Проклятые любовью

      Двумя неделями не обошлось. Всё же давать себе такой срок на восстановление было слишком оптимистично. Месяц ада, не столько физического, сколько душевного, когда понимаешь, что — всё, ты уже за чертой, а сделать ничего не можешь, просто существуешь, потому что слишком слаб и труслив, чтоб прекратить жить. Каждое утро — с боли, весь день с мучительными мыслями о нем, и каждый отход ко сну — боль, вперемешку со сладкими обрывками прошлого, которое, кажется, было настолько давно, что все больше становится похожим на фантазию.       Это не жизнь, а какое-то доживание, ноющее и мучительное, утопленное в тоске, когда становится все-равно на себя — не важно когда ел, когда спал, как выглядишь. Как марионетка делаешь то, что от тебя ждут, а сам уже не ждешь ничего, просто хочется прекратить чувствовать, хочется стать тем самым бесчувственным Каем, абсолютно лишенным эмпатии, потому что жить с искалеченными чувствами очень сложно. Вот и наступил момент, когда он всей душой хотел бы никогда не встречать Мишу — лучше жить в блаженном отупении, чем познать всю глубину, пропустить через себя электрическим разрядом чувства, погрузиться полностью… и не суметь всплыть, захлебнуться, утонуть. Очень больно умирать каждую секунду. И очень страшно не знать как это остановить, не видеть выхода и осознавать, что так теперь будет всегда. Пока сердце качает кровь.       Время лечит. Так говорят. Но он не представлял, что может наступить момент, когда все это прекратится, когда он наконец очерствеет и перестанет впитывать боль голыми нервами. Сейчас, когда все ощущалось так ярко, горько и болезненно, ему казалось, что это не закончится никогда и желание перекрыть душевную боль физической начинало граничить со здравым смыслом. Он бросил пить обезболивающие и не притронулся к антибиотику, закидываясь на протяжении монотонных серых будней лишь мощными антидепрессантами, которые хоть немного затормаживали реакции и отупляли чувства. И боль физическая, от явно воспалившихся ран, ощущалась как спасение и избавление. Это ёбаный мазохизм, но съехавшее сознание воспринимало боль как дикий ритуал очищения, признания вины и шанса получить прощение — не у Миши, а у Судьбы, за то, что подвел, а еще какое-то крохотное неосознанное и не сформулированное даже в мыслях желание заработать сепсис и, наконец, сдохнуть. И, если бы не предстоящая миссия в Анголу, с медкомиссией перед обязательной вакцинацией от местной дряни, у Дженсена были бы все шансы если не помереть, то надолго загреметь на больничную койку.       Штатный врач, после серьезного, весьма неприятного и долгого осмотра, осторожно поинтересовался, оставлял ли Дженсен обращение в полицию, и, заметив недоумение во взгляде пациента, очень смутился и торопливо заверил, что не имел намерений лезть в частную жизнь, лишь посоветовал быть аккуратнее в выборе игрушек и не пренебрегать впредь медикаментозным лечением, если игры все же заходят далеко.       Какие уж тут игры, когда душа в клочья, разодрана на сотни уродливых ошметков, и как объяснить, что тело больше не имеет значения. Но он угрюмо молчал, принимая лист с назначениями, понимая, что просрать работу, спасающую от одиночества, просто не может — он не может позволить себе остаться со своими мыслями один на один, ему нужна загруженность, смена декораций и лиц перед глазами, постоянная концентрированность на чем-либо, через не хочу, даже когда нет сил, желания и заинтересованности. Иначе его нервная система не выдержит перегруза и он просто свихнется, утонет в своем горе.       Ни через день, ни через неделю, ни через месяц так и не пришла обида, не родилась злость, и не проснулось возмущение. В его чувствах встреча с Мишей не изменила ничего, и чего бы ни хотел Коллинз достичь, избив и фактически изнасиловав, у него не вышло — это не смогло стать прививкой, Миша ошибся. Дженсен повторял бы эту встречу снова и снова, ради того одного одурманивающего взгляда, в котором он успел увидеть ломающее рёбра чувство, ненормальную жажду, одержимость. Миша хотел его так же сильно, как и наказать, в нем боролись эти желания, смешиваясь в опасный неконтролируемый водоворот, который вышел из-под контроля и в итоге накрыл с головой. Но Дженсен ни о чем не жалел. Он понимал. И с ненормальным, нездоровым мазохизмом хотел еще. Стоило осознать, как это стало навязчивой идеей. Он подолгу держал телефон в руке, зависая на номере Миши. Иногда засыпал, гипнотизируя заученные наизусть цифры. Он знал, что звонить бесполезно — Миша не ответит. Да и не стал бы — еще больнее будет узнать, что он снова в черном списке. Но эта иллюзия, что Миша рядом, и стоит нажать на вызов, как услышит хриплое «Алло», помогала не сойти с ума.       Шрамы рубцевались, тело переставало отзываться болью на каждое движение, а в душе зрел протест — он иррационально не хотел, чтоб исчезли, затянулись следы, оставленные Коллинзом. Так он мог окунаться в иллюзию, с каким-то трепетом касаясь вспухших рубцов, как дорогих подарков.       Он вдыхал полной грудью, поднося к лицу его бережно хранимый галстук, по-прежнему завязанный в тот самый узел, пытаясь уловить зацепившиеся за дорогой аксессуар отголоски чужого запаха. Дышал так глубоко и часто, что кружилась голова, пока не приходило осознание, что тот не пахнет больше ничем — время выветрило аромат. И тогда губы касались шелковистой ткани, как в чувственном поцелуе. Осторожно трогал языком, прикусывал зубами. Безумие, болезнь, но у него не осталось от Миши больше ничего…       А убивая время в дьютифри, в ожидании рейса из Нью-Йорка в Луанду, он случайно уловил тот самый, уже знакомый до боли запах, прогуливаясь по рядам с парфюмерией. Накрыло мгновенно, лишив на долгие секунды зрения и осязания. Грохот крови в ушах отсек все посторонние звуки. Его словно сжало в каком-то вакууме, выбросило в прошлое, и память запестрила флешбеками. Рука сама потянулась к флакону, и легкие расправились, вдыхая новую дозу эндорфинов. Это невозможно терпеть, и вот так жить с этим невозможно.       Мало соображая что делает, дрожащими пальцами разблокировал телефон, напечатал в мессенджере дату обратного вылета в США, и, ни секунды не раздумывая, отослал Мише. Затем долго смотрел на открытый чат, переваривая случившееся и пытаясь осознать что же произошло. Он кажется не дышал, когда белые галочки отправленного сообщения на глазах сменились синими, а затем срочно потребовалась опора для ослабшего тела, когда появилась всплывающая строка «Миша Коллинз печатает сообщение».       Осознавать, что именно в этот самый момент Миша держит телефон и что-то пишет ему, было до дикого странно. Словно это все происходит не с ним, и он в какой-то параллельной вселенной. События последних минут казались каким-то сном, фантазией. Еще десять минут назад ничего не предвещало, и вот он уже словно шагнул куда-то за черту, прыгнул в омут, летит, и отмотать назад нельзя. Может и хорошо, что не было времени подумать, иначе он бы не решился.       А Миша всё писал, прерывался, надолго зависал, а затем печатал снова, и Дженсен готов был сдохнуть от ожидания, страха и робкой надежды. В ответе могло быть что угодно — от сдержанного «забудь мой номер», до эмоционального «пошел на хуй».       Миша вышел из сети, а ответ так и не пришел. Желание узнать что же он набирал было непреодолимым и зависший над кнопкой вызова палец не нажал на нее лишь благодаря объявлению на посадку. А дальше многочасовой перелет, отсутствие связи и разодранные за это время в клочья нервы. И тихо пиликнувшее извещение о входящем сообщении в аэропорту Луанды, когда он шёл к стойке регистрации.       Ноги подкосились и пришлось схватиться рукой за одну из колонн, когда в окне открытого чата высветилась геометка, время и трехзначное число…       Было ощущение, что вместе с горячей волной, окатившей его с головы до ног, из тела вынули все кости, настолько оно стало слабое и безвольное. Ему снится, это всё не правда. Дженс привалился спиной к колонне, пялясь в экран, пока тот не погас. Проходящая следом женщина спросила все ли с ним в порядке, он кажется даже не ответил, лишь махнул рукой: оставьте в покое, пожалуйста.       На геометке был Лос-Анджелес, Мишин родной город. Город, где находится его дом, где живет его семья. Отель на окраине, совсем недалеко от аэропорта. Дженсен вглядывался в экран, зависая, пока тот снова не погас. Это правда? Это не игра сознания?       И ни слова личного сообщения — что же Миша так долго набирал и не отправил?       Как все-таки вспыхнувшая надежда может изменить отношение к жизни. В груди бурлила и поднимала пенные гребни волна восторга, непроизвольная улыбка растрескивала сухие губы, искрилась предвкушением в глазах. Легкость в теле, словно крылья за спиной, желание жить, действовать, дышать полной грудью. Мечтать. Кричать. Не хотел думать о том, зачем Мише эта встреча, запрещал себе анализировать почему тот так легко согласился. Он стал фаталистом, и хотел верить, что Судьба его ведет, подсказывает и направляет — всё не случайно, значит так должно быть. Чтоб научиться ценить мгновения чистого счастья, надо испытать всю горечь потери.       Миссия в Анголе — два тяжелых месяца, которые то тянулись, складываясь в бесконечные монотонные дни, то неслись, кружа голову стремительной скоростью. И так, и так — плохо, потому что ни в одном варианте невозможно концентрироваться на работе. Он всеми мыслями и душой уже был в Лос Анджелесе, по сотому кругу гоняя в голове фантазии. И больно, и сладко, и страшно. И так горячо, что обжигало кипящей лавой изнутри. Огонь, от которого никуда не деться, в котором обречен гореть пока дышит.

***

      Рейс Нью-Йорк — Лос-Анджелес прибыл рано. До назначенного Мишей времени оставалось более трех часов, в которые Дженсен просто не знал куда себя деть. Незнакомый город, с которым вовсе не хотелось знакомиться, да и не было сил: длительный перелет из Луанды со стремительной пересадкой в Нью-Йорке был тяжелым и долгим, Дженс был вымотан физически и накрутил себя до предела эмоционально, бесконечно проигрывая события прошлой встречи и морально готовясь к чему-то похожему.       Нет, он не боялся боли, хотя от греха подальше распихал по карманам смазку, а задний проход распирала внушительных размеров пробка — лучше так, чем как в прошлый раз страдать от разрывов.       Он боялся пропасти, которая разверзлась между ними, и повторение прошлого сценария сделает ее еще шире — вот это было действительно страшно, и именно это расшатывало нервы и мешало расслабиться в полете. А как этого избежать он не знал. Чувствовал себя марионеткой подвешенной на ниточках, не способной совершать самостоятельные действия, которая подчиняется лишь воле хозяина — как Миша захочет, так и будет.       А еще очень ныло тело, затекшее от многочасового пребывания в одной позе, болели глаза от недосыпа, одежда была мятой и не свежей, да и самому не мешало бы принять душ. Пиздец он сейчас сексуальный, прям вали и трахай… ну то есть обними и плачь.       И кто ему доктор, что в ясную голову не пришло ничего умнее, чем назначить Мише датой встречи — дату окончания миссии в Анголе. Могло ли быть оправданием то, что он не надеялся на ответ вовсе?       Дженсен сдал свой многочисленный багаж в камеру хранения, выпил в кафетерии аэропорта двойной эспрессо, а на часах время всё-равно не двигалось. Сидеть и ждать было невозможно.       К моменту, когда он вышел из такси напротив входа вполне респектабельной гостиницы, до встречи оставалось полтора часа. Дилемму зайти внутрь или отправиться бродить по окрестностям, убивая время, решил швейцар, приветливо распахнув перед ним массивную дверь, и только очутившись в просторном прохладном холле, Дженсен позволил себе выдохнуть и осмотреться.       Этот отель как небо и земля отличался от прошлого места встречи — громадный вестибюль с высоченными потолками и продуманным дизайнерским интерьером. Направо от внушительной стойки регистрации мягким полумраком манила огромная зона лобби с глубокими диванами, играла тихая лаунж-музыка. В воздухе витал ароматный запах кофе и свежей выпечки.       Не то, чтобы место имело для него значение, но обстановка явно располагала, и хотелось верить, что Миша, выбирая такой отель, думал о приятном.       Снять отдельный номер, чтоб привести себя в порядок перед встречей, не удалось — администратор с извиняющейся улыбкой сообщила что свободных номеров нет. Не сказать чтоб он рассчитывал на подобную возможность, но душ хотелось принять до одури, смыть с себя пот и чужие запахи, которых он нахватался в дороге, и сделать, наконец, что-нибудь с этой ебучей пробкой, которую пришлось наспех вставлять в себя в туалете самолета, размазав по промежности целый пакетик со смазкой. И — да, полувставший член его беспокоил весь полет, и сейчас продолжал причинять уже привычный дискомфорт, который не снимался ни стрессом, ни волнением.       Но зато он выяснил, что в указанный в сообщении Мишей номер «гость еще не заселился».       Оставалось ждать. Дженс взял очередной кофе и утонул в мягком глубоком кресле под пологом полумрака. Со своего места ему отлично было видно всю входную группу и остров рецепции, оставаясь при этом практически скрытым от чужих глаз. Тихая музыка успокаивала, усталость наваливалась сонливой тяжестью, кресло манило откинуться на мягкие подголовники и задремать, но Дженсен упрямо держал спину ровно, не позволяя себе отключиться. Не сводил сканирующего взгляда со входа.       В груди томилось сладкое ожидание пополам с зудящей тревогой — неуловимой и мимолетной, которую нельзя было даже четко сформулировать, чтоб развеять. А вдруг вся эта встреча — злой розыгрыш, урок для непонятливых. И сам же отбрасывал подобные мысли — Миша жесток, но подлости в нем нет.       Дверь в очередной раз распахнулась и сердце Дженсена сладко сжалось в мгновенном узнавании. Бесформенная белая футболка навыпуск, не скрывающая, а скорее подчеркивающая широкие плечи; такие же бесформенные синие слоучи, и простые белые кеды. И всё вместе это — секс за километр! Бейсболка, очки — слабая попытка замаскироваться от назойливого внимания. И даже если бы он не был известной личностью, он бы привлекал внимание своей грубой мужской сексуальностью, силой, которая била ключом вокруг него словно водоворот, без труда ломая сопротивление тех, кто по неосторожности попал в зону поражения. Таких мужчин, как он, действительно мало. А став известным, он превратил свою сексуальность в мощное оружие, при чем Дженсен был практически уверен, что произошло это вообще без какого-либо сознательного Мишиного участия.       От подобных мыслей сонливость Дженса слетела, будто и не он вовсе только что героически боролся с усталостью, а сердечко зашлось в бодром ритме, как после бутылки энергетика. Низ живота налился приятной тяжестью, мышцы плотно сжали распирающую изнутри пробку… Судорожный выдох. Ебать, как хорошо!       Девушка-администратор за стойкой ресепшн улыбалась Мише так, что скулы стало сводить у Дженсена — ему она и на сотую долю не подарила такого сияющего внимания. Так и хотелось протянуть ей платок, чтоб подтерла слюни. Раздражает. Такое всегда будет раздражать.       Миша снял очки и о чем-то тихо беседовал, сложив руки на стойку, а Дженс сверлил ему спину и всё больше мрачнел: Коллинз действительно не чувствует его взгляда, иначе бы уже обернулся.       Не почувствовал даже когда, сжимая ключ-карту, прошел к лифтам мимо лобби зоны, практически в пяти метрах от Дженсена. А ведь должен был, если не ощутить, то услышать грохот его сердца, которое билось так громко, что заглушало музыку. Рот наполнился горечью. Дженс понимал, что всё изменилось, и он сам стал тому причиной, но тоска по прошлому топила сознание. Он хотел, как раньше — ответного трепета, музыки невидимых струн в душе, стука чужого сердца в своей груди, узнавания с полувздоха.       Он больше жизни хотел взаимности.       Двери лифта за Мишей плавно закрылись, отсекая фантазии от грубой реальности. Чашка кофе, позабытая в руке, дрогнула и пролилась на брюки. Дженсен равнодушно посмотрел на расползающееся пятно. Кто-то суетливо положил перед ним влажные салфетки и аккуратно забрал чашку из рук. Взгляд упал на часы — еще целый час! Да на хуй всё! Нет сил ждать, терпеть, барахтаться в вязкой неизвестности! Каждая следующая минута ожидания будет маленькой смертью. Это очень больно — раз за разом умирать.       Он решительно поднялся и шагнул к лифтам.

HammAli And Navai - Прятки

      Коридор пятого этажа был пуст, и без труда отыскав нужный номер, Дженс без заминки опустил ладонь на ручку двери. Та не поддалась. Заперто. На стук долго никто не открывал, и лишь после второй попытки откуда-то из глубины номера послышалось короткое «Минуту!».       Его всего трясло. На одном дыхании принятое решение в моменте вынужденного ожидания перед закрытой дверью уже не казалось таким уж правильным. Страх пеленой наползал на глаза — сейчас, вот сейчас все станет ясно.       Спустя ту самую минуту дверь распахнулась и у Дженсена перехватило дыхание: Миша стоял голый и мокрый, придерживая рукой полотенце на бедрах. С волос капала вода, скатываясь крупными каплями по груди и оседая на белом ворсе полотенца. Эта магия завораживала, отправляя в чувственный транс, как в нокаут. Совершенное тело, влажное, горячее… доступное — только протяни руку и коснись кончиками пальцев, повтори извилистое движение капель, прочерти их путь по твердой груди, невесомо дотронься соска… Собственное дыханье стало шумным и неровным, взволнованным, будто всё, что нафантазировал он проделал на самом деле. Голову повело, впору хвататься за косяк двери. Дженс тяжело сглотнул, наблюдая как под его взглядом тело Миши покрывается мурашками и сжимаются соски до твердых бусин.       И едва их глаза встретились, взгляд Миши сместился на губы.       Всё, до свиданья рассудок!       Все чувства выстрелили в одну секунду.       Ток по всему телу.       Те же ощущения, что при свободном падении.       Это был словно гормональный взрыв во всём теле, два намагниченных заряда — плюс и минус, и неуправляемая сила притяжения.       Мир сошел с ума.       Губы столкнулись, два надломленных стона срезонировали друг с другом, вселенная закачалась. Неконтролируемая жажда, жадность и голод, будто каждая секунда — последняя. Горло вибрировало от стонов и рычания, зубы вгрызались в податливую плоть — бери меня всего. И остро, и жгуче-больно, но абсолютно необходимо.       Мучительной силы любовь в каждом вздохе душила. Скоро не хватит кислорода.       Миша жестко сгреб его за шею, и, не отрываясь от губ, заволок внутрь, где сразу швырнул в стену. Привалился следом, твердой рукой сжимая горло. Полотенце слетело на пол и в бедра Дженсу ударилась вся сила мишиного желания… В голове шумело, от удара затылком перехватило дыхание, и Дженс хватал воздух открытым ртом, стараясь надышаться между придушиванием и сумасшедшими поцелуями.       Нервная система истерично орала о перегрузе, реальность плыла, тело трясло как в лихорадке. Можно ли потерять сознание от поцелуя?       Дверь была закрыта Мишей с ноги, и ее оглушительный треск взорвался в мозгах фейерверком.       То, что происходило — было не реально. Никогда ни с кем такого не было. И никогда не будет. Никто другой не сможет разбудить такого голода, и никто другой не удовлетворит этого ненормального возбуждения. Ведь по сути секс — это слишком простой процесс, нет ничего невероятного ни в эрекции, ни в оргазме, но то, что творилось сейчас — это был не секс, а какой-то сокральный ритуал насыщения друг другом.       Жестко удерживая одной рукой за горло, другой Миша жадно трогал его тело; срывал рубашку, оголяя плечо, наплевав на треск пуговиц; довольно урчал, как большое хищное животное, вгрызаясь зубами в ключицу и рассыпая по телу Дженса колючие, как иглы, импульсы. Широкими мазками языка вылизывал тонкую кожу шеи, и, замирая на мгновение в предвкушении, припадал к губам. Пил с губ, с языка, глубоко, страстно. Пьянел на глазах, глаза мутнели. Дыхание становилось тяжелым и шумным, как после стометровки.       Сумасшедший напор, от которого у Дженсена слабели ноги, а восторг в крови бурлил и лопался большими пузырями от мысли, что Миша хочет его так же неуправляемо. И он хватался за него, крепко обнимая его спину обеими руками, исступленно шепча между поцелуями: «Мой… Ты мой… Мой…». Под ладонями горела чужая кожа, и было мало, хотелось больше прикосновений, хотелось голой кожей к коже, всем телом. Хотелось ощутить на себе его вес и член глубоко внутри в интенсивном трении.       Одежда мешала.       Дженсен лихорадочно выпутывался из рубашки, пока Миша был занят его ремнем. А затем Коллинз рухнул на колени, как подкошенный, стягивая к лодыжкам его брюки вместе с бельем. Время остановилось. Дженсен вжался в стену и не дыша смотрел вниз, боясь шелохнуться и спугнуть мгновение. Он не верил, что это происходило с ним, он не хотел просыпаться!       Миша поднял на него глаза — свои блядские хитрые глаза и Дженс почувствовал, что земля уходит из-под ног, когда в глубине зрачка увидел золотые всполохи. Он точно спит. Боже, не дай проснуться, дай досмотреть сон!       Теплые ладони легли ему на бедра, надежно зафиксировав. Опухшие от поцелуев губы приблизились к головке, а блядский взгляд продолжал сверлить душу. Миша не торопился, получая удовольствие от предвкушения. Он кайфовал не столько от процесса, сколько от реакции партнера — предобморочное состояние Дженсена ему явно доставляло.       - Возьми в рот. Пожалуйста, возьми в рот.       Дженсен не узнавал свой голос, настолько он был хриплым. Миша усмехнулся, и, глядя в глаза, раскрыл рот и высунул язык, приглашая. Пиздец, порнокартинка! Манящий, опасный взгляд, с вызовом, с обещанием рая — рискни, если не боишься. Член легко скользнул внутрь и толкнулся в стенку горла. Дженса зашатало от силы ощущений, закрутило в вихре. Голова запрокинулась назад, глаза сами собой закрылись. Хотел смотреть как Миша сосет, запоминать, впитывать, но рефлексы сильнее — тело гнуло в предоргазменной судороге. Удовольствие замерцало яркими вспышками под закрытыми веками. С каждым движением чужих губ по нежной плоти, волна подходила всё ближе.       — Я не могу больше! Не могу… — захрипел бессвязно, почти рыдал, эмоции не умещались внутри.       А в следующее мгновение его оторвало от земли, и вот уже, раскинув руки, он утопает в широкой постели, а Миша, окончательно избавляясь от его брюк и разводя ему ноги в стороны, падает сверху.       Его лицо так близко, глаза в глаза — так мучительно долго, не моргая. Выкручивало от взгляда, не мог насмотреться, тонул от осознания что это и правда ОН. Только бы не проснуться! Загорелая кожа, уставшие глаза, мелкие морщинки на лбу, влажные взъерошенные волосы. Красивый. И такой родной, что сжимается сердце. Черты, заученные наизусть: каждая крапинка в радужке глаз, каждая трещинка губ, узор вен на висках. Комок в горле душил, изнутри распирало чувство, заполняло легкие, струилось огнем по венам, билось ударами сердца и искало выхода. Хотелось кричать только лишь от ощущения тяжести его тела, от невыносимой близости. Его горячее дыхание щекотало губы, как особый вид эротической ласки, когда выносит не от самого поцелуя, а его ожидания.       Взгляд не отпускал, пробирался под кожу, отравляя кровь. Что плескалось в глубине его глаз? Как имя черного глубокого океана, который бурлил и пенился, бился о холодные мрачные скалы, рассыпаясь в миллиардах жалящих брызг? Почему он так не спокоен, почему так зол и беспощаден? Холодная стихия, бушующая внутри горячего тела.       Твердая ладонь устремилась вниз, туда где… Зрачки Миши на мгновение расширились, когда пальцы нащупали пробку и с приоткрытых губ сорвался еле уловимый выдох. Возбуждение, натянутое между ними, как звенящая струна, срезонировало на какой-то неуловимой уху ноте и Дженсен не выдержал и закричал. Это выше его сил.       Он всего лишь человек, он не может больше.       Он думает об этом каждый раз, когда эмоциональная граница, казалось бы, достигнута и «ещё больше» некуда. Но Миша всегда находит всё новые невозможные «больше».       Теплые пальцы нежно покружили вокруг занятого входа, прокрутили пробку, явно оценивая ее размер, и понемногу потянули на себя. Миша пристально следил за реакцией, а Дженсен не смел закрыть глаза. Он знал, что кончит в ближайшие 10 секунд, это уже невозможно остановить, он только молил, чтоб Миша успел в него войти.       Он успел. В момент когда их тела слились, губы Миши мягко коснулись распахнутых в стоне губ, пробуя, погружаясь. Контакт глаза в глаза до последних секунд, пока это стало невозможным.       Это был самый мучительный и долгий оргазм в его жизни. Его ломало и корежило под любовником, тело бесконтрольно билось, словно в истерике, он стонал и хрипел в поцелуй, царапал плечи. Пил с губ, сначала жадно и страстно, затем сыто, нежно и расслабленно.       Миша первым разорвал ласку губ, отстранился, поднимаясь на локтях. Опять взгляд, тяжелый, не отпускающий. Пустой.       Где вся страсть?       Сгорела.       Стало холодно и не уютно, и появилось гадкое чувство ненужности, даже не смотря на то, что тела все еще были слиты. Импульс вспых и погас, не оставив тепла.       Миша откатился и сел на край кровати, спиной к нему. Мышцы на плечах напряглись, голова упала на грудь. На фоне слабо бьющего света из окна, его фигура казалась какой-то нереальной. Кожа лоснилась и бликовала, очерчивая развитые мышцы, коснуться пальцами хотелось до одури. Дженсен засмотрелся. Почему он такой красивый? Почему к нему так тянет?       Тишина давила, разбрасывая их на исходные точки, становилась не уютной, тягостной. Дженсен физически ощущал, что Миша отдаляется, пропасть между ними стремительно ширится, становясь непреодолимой. Близость ничего не изменила. В какой-то момент он почувствовал, что Миша готов уйти. Не только из этого номера, а из его жизни тоже. Что еще мгновение, и он решительно встанет и его будет не остановить. А пока… пока растягивает эту минуту слабости, собирается с духом. Все полетело к чертям, Миша не ожидал что так получится, возможно, не хотел такого, но страсть застлала глаза, набросила пелену на изломанное болью прошлое. А теперь она утолена, и эротический дурман рассеивается, возвращая трезвый рассудок.       Нельзя его отпустить, надо удержать, хотя бы тем единственным, чем еще может.       Ладонь Дженсена скользнула к пальцам Миши, и осторожно накрыла сверху. Миша даже не вздрогнул, перевел взгляд на их руки. Сейчас он заберет ладонь…       — Останься, — шепот на опережение. Сердце стучит так гулко, что Дженсен боится не расслышать его ответ. Если он вообще будет.       Миша борется, Дженсен видит это, но не стал бы делать ставок на то, что выйдет победителем — у Миши железная выдержка, он сможет наступить на горло своим желаниям… если они вообще остались. Но Дженс может ему помочь в выборе и ведет невесомо кончиками пальцев вверх по его руке. Кожа тут же отзывается мурашками и мышцы сокращаются. И Дженсен снова хочет — Мишу невозможно не хотеть. Но тот не шевелится, так же сидит, опустив голову и терпит ласку. Да, именно терпит, потому что взведен как пружина, и невозможно угадать с какой стороны она разожмется — уйдет или останется.       — Пожалуйста, — ему приходится умолять и его хриплый стонущий шепот срывает у Миши предохранители. Он жестко перехватывает ласкающую его руку и в следующий миг Дженс снова распластан на постели, а Миша нависает всем телом сверху.       И у Коллинза снова стоит.       — Четыре правила, — это вообще первое, что Миша ему сказал сегодня. Сипло, почти шепотом, будто он простужен.       Как он скучал по его голосу. От низкого тембра по телу прокатывается дрожь. Тело уже ждет ласки и начинает едва уловимо гнуться в нетерпении и желании притереться ближе. Миша все чувствует, но взгляд по-прежнему пуст, словно и не его вовсе каменный член пачкает Дженсену живот.       И не пугают больше эти правила, потому что было достаточно времени свыкнуться с мыслью, что как раньше — не будет. То, что есть у него сейчас — уже подарок, а робкая надежда на дальнейшие встречи и вовсе дарит крылья.       Миша терпеливо ждет, а Дженсен уже потерян для этого мира. Родной запах заполняет легкие, он не может надышаться и задыхается. Он видит как Миша смотрит на его приоткрытые губы, на нервно бьющуюся артерию на выгнутой шее, и ему хочется верить, что это может сводить любовника с ума, что он еще может иметь над ним власть.       Очень хочется верить в свою нужность.       Очень хочется быть любимым.       — Я помню. Я принимаю, — шелестят сухие губы и тело Миши тут же напрягается, как у хищника перед прыжком.       Договор подписан, осталось скрепить печатью.

***

      Он ушел среди ночи.       Тихо оделся, не зажигая свет, и так же бесшумно закрыл за собой дверь.       Но Дженсен слышал — в полузабытье, полуобмороке — слышал тихую поступь, шорох одежды. Слышал дыхание. Рядом, над лицом. Тепло от руки, которая так и не коснулась волос.       Он не мог открыть глаза, пошевелиться — не было сил. Всё — на краю сознания, может ему это чудилось. Тело, утопленное в истоме, словно чужое, мышцы налиты свинцом — как сонный паралич.       Безумная ночь. Яркая, сладкая, пьяная. Наполненная тягучими, как патока, стонами и мучительным, горьким удовольствием. Только настойчивые руки, жадные губы, сплетенные страстью тела, короткие тихие приказы, бессвязный шепот и еле слышный хриплый мат. Всё зациклено, поставлено на репит — до полного изнеможения, до отключки, эмоциональной и физической.       Не было будущего и прошлого, только здесь и сейчас. Всё просто и понятно — голая страсть без претензий на что-то большее. Близость, которая необходима, потому что распробовав, все остальное теряет вкус, становится пресным. Влечение, с которым тяжело бороться.       Миша не упоминал о прошлой встрече, в его действиях не было вины и особой бережности, сожаления, да Дженсен и не ждал этого. Они просто оба делали вид, что ничего не было, но в то же время оба знали, что горький урок усвоен.       Серый рассвет забрезжил в окно, рассеивая полумрак, высвечивая тени. Ночь унесла с собой волшебство — утро все опрощает. Пасмурно, ночью шел дождь, и настроение за окном отражало настроение Дженсена. Тоскливо. Тело еще сладко гудело, калейдоскопом накатывали воспоминания, но бесцветное утро сделало их какими-то далекими, нереальными, как кадры из давным-давно просмотренного фильма. Пустая остывшая постель, которая пока еще хранила запахи. В попытке удержать ускользающее прошлое, Дженсен закрыл глаза и зарылся носом в простыни. Пахнет Мишей — его новым парфюмом, его пОтом. Пахнет сексом. Он сошел с ума, но он лижет и целует эти простыни, представляя, что Миша здесь, с ним, что сейчас распахнется дверь ванной и он выйдет, мокрый, горячий…       А следом обрушивается одиночество.       Реальность беспощадна — он опять один.       Есть только номер телефона и робкая надежда, что на следующее сообщение ему придет ответ.

***

      Сложно жить без уверенности в завтрашнем дне, вдвойне сложно — с перманентной тревогой в сердце. Он отправлял сообщение с датой, а в ответ через несколько часов, либо и вовсе через день, приходил ответ с названием города, временем и местом. Именно эти часы неизвестности — выматывающего ожидания — были самыми тяжелыми.       Но иногда не приходило вообще ничего. И тогда, задавливая липкий страх, и терпеливо выждав еще несколько дней, он шерстил свой рабочий график, и отправлял сообщение снова, с новой датой. И ждал. Он вообще научился ждать. Пряча эмоции и не срываясь в истерики. И внешне все благополучно, спокойное лицо и мягкая доброжелательная улыбка, и никто не видит спрятанных в карманах дрожащих рук и не слышит зубовного скрежета. И только лишь после долгожданного «входящего» Дженс позволял себе прикрыть глаза и облегченно выдохнуть — натянутый до предела нерв отпускал — его личный финал еще не наступил, казнь отложена, Мише он все еще нужен, тот все еще его хочет.       Это были разные города и штаты, разные отели — и дорогие, и откровенно дешевые. Это были странные встречи, наполненные исключительно страстью. Они не пили, не ели, не разговаривали. Миша набрасывался на него с порога, вовлекая в чувственный транс, и время останавливалось. Вселенная таяла, схлопывалась, сужалась до одной точки в глазах друг друга. Не было больше никого и ничего. Не было дня и ночи, прошлого и будущего, жизни и смерти. Только вакуум, пустота, в которой сливались в одно целое две души. Вселенная была в них самих, они были ею.       Животный секс, на грани какого-то помешательства, извращения, жесткий и требовательный, отчаянный и мучительный. Неконтролируемое влечение. Абсолютное погружение друг в друга, до полного растворения. Умопомрачительные множественные оргазмы… А дальше реальность обрушивалась, выдергивая из эротического дурмана, желание во взгляде Миши гасло, растворяясь в пустоте зрачков, не отражая ни сытости, ни удовлетворения, лишь скука и зудящее нетерпение покинуть это место.       Страшная перемена.       И Миша спокойно одевался и уходил. Никогда не оставался на ночь. Никогда не засыпал рядом.       Иногда Миша был пьян, и тогда его глаза загорались бесовским огнем, а в ласках, в том, как он прикасался, как трогал, сквозила пронзительная нежность. Она звенела, как натянутая струна, закладывая уши. Он брал его с особым чувством, почти любовью, почти как раньше, и грудь разрывало от избытка чувств, невозможно было не кричать — от горечи и сладости. Тело жгло от едва уловимых касаний, а пунктир поцелуев бил электрическими разрядами. Невозможно было держать чувства в себе, о них хотелось говорить, шептать, стонать, признаваться. Но знал, что нельзя. В такие встречи они могли переброситься парой фраз, пусть темы были пусты и отстраненны и беседы неизменно заходили в тупик. Диалога на глубокие темы не получалось, любые попытки пресекались, Миша раздражался и менялся в лице. Закрывался.       Редкие встречи. Одна, в лучшем случае две в месяц. Чаще не выходило — Миша просто оставлял сообщения без ответа. Этого очень мало, и для них двоих, и для каждого в отдельности. Горячее тело, приученное к сексу, подсаженное на удовольствие, будет вновь и вновь требовать дозы, не сможет терпеть голод. И пусть Миша всякий раз набрасывался на него, будто умирал от жажды, Дженсен знал, видел, чувствовал, что у него есть другие. Иногда от Миши пахло чужим парфюмом, иногда Дженс замечал лиловые метки на его теле — чужие следы страсти.       У Коллинза есть секс помимо него. У него есть другая жизнь, возможно более счастливая и полная, в которой есть место другим чувствам, необременительным, волнительным и легким, несущим радость, а не бесконечную неотпускающую тревогу. Дженс панически боялся, что проигрывает в этой битве, где связь с ним — подобна ковырянию раны тупым грязным ножом. Это было мучительно — не знать с кем он, где он. Не знать, сколько поцелуев на его губах было после того, как губы Дженсена последний раз коснулись их. Боль разрывала пополам от осознания, что Миша — больше не его. И хотя понимал, что не имеет права на ревность, ревновал люто, отчаянно. Ревность жгла его, травила изо дня в день токсичным ядом.       Картинки того, как ладони Миши ложились на чью-то чужую кожу вызывали тошноту. Непонимание — как это возможно, как у Миши получается, ведь собственные чувства и желания впадали в анабиоз — от встречи до встречи, уходили в режим ожидания. В груди томилось желание, тлело, сохраняя ровное перманентное тепло, а затем встреча — как катализатор и яркая вспышка, адский огонь, пожар, лава, выжигающая изнутри дочерна, потрясающие своей силой и красотой фейерверки… и после снова — медленное томительное тление. Ожидание следующей встречи. И не перегорало, не затухало, просто периоды активности и покоя. Влечение не проходило, не становилось пресным, не появлялась пресыщенность или даже просто сытость. Да, ему было мало, он хотел ещё, но только с одним человеком. Он правда не знал, как можно желать кого-то другого, как можно испытывать еще к кому-то влечение, возбуждаться? Примеряя ситуацию на себя, понимал, что с кем-то другим может добиться эрекции только на механический раздражитель, и возбуждение будет плоским, поверхностным, не затронет ничего в груди, не перехватит в горле, даже низ живота не нальется томлением. Так зачем совершать над собой насилие, для чего? Он просто не сможет.       А Миша мог. Коллинзу было просто недостаточно того, что происходило здесь, между ними — вот такая правда со вкусом горечи. Вот такая, мать его, новая жизнь.       И Дженсен был не вправе что-либо требовать, он слишком хорошо запомнил условия, на которых Миша был согласен на встречи. Поэтому стискивал зубы, пряча боль за страстью, кусал там, где на теле была цепочка следов чужой любви: как Миша вообще позволял кому-то оставлять метки на себе — на шее, на ключицах? Зачем была нужна эта жестокая демонстрация неверности?       Невозможность что-либо изменить убивала. Не было правильного пути, каждая дорога — тупик. Сколько такие встречи еще смогут продолжаться? Год? Два? Всю жизнь? Как вырваться из замкнутого круга, если страшно даже заговорить. Лишь однажды позволил своей боли излиться наружу, обличиться в слова. Сорвавшийся в забытьи стон: «Простишь ли ты меня когда-нибудь?..» заставил Мишу отстраниться. Затуманенные страстью глаза гасли, холодная маска наползала на лицо.       — Дело не в прощении. А в доверии, — Миша сел на постели, а затем и вовсе поднялся на ноги. — Я больше никогда не смогу доверять тебе. Потому что теперь я знаю, что ты можешь предать.       Отстраненный и совершенно равнодушный тон. И больно слышать правду. Но Дженсен уже ступил на шаткий мост, настолько узкий, что развернуться назад невозможно, и, набравшись смелости, он несется с разбега вперед, в надежде перебежать его, добраться до другого берега, туда, где осталась его душа:       — Дай мне шанс все исправить, — он, кажется, и сам не верил в свою смелость, и лишь уповал, что эти чертовы четыре правила не сыграют с ним злую шутку.       Мишины глаза не меняются, и ни одна эмоция не скользит по лицу. Его вообще невозможно прочесть — белый лист. И в попытке разглядеть его истинные чувства, Дженсен не сразу понимает, что Миша начинает собирать свои разбросанные по номеру вещи.       Страх мгновенно затапливает сознание и волной накатывает паника. Дженсен, как пружина, вскакивает с разворошенной постели и секундой быстрее перехватывает Мишину рубашку, зашвыривая ее куда-то вглубь номера.       На бесстрастное лицо Коллинза набегает тень, брови сходятся на переносице, и Дженс понимает, что гроза близко, но он бежит сломя голову по хлипкому веревочному мосту, не видя ничего вокруг, лишь чувствуя что то тут, то там обрываются один за другим канаты.       — Подожди! — он выставляет вперед ладони. — Миша, подожди.       Миша выпрямляется. Голый, рассерженный, все еще возбужденный. Это странным образом обнадеживает, хотя Дженс знает, что тот может душить свои желания с самым что ни на есть безучастным видом. С Коллинзом это глупо — рассчитывать, что поймал на секс.       — Пожалуйста, Миша, не отталкивай меня! , — отчаяние выплескивается наружу, и теперь не то чтоб добежать до другого берега, а хоть бы суметь вернуться на отправную точку. Да хоть бы вообще удержаться на этом рушащемся подвесном мосту!       — Ты знал что так будет. Все честно, — слова обжигают холодом, в глазах лед. Дженс злился на себя за несдержанность, на эти дурацкие правила, на Мишу, их придумавшего. Но вместо того, чтоб осторожно отступать назад, покорно подчиняясь законам их встречи, он делает отчаянный рывок вперед, ощущая, как жалобно скрипят истлевшие канаты, а прогнившие доски осыпаются под ногами:       — Мне очень больно, Миша! Настолько, что это сводит меня с ума!       Коллинз странно смотрит на него и на губах расползается ядовитая улыбка:       — Ты знаешь как поступать, когда очень больно и не в силах продолжать. Однажды ты уже сделал это. Едва не убив меня. В этот раз действуй смелее — меня это больше не заденет.       Отрезвляющая пощечина, напоминание о боли, которую причинил. Равнодушным тоном, от которого груз вины лишь тяжелее.       — Я совершил ошибку и признал ее, — прошептал надломленно. — И, надеюсь, что когда-нибудь я смогу искупить вину.       — Зачем, Дженсен? — казалось, Миша действительно не понимает. — Все прошло. Это было важно тогда, и абсолютно не важно сейчас. Нельзя исправить прошлое, все уже случилось, выводы сделаны, уроки усвоены, и не имеет никакого значения смогу я тебя простить или нет. Это ничего не изменит.       — Это не так! — в груди поднимался протест, канаты со свистом лопались. Ведь нет нерешаемых ситуаций, есть нежелание их решать. — Изменились условия, изменилась отправная точка, путь стал запутанней и сложнее, но он есть!       Миша усмехнулся.       — Как у тебя все просто. Ирония в том, что мне это больше не надо. Не стоит отдавать свою душу там, где от тебя нужно лишь тело. Ты мне нахуй больше не нужен. Ты не уникальный, таких как ты — дохуя. Красивое, доступное тело, которое сладко ебать, не более.       — Зачем же ты делаешь это раз за разом, если отболело? — воскликнул в отчаянии. Слышать это и пропускать сквозь себя жестокий смысл было больно. Невозможно поверить, что Миша говорит правду.       Тот равнодушно пожал плечами:       — Я люблю разнообразие в сексе, такой ответ устроит?       — Зачем ты так, Миша? — горечь на языке становилась невыносимой. — Ты ведь понимаешь, что делаешь со мной.       Миша взрыкнул и вплотную приблизился к нему. Злое дыхание опалило губы.       — Так прекрати свою агонию сам! Убей себя, как это сделал я! Другого выхода не было. Я отдал тебе свою жизнь, а ты растоптал ее. Ты меня погубил. Того Миши Коллинза больше нет. Умер. Ему незачем стало жить. Так умри и ты, Дженсен. И не унижайся больше. Это противно.       Миша обошел его и спокойно поднял скомканную рубашку, а Дженсен стоял как в трансе, не в силах пошевелиться, или хотя бы сделать вдох. Мост закачался, скрипя канатами, и замер. И Дженсен застыл на месте, держась сведенными в судороге пальцами за скользкие поручни и отчаянно пытаясь найти ногами устойчивую опору. Опоры не было, гнилые балки осыпались, улетая в пропасть. Его полет в бездну — тоже лишь дело времени.       — Я тебе не верю, — произнес еле слышным шепотом, скорее себе, чем ему, потому что принимать действительность было невозможно. — Часть тебя всегда будет принадлежать мне. Я ощущаю это, когда ты рядом. Я чувствую это в твоих прикосновениях. Я вижу это в твоих глазах, пока ты не натягиваешь на себя маску.       Миша устало улыбнулся, неторопливо застегивая рукава рубашки на запястьях. Даже как-то по-доброму, с грустью и сожалением.        — Ошибаешься. Та часть меня, которая принадлежала тебе, погибла в Никарагуа. Я не люблю тебя больше, Дженсен.       Порыв внезапного ветра закачал мост, канаты завыли и стали рваться один за другим. Вся шаткая конструкция повисла на двух основных тросах, соединяющих два берега. Дженсен не успел перебраться через пропасть. И вернуться назад уже нет возможности. Заложник обстоятельств, от которого больше ничего не зависит.       — Не уходи, — простонал обреченно, с тоской наблюдая как Миша застегивает пряжку ремня.       — Нарушение правил. Встреча окончена, — Коллинз выпрямился и засунул руки в карманы брюк. — Я больше не стану терпеть подобные диалоги. Никогда. Запомни на будущее.       Пальцы слабели и соскальзывали с перил. Посмотреть вниз, в бездонную пропасть под ногами, было страшно, поэтому он просто закрыл глаза перед неизбежностью.       — Ты сейчас упадешь. Но если сделаешь правильные выводы, то станешь сильнее. Не бойся разбиться, — тихий Мишин голос.       Сквозняк зазмеился по голым ступням и тихо щелкнула дверь. И затем стихающий звук удаляющихся шагов.       Тросы, удерживающие мост, оборвались одновременно. Не было шанса спастись. Все же мост между ними был слишком зыбким, и ступать на него было слишком рано. И он сорвался вниз, в черное вязкое больное нечто. Раскинув руки и не открывая глаз. «Не бойся разбиться». Он не боялся боли, но ничего не мог поделать со страхом одиночества. Разбивалось не тело, разбивалась собранная из мелких осколков надежда. Осколки вспыхивали и гасли, растворяясь в черной мгле бездонной пропасти, у которой теперь было имя — Одиночество.       И потом, много позже, воскрешая в памяти этот момент, он думал о том, что последние слова Миши ему почудились — тот просто не мог этого произнести, ведь давно утратил способность видеть его глазами. Это причуды больного сознания, которое на фоне эмоциональных потрясений рисует странные сюжеты и придумывает диалоги, которых никогда не было.       Он сходит с ума.       На следующее сообщение с датой Миша ответил не сразу, но ответ все же пришел. Пауза, взятая Коллинзом, успела изрядно потрепать нервы и вынудила нафантазировать кучу самых ужасных сценариев.       Заставила задуматься над тем, что же с ним будет, если в какой-то момент ответы прекратятся. Сможет ли он всплыть, или утонет в этой черной бездне, без шанса вернуться к подобию нормальной жизни.       Сейчас же он продолжал жить от встречи к встрече, в промежутках просто существуя и замирая в ожидании. И каждый раз это был дикий, безумный секс. Отчаянный. Как в последний раз. И не раз Дженсен ловил себя на мысли, что именно сегодня Миша прощается, что вслед за этой встречей, он не примет больше ни одну. И каждый раз было ощущение, что Миша ломает себя, отвечая на его сообщения с датами снова и снова. Хочет прекратить и не может. В глубине души он верил — или надеялся — что Миша соглашается на встречи с ним по той же самой причине, что и он сам — потому что не может иначе.       Эти встречи их совсем не сближали, они оставались такими же чужими друг другу. Секс сближает лишь тела, о душевной близости не было и речи. Дженс позабыл Мишину улыбку, позабыл как лучатся весельем и озорством его глаза. На свежих фото в прессе, искренне улыбающийся, Миша казался ближе и родней, чем тот человек, который страстно целовал его редкими ночами. Иногда ему казалось, что каждая встреча их разбрасывает все дальше, пропасть между ними ширится, нет способа ее преодолеть и он бесконечно падает в нее. Один.       Так горячо снаружи и так холодно внутри.       Горел с ним телом и мерз душой.       Они больше не разговаривали. Совсем. Дженсен усвоил урок и не пытался говорить о чувствах снова. Они не нужны Мише — он в это поверил. Но иногда держать все в себе становилось невыносимо, и он кричал в одиночестве, от невозможности что-либо изменить. Он выл в подушку после того, как за Мишей захлопывалась дверь. Он больше не воспринимал свои чувства как дар, как благословение. Воспринимал как проклятье, расплату за какие-то грехи, кару за что-то ужасное, что когда-либо совершил.       Проклятый любовью.       Мучительная связь, не правильная, причиняющая в равной степени как удовольствие, так и страдание. Но нет сил отказать себе в этом, уже знал, как больно в разлуке, но сейчас можно хоть на две жалкие ночи в месяц забыться, принять с благодарностью, что дают, почувствовать себя на несколько часов счастливым и помечтать о том, что у них есть завтра, что у них будет будущее. Общее.       Несбыточные фантазии, сотканные из жестокого самообмана. Они уводят в мир грез, в нереальность. Там хорошо, там он счастлив. Но это все очень похоже на безумие. Может так люди и сходят с ума. И он понимает, что не проходит проверку на прочность, он очень слаб, он не может, как Миша.       «Убей себя, как это сделал я».       Да, он хотел. Хотел, чтоб чувства умерли, хотел холода в сердце, хотел больше никогда не вздрагивать всем нутром при мимолетной мысли о нем. Но он не понимает как это сделать, как это вообще может быть возможно, потому что чувства острые, как бритва, а невзаимность добавляет еще больше остроты и горечи. Иногда ему кажется, что Миша каким-то мистическим образом смог сбросить на него свои чувства, и теперь он любит один за них двоих. Но он не в силах это вынести, ноша ему не по плечу, он не справляется, ломается.       Чувства его губят, он погибает.       Недели, месяцы ломающих встреч, после каждой из которых становится хуже. Он никогда не откажется от них, но все сложнее держать бурю в себе — она все чаще прорывается с криком. Дженс кричит во время секса так, что Мише приходится зажимать ему рот, чтобы снова не попасть в ситуацию, когда персонал отеля колотится в двери.       И однажды случается неизбежное, он срывается, волна чувств накрывает с головой и он взахлеб говорит о них. Со стонами, с рыданием, с мольбой. Всё, этот момент наступил — он сломан, он не сможет как раньше. Правил больше не существует.       Он отчаянно цепляется за Мишины плечи, руки, трогает губами губы. Льнет всем телом, в мучительном, раздирающем желании слиться в одно. Спаяться намертво, чтоб больше не быть отдельно. Не сразу понимает, что Миша отводит его руки, не отвечает на поцелуй и что-то говорит, перебивая поток его болезненных признаний. Его голос доносится издалека, Дженс различает раздраженные интонации, но не улавливает смысла. Пощечина отрезвляет. Она как бетонная стена — Дженс с разгона врезается в нее, она вынуждает остановиться и прислушаться. Услышать злое:       — Замолчи! Хватит!       И он смолкает, оглушенный тем, что натворил. Начиная осознавать, что пересек черту, что назад он уже вернуться не сможет. Больше не сможет делать вид, что ничего не было, больше не сможет держать чувства в себе. Это сильнее него. Он болен, неизлечимо болен. Он любит. Любить для него так же естественно и необходимо, как дышать. Он не может не дышать. Он не может не любить.       Миша напряжен и сосредоточен. Он откатывается на противоположный край кровати и рывком садится. Замирает на некоторое время, низко опустив голову. О чем-то сосредоточенно думает. Ладонь врезается в волосы и крепко сжимает прядь.       — Дженсен, всё. Так дальше продолжаться не может.       О чем он говорит? Что это значит? Он ловит Мишин взгляд — прямой, тяжелый, в котором ясно читается его приговор. Мише не нужны его чувства. Больше нет. Они мешают, душат его. Холодная волна прокатывается по телу — это страх.       — Пора это заканчивать.       Миша поднимается с постели и некоторое время мрачно смотрит на него, оглушенного, дезориентированного. В его взгляде — железо, в осанке — сталь, вместо кожи — свинец. Сердце — холодный гранит, к нему не пробиться. И Дженс не может вымолвить ни слова — комок застрял в горле и сколько б ни глотал, тот все никак не уходил. Каждый звук сейчас будет жалок. Сколько еще он должен вынести, прежде чем наконец отболит? Сколько граней отчаяния он еще должен постичь?       Тишина звенит в ушах, решимость во взгляде Миши режет его. Ему слышится эхом из прошлого: «Я не в силах продолжать», только у прошлого голос любимого, твердый, хриплый. Миша произнес эту фразу вслух? Бумеранг.       «Мне плохо рядом с тобой».       Хочется зажмуриться и зажать уши руками — детская попытка спрятаться, но он смотрит в синие холодные глаза, и с ужасом видит в них облегчение.       Ему не казалось, что Миша ломал себя, соглашаясь на встречи. Так и было. И теперь он свободен. Как и когда-то давно, на белой прибрежной вилле, сам Дженсен. И ему стыдно молить о помиловании, потому что тогда, четыре года назад, он Мишу не пощадил. И он молчит, принимая судьбу, какой она есть, стараясь лишь надышаться им на жизнь вперед.       Понимает, что это конец. Взвешенный, не эмоциональный. Миша перегорел. И спокойно ставит точку. Все к этому шло. Они достигли своего накала, и пока он еще горит, Миша уже тлеет. И гаснет. Больше нет шанса, нет смысла искать новой встречи — она ничего не изменит, только добавит ему страданий.       В голове пусто, и в груди вьюга. И он не может винить за нелюбовь — нельзя заставить себя любить. Он все понимает, но от этого боль не меньше. Он остается один, с раскуроченной от чувств грудной клеткой и растоптанным сердцем, отвратительным бесформенным кровавым месивом валявшимся у ног. Не нужным.       Ну вот и все.       Занавес упал, зал опустел, медленно гаснет свет, сужаясь вокруг него в кольцо . У всего есть начало, и есть конец, вся жизнь - это лишь путь между этими точками. Последняя сцена отыграна, и он остался один в темном пустом зале, на сцене, пережившей такие яркие накалы страстей, что хватит на десять жизней. Здесь кипела жизнь, здесь жила любовь. Когда-то.       Смирение затормаживает реакции. Наваливается апатия и безразличие. Кто он, чтобы бороться с Судьбой? Какой в этом смысл? Он только рвет себя на части, и теперь он калека, весь в ранах, в шрамах, которые никогда не зарубцуются и болеть не перестанут, останутся с ним навсегда, пока жизнь тащит его вперед без его согласия и контроля над этим.       Софит тускло моргает, освещая его одинокую фигуру. Скоро он погаснет и все покроется мглой.       Ему некуда идти.       Он останется здесь.       Доживать.

***

      Голос Виктории он слышал лишь однажды, в далёком нереальном сан Хуан Дель сур, но узнал мгновенно, с первых слов.       Пальцы ослабли, едва не выронив трубку. В груди дрогнуло. Всколыхнулась буря, вновь подняла с глубин пепел, уже успевший остыть и осесть.       Почему она звонит, столько времени уже прошло… Первая страшная мысль — что-то с Мишей, которую сразу же отбрасывает как невозможную, но холодок уже успел пробежаться по телу и сделать конечности ватными.       — Нам надо встретиться. Я прилечу в любой штат, где бы ты ни находился. Пожалуйста.       В голосе Виктории мольба и едва сдерживаемый нерв. И он понимает, что нет смысла спрашивать причину — по телефону не скажет, поэтому лишь уточняет:       — Это срочно?       На том конце замешательство, которое дарит облегчение, что ничего действительно ужасного не произошло. Пока что.       — Для меня — да.       Он диктует адрес и слышит в голосе Виктории облегчение. Только сейчас понимает, в каком напряжении она была, боясь отказа. На заднем фоне слышится детский лепет, ребенок совсем маленький, года четыре. ЕГО младшая дочь. Сердце сжимается, словно кто-то невидимый стягивает грудь тугими обручами. Невозможно расправить легкие. Тяжело дышать. Слишком много внезапных сильных эмоций. Чувствует, что его качает, срочно надо присесть. Все это как замочная скважина в ЕГО жизнь, к которой его внезапно толкнули и приказали "Смотри!".       Пепел взлетает от каждого удара сердца.       Решается спросить:       — С ним все в порядке? — и очень боится ответа.       Опять замешательство. Пауза напрягает.       — Давай при встрече, Дженсен.       Экран давно погас. Дженс смотрел сквозь него, пытаясь переварить случившееся, периодически подсвечивая список вызовов снова, чтоб убедиться что звонок был, и ему не почудилось. Затем, словно опомнившись, бросился гуглить новости о Коллинзе, панически боясь найти какую-то трагическую информацию, которая бы объясняла вызов Виктории. Но таблоиды не дали ответа, кроме очередных порций сенсационных фото с новыми скандалами Миши. Прошло много месяцев, а Дженсену до сих пор больно смотреть на это.       Через час пришло сообщение, Виктория писала номер рейса. Он машинально ответил, что встретит и снова завис.       Смешанные чувства, которые сложно охарактеризовать. Какой-то болезненный восторг от мысли, что он сможет вновь прикоснуться к прошлому, и в то же время понимание, что это принесет новую волну боли. Чувствовал себя новогодним шаром, с падающим снегом. Все улеглось, и вот снова его трясут, поднимая клубы снега, ведь это так красиво - наблюдать, как снег падает.       Вот только вместо снега - пепел.