его, до сих пор Мишу не отыскал? Отсутствие ответа на такой важный вопрос рубило вспыхнувшую надежду на корню. Как Мише его искать? Как?! Не имея ничего, кроме образа в голове.       Джаред ехал молча. Он отвернул голову к боковому окну, и, уперев локоть в дверцу пассажирского сидения, рассеянно покусывал костяшки пальцев. Уходя от шамана, уже на пороге он обернулся и не удержался от вопроса:       — Это приворот?       Миша картинно закатил глаза, а шаман рассмеялся и покачал головой:       — Нет. Я не чувствую никакой приворотной магии. Магия только между ними двумя.       Джа вздернул бровь, а Миша сердито выдохнул. Его раздражало, что информацию надо было тянуть клещами. Ну неужели так трудно просто взять и рассказать всё, что знаешь?!       — И как это понимать? — Мишин тон даже ему самому показался резковатым. — Магия — в переносном смысле?       — Или в прямом? — с надеждой вставил Джаред. Миша снова закатил глаза: вот уж любитель всего сверхъестественного.       — То, что между вами происходит — это и проклятье, и любовь, — старик устало выдохнул, будто втолковывал что-то непонятливому ребенку. — Проклятье — не в плохом смысле, Миша. Можно сказать, что вы прокляты любовью. Это — Дар. Редкий. От тебя за милю фонит вибрациями от этих чувств, я ощущаю их. И будь я проклят, если встречал когда-либо такое раньше. Мне сложно представить и осознать, что именно ты испытываешь, это кажется невероятным, правда. Вам будет завидовать весь мир, если вы примите этот Дар.       Миша, казалось, застыл. Слушать о высоких материях, которые касаются его непосредственно, от постороннего человека, было до дикого странно и… неправильно. А шаман все говорил:       — Всё, что происходит с вами — не случайно. Не случайно — ты. И не случайно — он. Ваша связь очень древняя и… неизбежная. Если не сейчас, так это случилось бы с вами позже. А что из этого выйдет, одному Богу известно. Если у Вас один путь, то вы будете идти навстречу друг другу и непременно встретитесь.       Миша горько усмехнулся:       — Порой хочется верить, или просто кажется, что путь один, и что движешься навстречу кому-то. А на самом деле пути параллельны, и движение навстречу очень обманчиво — можно разминуться, даже не поняв, что были в точке так близко друг к другу, и разошлись в противоположные стороны, даже не осознав этого.       Старик несколько мгновений очень пристально смотрел на Мишу, затем слегка кивнул, будто самому себе.       — Ты никак не можешь принять того, что с тобой происходит. Тебе проще допустить, что твои сны вызывает психическое заболевание, либо другая объяснимая наукой или медициной патология, чем признать реальность существования мужчины из твоих снов. Миша, тебе надо освободить свой разум, и чем быстрее ты это примешь…       Миша не выдержал. И грубо прервал:       — Да я уже год как принял! При том, что сны эти вижу более двух лет! Два гребаных года я живу в аду и день за днем схожу с ума! — кричал он. — Если ты говоришь, что он реален, и чувства взаимны, то блядь, меня проще простого найти, я — публичный человек! Дело за малым — чтоб этот сукин сын высунул голову наконец! Всё, что ему надо — просто на секунду показаться мне на глаза! Всего на одну гребаную секунду, чтоб я заметил! И всё! ВСЁ! Но где он?! Его нет! ЕГО блядь, НЕТ!       Грудь Миши вздымалась, он понял, что сорвался на крик, лишь когда поймал ошарашенный взгляд Джареда. Коллинз раздражённо выдохнул и махнул в сторону выхода, жестом давая понять, что с него достаточно и он собирается уйти. Нет, ему не было стыдно за этот срыв. По крайней мере, пока.

***

      Чем больше времени проходило после разговора с шаманом, тем острее было ощущение, что Миша принимал участие в театре абсурда. Разрасталось неприятное чувство, что его чувства сперва обнажили, а после высмеяли и вываляли в грязи. Прокручивая в уме всю полученную информацию, Миша удивлялся себе — как можно было так запудрить мозг, чтоб он поверил в эту чертовщину?! Как он мог всерьез задавать все те вопросы и всерьез воспринимать все ответы? Если бы не Джа, Миша бы начал думать о разговоре со стариком как о плоде своего до предела воспаленного воображения.       Но все же слова шамана где-то глубоко в душе трепетали бабочками: «Он такой же реальный, как ты и я». Так хотелось в это верить! Конечно, можно открыть сердце для веры в несбыточное, окунуться в эту утопию и жить надеждой. Пожалуй, так даже будет легче истерзанному сердцу. Но голос разума монотонным набатом твердил: «Это самообман!» Наверное, все психически больные люди живут в своих придуманных мирах. Так же, как и Миша Коллинз.       Но одним, возможно, главным советом шамана Миша не пренебрег — попытаться поговорить во сне стоило. В конце концов, что он теряет, если станет предпринимать попытки завести диалог? Да, может быть непросто, учитывая, что он не управлял своими сновидениями, но если долго думать о какой-либо детали, то рано или поздно она проникнет в сон.       И Миша пробовал. Снова и снова, каждую гребаную ночь! Но не мог издать даже звука. Словно у него не было во сне рта, не было голосовых связок. Миша ощущал свое тело, но оно было словно сгустком энергии, а не живой плотью.       Он пытался ворваться импульсом в любимого мужчину, не голосом так мыслью задать свой единственный вопрос, чтоб он услышал, чтоб понял, чтоб ответил. В отчаянии он повторял про себя, как молитву: «Скажи мне кто ты? Как тебя зовут? Скажи свое имя! Скажи свое имя! Скажи мне свое имя!!!». Но между ними был словно незримый барьер, непроницаемый, как прозрачная стена, разделяющая разные миры. И каждое утро после неудачных попыток Коллинз просыпался с чувством распирающего отчаяния и злости на свою беспомощность, и каждую ночь ждал с новой надеждой.       Жизнь давно превратилась в сплошную серую мглу, сотканную из тоски и душевной муки. И выхода не было. Тупик. Просто бесконечная боль, к которой невозможно привыкнуть и с которой приходилось проживать каждый день и считать минуты, приближающие ночь и мучительно-желанные сны, ставшие необходимыми, словно доза героина для наркомана.       Иногда Миша ловил себя на мысли, что перешел черту, и уже никогда не сможет стать прежним. Он никогда раньше не испытывал чувств, которые испытывал к незнакомцу. Тот стал необходим Мише, как воздух. Ему не нужна была больше работа, не нужна семья, все стало каким-то бесцветным и не интересным. Пустота в душе разрасталась, и не было рядом того, кто мог бы её заполнить и раскрасить его мир заново.       Все как-то теряло смысл.       Миша продолжал вести дела, активно сниматься, принимать участие в благотворительных компаниях и арт-проектах. Даже шумные вечеринки после удачных конвенций, которые в основном заканчивались в чьей-либо постели — всё это было. Но самого Миши там не было, была только его пустая оболочка, которую он исправно таскал туда, куда требовалось, улыбался и острил, когда от него этого ждали, отвечал, когда спрашивали.       А оставаясь в одиночестве, он полностью отпускал себя, сбрасывал маску холодного циника и кричал в полный голос, рыдал и выл. Неуправляемое тело швыряло из угла в угол, пока не оставалось слез, пока не покидали силы и из горла не вырывались лишь сдавленные хрипы. Миша тонул в ощущении того, насколько жалкую жизнь он влачит. Это не его жизнь! Он не хочет такой жизни! Он не хочет этих чувств!       Истерика выматывала, и на смену ей приходило странное отупение. Обессилено сползая спиной по стене, он мог лишь тихонько жалобно поскуливать.       — Хочу к нему, — шептали как молитву искусанные губы. — Пожалуйста, хочу к нему… Пожалуйста…       И в эту ночь он не мог сглотнуть болезненный ком в горле, глядя в такие родные и такие любимые глаза. Безнадежность лишала сил. Он очень устал. Если бы можно было погрузиться в сон навсегда, никогда больше не просыпаться, навсегда остаться рядом, и плевать, что не можешь коснуться, не можешь говорить, плевать, что время во сне то закручивается в воронку, то течет какими-то странными ломаными отрезками. Но каждый отрезок наполнен им. Этого хватит, если его жизнь перестанет делиться на день и ночь, если он позволит ночи полностью поглотить его.       Снова сдавило грудь, словно тугие канаты намотались вокруг ребер. Неприятный холодок побежал по венам, проникая в сердце и вызывая тревожное леденящее ощущение чего-то неправильного. О чем он думает?! Дошел до точки? Сдаешься, Миша, борьба окончена? Что ты как сопливая девчонка, возьми себя в руки и хватит скулить! Пока ты дышишь, ты можешь что-то изменить! Никогда не соглашайся, когда тебе говорят, что что-то невозможно, даже если этот кто-то — ты сам! Пытайся! Не останавливайся! Тебе это важно, поэтому хоть порви сжавшееся горло, но прошепчи, простони, прокричи свой чертов вопрос! «Как твое имя?! Как. Твое. Имя?! КАК. МАТЬ. ТВОЮ. ТВОЕ. ЧЕРТОВО. ИМЯ?!!!»       Миша словно в какой-то замедленной съемке наблюдал, как незнакомец поднял голову, и встретился с изумленным взглядом зеленых глаз. Мужчина не мигая смотрел на него, и в его распахнутых глазах ясно читался шок. Коллинз ошарашено смотрел в ответ, боясь моргнуть, вполне серьезно полагая, что стоит ему отвести взгляд, и картинка пойдёт рябью и исчезнет.       Нещадно саднило горло, Миша схватился за него и только в этот момент понял, что он только что прокричал эти слова вслух. И тот его услышал! И теперь смотрел в упор вполне осознанно и с неким недоумением.       Миша интуитивно чувствовал, что что-то изменилось. Будто они оба вынырнули из глубины на мелководье — ещё не берег, но уже не бездонная черная пропасть, где время текло по-другому, не линейно, а отрывистыми скачками. И сейчас они словно отряхивались от липкого муара бездны и оглядывались по сторонам, пытаясь понять где они и что вообще происходит.       Сердце Миши колотилось о ребра, рубашка вздрагивала под его ударами. Бросило в жар, и он непроизвольно потер вспотевшие ладони о брюки. Вспомнились слова шамана о том, что Миша в силах затянуть незнакомца к себе в сон. Не образ, а его, реального. Неуверенная улыбка коснулась губ — неужели у него получилось? Вид у мужчины был весьма растерянный, чтоб не сказать обалдевший, словно тот никак не мог поверить в то, что видит перед собой. Эмоции на его лице сменяли одна другую, и сейчас он, хмурясь, буравил Коллинза озадаченным взглядом, а Миша буквально кожей ощущал сложный мыслительный процесс, который происходил у того в голове.       Незнакомец перевел взгляд на свои руки, разглядывая их, покрутил кистями, сжимая и разжимая пальцы. Коллинз хмыкнул — мужчине осталось только ущипнуть себя для полноты картины. Звук заставил визави поднять глаза на Мишу, их взгляды снова встретились и оба замерли.       Коллинз забыл как дышать: что-то во взгляде мужчины было такое, отчего все внутренности скручивались в тугой узел. Миша не моргая смотрел на человека, которого любил уже два года, пытаясь уловить то ускользающее новое, что было в его глазах. Никакой тебе привычной мягкости и сладости, никакого намека на улыбку, а что-то тревожащее, скребущее… Миша ошарашено распахнул глаза, когда до него дошло, что то, что он видит — это тоска. Губы раскрылись в немом «О».       Незнакомец несмело протянул руку навстречу, и Миша неосознанно отзеркалил его жест, но пальцы провалились в пустоту, пустив рябью весь бестелесный образ, словно отражение на воде. Разочарование разлилось горечью на языке. Они были рядом, но в то же время словно в разных мирах.       Проходили минуты, а может это были лишь мгновения, оба продолжали зачарованно рассматривать друг друга, не в силах разорвать зрительный контакт. В зеленых глазах незнакомца первичное недоумение сменилось любопытством, замелькали искры неприкрытого интереса.       Глаза в глаза, прямо, дерзко… а затем мужчина медленно, словно смакуя, скользнул взглядом вниз, к губам Коллинза. Открыто, не стесняясь. Этот жест, старый, как мир, так откровенен в своем красноречии, его нельзя истолковать как-то иначе. Позвоночник прострелило и теплая волна устремилась от горла вниз, оседая приятной тяжестью в конечностях. Миша шумно сглотнул, проглотив не то стон, не то хрип, кадык дернулся. Волнение заклокотало в груди, вырываясь наружу тяжёлым дыханием. Взгляд мужчины опустился на его шею, огладил ключицы. Миша рефлекторно вздёрнул руку к рассегнутому вороту рубашки и едва не заскулил, осознав, что незнакомец зависает на его пальцах. Мужчина его изучал без робости и смущения — они не в реальном мире, где надо держать лицо и соблюдать приличия. Сердце заколотилось о ребра, словно в панике, оглушая шумом крови в ушах. Боясь окончательно потеряться в неуправляемом вихре ощущений, Миша встряхнулся, прочистил горло и прохрипел:       — Имя!       Незнакомец вздрогнул, метнув взгляд к лицу и Коллинз мгновенно задохнулся, встретившись с шальными изумрудными глазами. От этого взгляда по телу прокатилась мелкая дрожь, внизу живота так некстати заныло. Да ёб вашу мать, что за пубертатные реакции! Раздражённо переминаясь с ноги на ногу, Миша терпеливо ждал, пока взгляд мужчины приобретет осмысленность и схлынет собственное наваждение.       Ресницы незнакомца трепетали, отбрасывая густые тени на острые скулы. Им сложно было не любоваться, практически невозможно отвернуться. Тот прикрыл на секунду глаза, собираясь с мыслями, или силами. Коллинз видел, как приоткрылись его губы, готовясь что-то произнести, и всем корпусом подался вперед, стараясь сконцентрироваться на малейших звуках, боясь пропустить, не расслышать ответ.       Губы мужчины беззвучно шевелились. Он хмурился, дотрагиваясь до своей шеи, но голосовые связки словно вынули, с губ не слетал даже шепот. Рассерженно выдохнув, он провел ребром ладони поперек горла, и Миша сник — жест был слишком красноречив. После секунды замешательства руки незнакомца зашарили по телу, последовательно охлопывая все карманы — и нагрудные на рубашке, и карманы джинс. Миша усмехнулся — паспорт свой ищет, что ли? Незнакомец злился и рассерженно поджимал губы, лихорадочно продумывая варианты. Руки безвольно повисли вдоль тела. Время утекало, сколько его ещё отмерено в этом странном видении?       Мужчина щёлкнул пальцами, привлекая внимание к ладоням, жестом указал на свои глаза затем на Мишины, и в завершении коснулся своих губ. Коллинз коротко кивнул — предложение прочесть по губам не казалось чем-то сверхсложным, можно и попробовать.       — По буквам, хорошо? — ободряюще улыбнулся.       От ответной улыбки незнакомца у Миши в груди коротнуло. Все изменилось. Это не сон, это какая-то чертовщина, параллельная явь, где объект его грёз — вполне реальный человек, не фантазия. Он не спит, он действительно видит. Это новое чувство — осознавать, что ОН настоящий, ощущать взаимность, не навязанную сновидением, а на самом деле существующую. В груди клокотал восторг, пока ещё робкий, неосознанный. Чтоб понять и принять новые исходные данные понадобится время, а пока что Миша пытался справиться с дурманом в голове и сконцентрироваться на губах незнакомца, который, не ведая своей власти, уже по десятому кругу пытался что-то произнести.       Он широко раскрывал рот, растягивая губы и оголяя белоснежный ряд зубов. И Миша зависал, глядя на движения влажного языка, отскакивающего от нёба, совершенно теряя параллель между действиями мужчины и целью, с которой это всё затевалось. Что они делают и для чего — таяло, словно в дымке. Хотелось просто смотреть. Во рту сохло, собственный язык — словно ватный. Жарко. Так хотелось утолить ним жажду, напиться с влажных губ. Дотронуться ладонью шеи, зазмеиться по ней пальцами, почувствовать, как его ведёт от прикосновения. Сжать в кулаке волосы на затылке, дернуть назад, запрокидывая его голову — до боли, до неестественного угла, оголяя шею. Раздвинуть коленом бедра, притянуть к себе… тесно… чтоб слышать стук сердца… Кожа к коже… Дышать… Горячим шепотом рассказывать ему о всех тех грязных вещах, которые так хотелось с ним сделать. Провести кончиками пальцев по щеке, чувствуя покалывание чужой щетины. Боже, он больше всего на свете хотел бы сейчас ощутить его щетину внутренними сторонами бедер!       Миша тяжело дышал, переживая тягуче-сладкую пульсацию крови. Во всем этом вихре эмоций он даже не заметил, как незнакомец замер, как расширились его зрачки, поглощая изумрудную радужку. Тот с шальным изумлением пялился на Мишу несколько секунд, а затем развел руки в стороны. Во взгляде ясно читалось: «Что ты творишь?».       Мишу потряхивало. Он несколько раз моргнул, медленно приходя в себя. Словно преступник, пойманный на горячем, ошарашенно смотрел на застывшего мужчину, пребывая в шоке от реакции своего тела и полной потери контроля. Опустить глаза вниз и оценить размер проблемы, распирающей ширинку, было неловко — сохранялась иллюзия, что пока он удерживает взгляд незнакомца, тот ничего не заметит.       — Твою мать, — прошептал тихо и морок слетел. Они оба одновременно задвигались, старательно отводя глаза, неловкость ощущалась кожей. Необходимо было время, чтоб свыкнуться со своей реакцией и принять ее. Миша переступал с ноги на ногу, молясь, чтоб напряжение сошло. А мужчина прикрыл на несколько мгновений веки, глубоко вздохнул, нервно потер вспотевшие ладони о джинсы и внезапно замер, опустив взгляд на свои руки. Украдкой наблюдая за действиями визави, Миша задохнулся, когда тот перехватил его взгляд с ликующей улыбкой. Мужчина оттянул пальцами свою штанину, другой рукой указывая на неё. Его губы шевелились, по кругу проговаривая легко считывающееся слово:       — Джинсы? — Миша был сбит с толку.       Мужчина кивнул, а затем одной рукой снова показал на штанину, а второй поднял вверх один палец, складывая при этом губы, словно пытаясь произнести начало слова.       — Первая буква? J? Твое имя на Дж? — с надеждой спросил Коллинз и поймал легкий кивок незнакомца.       — Джон? Джорж?       Мужчина отрицательно покачал головой, и Миша азартно продолжил перечислять, внимательно следя за реакцией оппонента:       — Джек? Джейкоб? Джим? Джейсон? Джаспер?       Мужчина мотнул головой — нет. Его губы разочарованно поджались.       — Только не говори, что Джаред, — попытался пошутить Коллинз.       Незнакомец криво усмехнулся и закатил глаза. Он снова взялся за джинсы, показывая один палец, и добавил к нему второй.       — Две буквы? — Миша дождался кивка и задумался. — Джеффри? Джереми?       Мужчина разочарованно выдохнул, а Коллинз лихорадочно продолжил перебирать в памяти имена. На ум больше ничего не приходило — все же он не в том состоянии, чтоб сосредоточиться и не отвлекаться на визуальный ряд. А было на что посмотреть. И, глядя в бездонные глаза своей мечты, хотелось бросить всю эту затею и просто насладиться мгновениями тревожной близости к человеку, который уже несколько лет заставляет замирать сердце.       — Редкое?       Мужчина невесело улыбнулся и неуверенно пожал плечами.       Жестом он привлек внимание Миши к своему рту и снова попытался по буквам произнести имя. Но Коллинз видел только влажный язык, танцующий во рту мужчины, и чувствовал, что теряет нить. Так нельзя. Во сне все чувства обострены, не прикрыты ничем — ни моралью, ни напускной отстраненностью, ни необходимостью держать себя в рамках, и все его эмоции — как на ладони, он не может противостоять соблазну. Хочется ни о чем не думать, дать вихрю себя закружить, раскинуть руки от восторга и с замиранием сердца переживать каждый подъем и каждый спуск волнительных качелей.       Очень сложно сосредоточиться. Шумный выдох. Судорожный и сжатый. Незнакомец смотрел внимательно, сквозь прищур. Глаза были практически скрыты за пушистыми ресницами и совершенно нечитаемы. Миша почувствовал себя глупо — ему выпадает шанс, а он не в силах обуздать собственные реакции. Он резко мотнул головой, словно пытался отряхнуться от наваждения и собраться. Вдох. Выдох.       Внезапный резкий кашель незнакомца взорвал тишину. Коллинз вскинулся, во взгляде полыхнула надежда. Мужчина сжимал свое горло, надсадно хрипя.       — Имя! — Миша подался вперед в напряженном ожидании, он весь превратился в слух, не отрывая взгляда от рта мужчины.       — Джен… Джен… Дженсен, — сиплый, словно со сна, голос. Низкий тембр. Глубина в каждом тоне. Мише до истомы в теле захотелось услышать, как он произносит этим своим голосом рычащие звуки.       — Дженсен… — повторил эхом.       Тот облегченно кивнул головой, растирая горло и морщась, словно оно нещадно болело.       — Как твое полное имя? Как мне тебя найти?       Дженсен прикрыл глаза и тяжело сглотнул. Не убирая руку от шеи, беззвучно зашелестел губами, а затем, так и не издав ни звука, разочарованно выдохнул и покачал головой. Коллинз свёл брови:       — Ты знаешь как меня зовут?       Кивок.       — Ты можешь сам меня найти?       На мгновение Мише показалось, что во взгляде Дженсена скользнула неуверенность. Впрочем, мужчина быстро справился со своим чувством, либо действительно показалось. После секундного замешательства тот снова кивнул.       — Найди меня, пожалуйста, — и добавил, тихо-тихо: — Дженсен.       Имя прозвучало, как невесомая ласка, словно пером осторожно дотронулись голой кожи, вызывая бесконтрольную дрожь, и оба в изумлении замерли, переживая этот момент. Мишу воронкой засасывало в бездонную зелень глаз, он тонул в чужом взгляде, ощущение погружения на глубину было настолько реальным, что грудную клетку сдавливало, словно тугими обручами, и ему становилось нечем дышать. Почувствовал, что пропал, не может отвести взгляд, а внутри все горело и взрывалось, от недостатка воздуха, от страха, что не в силах противиться силе, утягивающей сознание назад в пустоту. Незнакомец напряженно смотрел в ответ, словно тоже ощущал, что видение истончается, словно тоже слышал обратный отсчёт в голове. Нити рвались, и рвалось что-то в груди. Этот мир грез уже был настолько хрупким, что таял, выбрасывая Мишу, как что-то чужеродное, на поверхность. Не разрывая взгляда, Дженсен прижал правую руку к своему сердцу и с силой стиснул ладонь — последнее, что Миша запомнил.       Пробуждение было внезапным.       Коллинз распахнул глаза, мгновение потребовалось на осознание произошедшего, и он со стоном закрыл глаза снова, в тщетной попытке удержать ускользающую вуаль сна. Но морок развеивался, реальность неотвратимо врывалась в хрупкий мир фантазий. Вспомнились слова шамана: «Через свои сны ты можешь заставить его тебя услышать и увидеть. Затянуть его, настоящего, в свой сон».       У него получилось, он смог?       В этот раз всё было по-другому, сон был осмысленным, а не хаотичными вспышками образов. Словно грани сна настолько истончились, что переплели явь с видением. Миша понимал, что сегодня впервые увидел его настоящего — не придуманную воспалённым мозгом фантазию, а реального человека. Он существует, в этом нет сомнений!       Прошедшей ночью незнакомец был гостем в его грёзе, он проявлял реакции человека, который, после внезапного оглушения, очнулся в незнакомом месте, не соображая где находится. Его эмоции окрасились индивидуальностью, он перестал быть безликим образом, красивой картинкой, в которую Миша за прошедшие годы успел врасти каждым нервом. Россыпью мурашек по коже Миша ощущал его изумление. Мужчина был очевидно шокирован, но что-то во всем этом Коллинзу не давало покоя, было чувство, что он что-то упускает. В голове толпилось слишком много мыслей, которые отвлекали, которые хотелось все прогнать и остаться один на один с новым незнакомым ощущением — распирающим чувством долгожданного удовлетворения. Словно сердце нашло, что искало и успокоилось, перестав в отчаянии биться о ребра. Он впервые за долгое время не ощущал безнадежности и тоски.       А затем ускользающая мысль озарила вспышкой сознание — мужчина его ждал! Дженсен, из плоти и крови — ждал его, Мишу Коллинза! И жаждал его увидеть. Желал встречи. Изумление незнакомца смешивалось с восторгом — таким чистым и искренним в своем проявлении. Воздушные замки пророчества шамана обретали осязаемые черты. А ведь мужчина даже не был удивлен, почему Коллинзу так важно узнать его имя.       Имя. Миша тихо произнес его вслух, осторожно пробуя на вкус, перекатывая на языке, как изысканный деликатес.       Дженсен.       Имя приводило в трепет, его хотелось повторять, произносить с разными интонациями, его звучанием хотелось услаждать свой слух. Имя — как прикосновение, от которого по коже россыпь мурашек и волоски дыбом. Имя волнует, оно дарит опору, словно бестелесное обретает очертания в реальном мире. Имя прокатывается на языке, задерживается на самом его кончике, оставляя послевкусием тягучую медовую сладость. А в груди тихо монотонно гудит — вибрируют невидимые струны.       Дженсен.       Имя не редкое, отыскать человека по одному имени, если этот человек не публичный — сложно, и в помощь всемирной паутины Миша верил слабо. Но в душе уже поселилась уверенность в том, что им суждено встретиться — всё не зря, всё не случайно. Пусть не быстро, он научился ждать, не имея не то что надежды, а даже веры в то, что мужчина, который заполнял ночами его сны, а днями сердце — реален. Поэтому он сможет подождать ещё неделю, месяц, год, сколько потребуется. Его Дженсен стоит того.       Гугл ожидаемо не дал никаких результатов, хоть Миша потратил не одну ночь, просматривая тысячи страниц, фотографий, аккаунтов в соцсетях — всего, что мог предложить ему интернет. В глазах уже рябило, текст сливался в одно неясное пляшущее пятно. Безрезультатность тревожила.       Пытаясь анализировать, Миша рассуждал, что мужчина имел типичную европейскую внешность и понимал английский, к тому же имя Дженсен достаточно распространено в англоязычных странах, особенно в США и Канаде, значит вероятность того, что Дженс русский, француз или немец была мала. С его знанием языка и именем он мог быть гражданином США, Канады, Англии или Австралии. Если он близко, в США или Канаде — то почему не искал способы связаться с ним, это же просто? Почему не пробовал? Что он знает об их странной связи? Возможно ли, что — ничего, и поэтому не предпринимает попыток обратить на себя внимание, казалось бы, абсолютно гетеросексуального Миши?       Как, вашу мать, это всё объяснить? Голова раскалывалась от наскакивающих друг на друга мыслей. Миша надеялся, что после видения, которое пережили они вместе, мужчина попытается что-либо предпринять и, наконец, отыщет его. Иначе он просто не понимал, как искать его самому, имея лишь неполное имя.       Но стрелки часов неумолимо отмеряли время, которое складывалось в дни, недели, месяца, и ничего не происходило. И тот реальный сон больше не повторялся. Сны Миши снова были без сюжета — тягучими, вязкими, заполненными образами Дженсена.       Несколько раз Коллинза посещала мысль поговорить с шаманом, но каждый раз он отбрасывал её, как неудачную. Общаться с тем странным человеком не хотелось, было сложно открыться постороннему человеку, у которого ехидная улыбка не сходила с лица. Однако он был уверен, что шаман мог бы научить его, как концентрироваться во сне и как взять управление снами под контроль.       В один из вечеров Виктория положила перед Мишей бумагу и карандаш. На вопросительно поднятую бровь просто ответила:       — Ты раньше неплохо рисовал. Нарисуй его, — и, видя замешательство мужа, безапелляционным тоном добавила: — Действуй, Коллинз! Имея имя и портрет, шансы найти возрастают.       Миша хмурился, но спустя пару секунд просиял:       — Соцсети! Я выложу рисунок в твиттере. Если Дженсен действительно интересуется мной, он читает мой твиттер и узнает себя, — его глаза горели, а рука уже тянулась к карандашу.       — Заинтересуй всех своих подписчиков, Миша, — Виктория довольно улыбнулась. — Для подстраховки объяви конкурс, дай задание найти похожего человека с именем Дженсен, и через сутки его будет искать уже весь фандом!