Проклятые любовью

      Дыхание сбивалось, будто он поднялся не на четвертый этаж, а совершил марш-бросок на крышу небоскреба. Хотя физическая нагрузка имела мало отношения к его состоянию — дыхание не удавалось выровнять из-за экстремального волнения: сердце стучало как дурное, то толкая яркими мощными толчками кровь по венам, то пропуская удары, от чего темнело в глазах. Еще поднимаясь на нужный этаж по старой обшарпанной лестнице мотеля, с облупленной краской на стенах, Дженсен чувствовал, что его ведет и очертания теряют резкость. Взять себя в руки никак не удавалось.       Длинный мрачный коридор без окон, освещаемый лишь редкими настенными светильниками. Как декорация для какого-то депрессивного фильма. И вот она, потускневшая табличка с нужным трехзначным номером комнаты на хлипкой, видавшей виды двери, у которой он застыл и все никак не решался опустить ладонь на расшатанную ручку. С судорожным выдохом закрыл глаза и прислонился лбом к липкому дверному полотну. Кто бы увидел, подумал — псих. Пусть. Сердце дергалось как ненормальное, с каждым ударом вспыхивая яркими фейерверками под закрытыми веками, а в груди топило сладостью предвкушение, смешанное со страхом и неуверенностью, и где-то на периферии — с изумлением: почему здесь?       За этой дверью его ждал ОН.       Ночной звонок Миши он обдумывал недолго, сверившись той же ночью со своим рабочим графиком, выбрал ближайшую свободную дату, слабо представляя при этом, как и где может быть организована встреча, учитывая что находятся они с Мишей в разных штатах. После отправки сообщения не выпускал телефон из рук, впадая в отчаяние, когда и через сутки сообщение висело непрочитанным. Миша появлялся в сети, но чат с ним игнорировал, вгоняя в глухое отчаяние. Назначенная дата неумолимо приближалась, а ответа не было. И, когда две галочки напротив сообщения загорелись синим, а чат продолжал удручать своей пустотой, Дженсен окончательно уверился, что ждать не стоит — Миша не заинтересован. Что это был за порыв со стороны Коллинза — алкоголь, жалость либо просто месть? Разочарование затапливало сознание, он едва сдерживался, чтоб не позвонить и не проорать в трубку: «Зачем?! Зачем ты даешь надежду и сразу ее отнимаешь?!». Неопределенность убивала, такие игры не для него — он так устал от перманентной тревоги и тянущей стылой тоски. Сил не осталось. Но, когда казалось, что предел уже настал, пиликнуло входящее сообщение, содержащее только геометку, время и трехзначное число.       То было состояние, словно поезд пронесся в дюймах от тебя, и ты успел сделать шаг назад. Но облегчение сменилось изумлением, стоило ему перейти по метке — Ленгли, пригород Ванкувера. Канада, мать ее! Место определялось как отель, а трехзначное число, стало быть, номер комнаты. Вот и ответ на вопрос, как будет проходить встреча — в день, когда удобно Дженсену, и в месте, которое удобно Мише. Хочешь — соглашайся, не хочешь — других вариантов нет.       А место, мягко говоря, было странным: обветшалый уставший отель в спальном пригороде, с недружелюбным администратором за стойкой регистрации, который потерял интерес к Дженсену сразу, стоило выяснить, что вновьприбывший всего лишь визитер, а не потенциальный постоялец. Потертая ковровая дорожка под ногами пылила, лифт был на ремонте, а двери на лестницу просто отсутствовали, зияя голыми петлями, но на все это стало решительно плевать, когда ладонь легла на ручку двери номера и плавно потянула ее вниз. Замок щелкнул, дверь со скрипом распахнулась.       Миша стоял у окна, засунув руки в карманы узких синих брюк и задумчиво изучал скучный пейзаж сквозь пыльное стекло. Свет из окна мягко подсвечивал контур его тела, добавляя образу какой-то нереальности и делая сходство с его экранным персонажем практически абсолютным. На звук он никак не отреагировал, лишь слегка напряглись плечи, натягивая на спине белую костюмную рубашку, чем невольно давал понять, что визитер услышан.       У Дженсена кольнуло внутри, взгляд огладил родное тело, а сердце болезненно сжалось и заныло. Ни то радость, ни то тоска. Мысль о том, для чего он здесь и чем они будут заниматься, заставляла бабочек в животе сладко трепетать. Он шагнул через порог и прикрыл за спиной скрипучую дверь.       Не видя ничего вокруг, взгляд впился в статную фигуру, продолжающую безмолвно взирать в окно, жадно отмечая каждую деталь — небрежно уложенные волосы, плавную линию шеи, с болтающимся на ней развязанным галстуком или бабочкой — со спины было не понять, широкие плечи, которых хотелось коснуться раскрытой ладонью, мягко очертить пальцами каждую мышцу, а затем склониться и, закрыв глаза, вдохнуть полной грудью родной запах кожи, ощутить ее жар губами, оставляя после себя влажные дорожки, которые будут холодить, если на них подуть.       Дженсен нервно сглотнул и облизал губы. Полувозбужденный член стал наливаться от мысли — сегодня ему все это будет позволено, он сможет! Пока еще тяжело было осознавать реальность, но все естество уже вопило ультразвуком, предвкушая близость. Он уже ощущал сладость на языке, ему уже жгло губы от поцелуя, а грудь уже сдавливало от восторга. Приход от предвкушения стоил того, чтоб его испытывать. Все последние сутки перед встречей он провел в состоянии перманентного возбуждения, которое терпеть было очень волнительно и очень сложно. Он гладил перед вылетом в Ванкувер свою простату, засовывая в себя два пальца, и не мог поверить, что через несколько часов место пальцев займет член Миши.       Голова шла кругом от избытка эндорфинов, и чтоб хоть немного отвлечься и успокоиться, Дженсен с усилием отвел глаза и принялся рассеянно изучать номер. Светло, относительно чисто, и практически пусто — широкая кровать, одно кресло и столик. Все три предмета мебели до отвратительного не сочетались между собой, и скорей всего были определены сюда по принципу «что было». Стрелой пронеслась мысль, что столик абсолютно пуст — ни напитков, ни фруктов — ничего из того, чем вроде как принято заполнять время на подобных встречах. Алкоголь, чтоб снять напряжение, программой Коллинза тоже не был предусмотрен. Нет даже воды. Не сказать, чтобы это смущало или было необходимо, скорее это напрягало и заставляло задуматься над форматом встречи и атмосферой, которую Миша ожидал от вечера. Вряд ли она будет дружеской.       А затем взгляд запнулся за плеть, небрежно брошенную на кровать…       Сердце сделало кульбит, окатив все тело жаром, брови сошлись на переносице. Мысли беспорядочно затолкались в голове, пытаясь найти ответ на вопрос, и за всем этим увлекательным занятием Дженсен не сразу заметил, что Миша уже стоит к нему лицом, и, склонив голову набок, в точности как его экранный герой, внимательно смотрит на него. Это было сродни холодному душу — вся мозговая деятельность в мгновение прекратилась, голова стала пуста, и внутри что-то начало леденеть и покрываться морозными узорами от колючего нечитаемого взгляда. Вся эйфория от встречи схлынула, и образовавшуюся пустоту заполнил страх от медленного понимания — ничего хорошего эта встреча не принесет, она лишь продлит агонию, сделает ее более изысканной и жестокой.       Он тонул во взгляде, царапающем отстраненным безразличием, не в силах разорвать этот губительный зрительный контакт, весь словно парализованный. От него ничего не зависело, состояние как под гипнозом, хотя ясной частью ума понимал, что ему просто страшно, он боится неизвестности, боится, что эта встреча — последняя, все идет совсем не так, как он себе рисовал в фантазиях. Что одна неосторожная фраза — и он останется один в этой пропахшей сыростью комнате. Один в этом тусклом черно-белом мире. И Дженсен молчал, не зная чего ожидать, захлебываясь равнодушием в синих глазах. А ведь он почти поверил, что нужен Мише…       Коллинз повел плечами, словно разминал затекшие мышцы, и это было так сексуально, что успокоившееся от нервного передоза либидо Дженса истерически взвизгнуло. Лицо полыхнуло, и, чувствуя, что жар приливает не только к щекам, он неловко переступил с ноги на ногу.       Он хотел его. Даже такого, чужого и отстраненного. Хотел чувствовать его всеми клеточками кожи. На любых условиях. Даже с этой ебаной плетью на кровати, что бы у Миши ни было в голове. Лишь бы он не ушел, а остался здесь, с ним.       И, словно услышав его мысли, Коллинз разорвал тишину, наполнив тесную комнату спокойным безэмоциональным голосом:       — Есть условия, на которых я могу здесь находиться. И только так, а не иначе. Ты меня выслушаешь молча, а потом волен поступать как считаешь нужным, — произнес ровно, без единой лишней ноты в голосе. Дженсен вздрогнул, предчувствуя болезненное падение в пустоту, но лишь нервно кивнул, сглатывая кровь с разжеванной в мясо щеки.       Миша спокойно кивнул в ответ, подводя черту:       — Правило номер один. Никаких разговоров о чувствах и твоих душевных терзаниях. Ни слова не хочу слышать о том, что творится у тебя внутри, если это не разговор о том, что находится внутри твоей дырки, — последовала пауза, в которую Миша бурил его тяжелым взглядом. Изумление на лице Дженса сменилось настороженностью, призрачная надежда на то, что встреча пройдет на легкой позитивной ноте неумолимо таяла, и было до дрожи страшно слушать, что последует дальше. — Правило номер два. Никаких разговоров о прошлом. Ни слова о том, что было. Никаких ностальгических вывертов и отсылок… Правило номер три. Никаких разговоров о будущем и о «нас». «Нас» нет, запомни это один раз. Вообще никаких разговоров, твой рот мне будет нужен только для одного — сосать… И правило номер четыре. Никаких претензий и посягательств на личную жизнь. Есть здесь и сейчас, и всё, что со мной не здесь — к тебе отношения не имеет. Тебя не ебёт где я, с кем я и как я. Так же как меня не ебёт где и с кем ты. Это ясно? Если что-то из правил ты не можешь принять — говори сейчас и упёздывай нахуй, правил я не меняю. Нарушаешь правило — встреча окончена. Ты — тело. Цель встречи — ебля. Все честно и прозрачно.       Повисло молчание. Дженсен застыл, пытался переварить, подавляя растущую истерику внутри, но смысл сказанного соскальзывал куда-то в пустоту, не ложась отпечатком понимания и принятия. Условия не были невыполнимыми, но полностью исключали любую духовную близость, словно Миша обнес себя стеной и забрал оружие, которым можно было стену разрушить.       Коллинз оставался на месте, взглядом не отпуская ни на мгновение, руки в карманах, плечи расправлены, и Дженсен не мог поверить, что подобный монолог дается Мише легко. Не желал принять, что равнодушный тон и равнодушный взгляд — не маска. Он всматривался в некогда родные глаза, и так хотелось увидеть жадность во взгляде. Обожание, потребность, голод, огонь. Но этого всего не было. Только бесконечная усталость на спокойном безучастном лице.       Пазл не хотел собираться: не просто отсутствовали детали — они были совершенно чужими, не отсюда. Сам факт того, что Миша здесь, и то, что он говорил, не складывалось в общую картину.       — Зачем ты согласился на встречу? — озвучил вслух мучающий вопрос.       — Начинаешь с нарушения правил?       — Я пока ни на что не подписался.       Первая живая эмоция промелькнула на лице Миши — уголок губ криво пополз вверх, и ехидство сверкнуло в глазах.       — Считай что после того как переступил порог — ты на моей территории. И теперь либо да, либо нет. Без объяснений и душевных бесед. Делаю с тобой что хочу. Постель перед тобой. Дверь позади.       Не было решения, которое Дженсен не мог принять. Он даже не задумывался над ответом, ведь это было очевидно. Другое дело, что он хотел не так, и представлялось это ему по-другому. Он воспринимал встречу, как шанс, а Миша… Миша предельно ясно выразился для чего ему эта встреча.       Вместо ответа Дженсен прошел вглубь номера и остановился возле кровати. Глядя на Коллинза, выразительно вздернул бровь. Мишу невозможно было прочесть, чтобы понять, что он испытывает: застывшая на лице маска вежливого интереса не сменилась ничем, глаза молчали. С таким выражением лица он мог смотреть на кассира в супермаркете, пробивающего ему товар, но никак не на мужчину, который разбил сердце, предвкушая с ним секс. А ведь было время, когда эмоции на его лице говорили ярче слов: у Миши всегда горели глаза, а блядские губы и гибкий кончик языка могли бесконтактно довести до оргазма — достаточно было просто их видеть.       Пауза затягивалась, и это был тот момент, когда тишина начинала давить. Неопределенность — «и что же дальше?» — держала в напряжении, натягивая расшатанные нервы. А между тем Миша не торопясь прошел к единственному креслу и расслабленно в него откинулся: руки на подлокотниках, ноги широко расставлены. Но взгляд, цепкий, и, по-прежнему, равнодушный, не отпускал.       — Долго будешь стоять столбом? — легкое раздражение в интонации. — Приступай.       Один шаг навстречу и Дженсен падает на колени меж разведенных бедер. Сердце забилось где-то в горле, а нервные окончания зашлись в истерике — ему позволено прикоснуться! Пальцы дрожали как с похмелья, когда он взялся за пряжку ремня. Это было словно не здесь и не с ним — полтора года ломки и вот он перед ним — его наркотик, лишь бы не захлебнуться. Это был ему одному понятный ритуал — распахнуть ширинку и накрыть рукой горячую, вздыбленную под бельем плоть. Смотреть в застывшие глаза, которые абсолютно не меняются, несмотря на явное возбуждение хозяина. Нежно тереть ладонью влажное пятно в месте, где с головки щедро насочилась смазка на мягкий трикотаж. А затем, неосознанно высунув кончик языка, следить за своими пальцами и вздрагивать всякий раз, когда вздрагивал от его прикосновений пока еще скрытый бельем возбужденный член Миши. Собственное дыхание стало прерывистым и частым, он не мог надышаться от переполняющего грудь восторга. В паху болезненно жгло и ныло, но это было так сладко, что он готов был терпеть бесконечно — он хотел терпеть бесконечно!. Наркотик уже попал в кровь и реальность окончательно поплыла.       Когда он подцепил пальцами резинку оранжевых тангов, ему показалось, что у Миши впервые сбилось дыхание. Узкие брюки Коллинза не давали больших возможностей для манипуляций с бельем, а Миша не помогал, но оттянуть танги вниз, чтоб освободить налитый член и поджатые яички все же вышло. Звенящая тишина ударила по ушам, и Дженсен даже не понял, что завис, выпав из времени. Ему страшно было прикоснуться, словно от прикосновения картинка пойдет рябью и растает. Он смотрел не моргая, а затем, с судорожным выдохом прикрыл глаза, склонился и вдохнул. Терпкий мускусный запах ударил по рецепторам узнаванием. О да, он знал как Миша пах! Знал запах его возбуждения и знал его вкус. На языке уже скопилась слюна, все тело подрагивало от предвкушения, и этот момент очень хотелось растянуть.       Первыми члена коснулись его пальцы, и тело Миши дернулось. Заворожено наблюдая за своей рукой, Дженсен невесомо и бесконечно медленно провел подушечками от крупной, налитой бордовым головки к основанию, затем вернулся назад и медленно сделал двумя пальцами круг вокруг уретры, собирая смазку. Не понимая что делает, поднес пальцы к лицу, растирая подушечками вязкий прозрачный предэякулят, а затем положил пальцы себе на язык. Сверху послышался тихий выдох, а Дженсен уже падал в мягкое ватное облако. Ощущения — как в первый раз. Качели вниз и перехватывает дыхание, а собственный стук сердца оглушает.       Миша не дышал. Его пальцы, судорожно скрюченные, были вжаты в подлокотники. Он не шевелился, только член тяжело покачивался перед лицом Дженса, дразня и приманивая своим острым запахом, которым тот не мог надышаться. Его хотелось в рот, а затем и в себя, до истерики.       Губы сомкнулись вокруг головки, и восторг взорвался фейерверками внутри от ощущения горячей солоноватой плоти на языке. Кажется, он стонал, захлебнувшись в своих чувствах. Это были не просто эротические ласки, это было утоление жажды. Ладони легли на Мишины бедра, чувствуя что те движутся в такт — мышцы напрягаются и расслабляются. До сознания туго доходило, что это происходит наяву, панически боялся проснуться и оказаться в одинокой холодной постели.       Сладкий Мишин вздох прошиб холодным потом. Поднял глаза и замер, оглушенный увиденным: подернутые поволокой глаза, следящие за каждым его движением, сведенные в изломе брови и закушенные губы. На лице Коллинза читалась такая мука и одновременно блаженство, что Дженсена окатило кипятком, бахнуло в голову, размазало убойной дозой впрыснутых в кровь гормонов, и моментально повело, только от понимания что Коллинзу охуенно. Руки-ноги стали ватными, тяжелыми и словно чужими. Он тонул.       Глаза в глаза. Бесконечно долго       Пьяный, совершенно расфокусированный взгляд Коллинза, с расширенным, поглощающим всю радужку зрачком, стал приобретать осмысленность. И вместе с тем в глубине глаз засверкали злые искры, которые разгорались, становились все ярче. Все его тело напряглось, Дженсен ощутил как под пальцами закаменели Мишины бедра. Глубокие эмоции, жившие на лице Коллинза еще мгновение назад, гасли одна за другой, и на замену им приходило глухое раздражение.       Чертыхнувшись, Миша резким движением сдернул с шеи развязанный галстук и бросил Дженсену:       — Завяжи глаза.       В груди Дженса поднялась мгновенная волна протеста:       — Да почему?       — Делай!       — Я хочу видеть тебя!       — Я этого не хочу.       Дженсен колебался, комкая в руках галстук и сверкая в ответ злыми глазами. А затем, обреченно выдохнув, резкими движениями затянул крепкий узел на затылке и развел руки в стороны, демонстрируя работу. Услышал как Миша хмыкнул. В навалившейся абсолютной темноте все чувства враз обострились, тело вспыхнуло ожиданием. Он чувствовал взгляд, тяжелый, напряженный, и не мог выкинуть из головы отпечатавшийся под веками образ совсем другого Миши. Потянулся к нему, но Коллинз отвел его руку и сухо припечатал:       — Раздевайся. Ложись.       Наверное, Миша не понимал, какое оружие дает ему в руки, а, лишившись зрения, Дженсен стал лишь смелее. Прикосновения к своей коже, когда расстегивал пуговицы рубашки, были невесомыми, но с тягучим налетом эротизма. И это получалось даже не намеренно, он просто знал, что Миша смотрит и вспоминал его закушенные губы. Собственное дыхание сбилось, когда, поднявшись с колен, позволил брюкам вместе с бельем упасть к ногам. Переступил и подвинул, стягивая на ощупь и туфли с носками. Эрегированный член тяжело качался, роняя капли предэякулята. Вся кожа горела огнем, ожидая прикосновения, желая его. Сделал шаг назад и неловко уперся икрами в изножье кровати, теряя равновесие и падая спиной на постель. Атласное покрывало обожгло холодом раскаленную кожу, от контраста рефлекторно стонущее выдохнул. Все чувства были настолько острыми, что Дженсен наверное бы кричал, если б Миша прикоснулся к нему прямо сейчас.       Грудь ходила ходуном, губы судорожно ловили такой нужный ему воздух, пальцы нервно комкали тонкий атлас старенького покрывала. Он раздвинул ноги и согнул их в коленях, прекрасно отдавая себе отчет, какой вид открывается Мише, и от мысли об этом заводился еще сильнее. Он хотел, чтобы Миша сошел с ума. Хотел продолжения того, что успел прочесть на его лице.       Рука сама потянулась к члену — ему уже было мало того, что он испытывает. И скорее почувствовал, чем услышал чужой стон. Может воображение сыграло злую шутку, но бабочки в животе взмахнули крыльями, сердце пропустило удар, и жидкий восторг побежал по венам. Неторопливо размазывая смазку и начиная играть с собой, думал о том, что хотелось не своей руки, да и не руки вовсе. Хотелось, чтоб Миша наконец дотронулся до него, пальцами, ртом. Поймал себя на мысли, что тот его сегодня ни разу не коснулся, и все тело просто ломило от нетерпения. А осознание, что сейчас он демонстрирует Мише форму своего сексуального удовольствия, делало чувства острее бритвы.       Ожидание было невыносимым, время шло, а ничего не происходило. Секунды тянулись, как кисель, Дженсен вслушивался в тишину, напрягаясь до головной боли, но вокруг не было слышно ни шороха, ни дыхания. И можно было подумать, что Миши уже нет в комнате, если бы не взгляд, который Дженс ощущал тяжестью в груди. Миша на него смотрел, это было совершенно точно. И желание узнать что было в его глазах, становилось непреодолимым.       — Я хочу развязать глаза.       — Нет, — незамедлительный ответ. — Перевернись. Встань на локти, — голос ровный и спокойный, без придыхания и задушенности, которые всегда идут рядом с сильным возбуждением.       Сбитый с толку, Дженсен медлил. Собственное возбуждение мешало анализировать, он даже не мог понять Миша оставался в кресле или приблизился к кровати. Отчужденные интонации заставляли нервничать. Не зная чего ждать дальше, он перекатился на живот, встал на четвереньки так, что пятки свисали с края кровати и прогнулся. Лбом уткнулся в сложенные ладони.       И снова гудящая тишина. Болезненная, напряженная. Он мог представить какой вид открывается Коллинзу, и не понимал, как можно оставаться спокойным. Знал, что если напряжет живот, то выставленная на обозрение дырка, растянутая с утра собственной рукой, пошло распахнется, ею можно будет играть, сводя любовника с ума. Мысли об этом учащали пульс и дыхание становилось шумным, прерывистым. Начинал дышать ртом, получая удовольствие только от осознания того, в каком откровенном виде Миша его видит. И, потерявшись в своих ощущениях, крупно вздрогнул всем телом, когда чужие пальцы коснулись его поясницы. Осторожно, почти невесомо, коснулись самыми кончиками подушечек и замерли, разгоняя толпы мурашек по всему телу. Под закрытыми веками вспыхивали толчками золотые искры. Дженсен задрожал, поражаясь реакции своего тела, болезненный стон сорвался с горла. Ему нужно было время, чтобы привыкнуть к прикосновению, переждать пока откатит поднятая с глубин волна чувственного восторга. И Миша словно ждал, словно чувствовал то же, словно ему тоже требовалось немножко времени, чтоб осознать новую реальность, в которой под его пальцами не безымянное тело, а именно он, Дженсен.       Это было первое прикосновение, которого Миша захотел сам.       А дальше на поясницу легла вся ладонь, вжимаясь в изгиб, вплавляясь в кожу. Прикосновение обжигало, словно жидкий огонь проникал в кровь, разнося экстаз по телу. Дженс прикусил ребро ладони, мыча в покрывало и мучительно желая большего. Рука Коллинза заскользила вниз, к копчику, и, мало соображая что делает, Дженс выгнулся больше, раскрываясь перед любовником абсолютно, насколько это вообще возможно. Ладонь замерла у ложбинки ягодиц, и, выдержав мучительную паузу, большой палец медленно скользнул вниз, невесомо ложась на пульсирующий вход.       Дженсен закричал, это больше невозможно было держать в себе. Каждое прикосновение такое режуще-острое, словно все нервные окончания на коже сошли с ума. Сердце выпрыгивало из груди, ему казалось будто все тело конвульсивно дергается в такт каждому аритмичному удару. А свихнувшиеся бабочки душили, распирали изнутри своими крыльями, перекрывая доступ кислорода.       Палец мягко проник внутрь и это стало уже слишком. Он не хотел кончать вот так, но был катастрофически близок к этому. Пульсация происходила уже без его участия, просто мышцы ритмично сокращались, получая дозы кайфа. Это было круче оргазма, какое-то совершенно новое состояние полутранса-полуобморока, которое длилось и не заканчивалось. Он терялся в ощущениях, как в лабиринте, не желая искать выхода. Разве возможно испытывать подобное от, казалось бы, таких простых действий, когда кайф не от того ЧТО с тобой делают, а КТО с тобой делает. Наверное, именно так лишаются рассудка…       И на фоне дурманящего своей силой экстаза, разрывающего изнутри чувства восторга, совершенно ошеломляющим было ощутить мощный, злой, жалящий, вспыхнувший жгучей болью удар плетью по спине. Именно в тот момент, когда все чувства были оголены и вывернуты наружу. Когда он был наиболее уязвим и кожей впитывал каждое малейшее касание. Когда он все чувствовал так остро, словно все клеточки тела превратись в оголенные нервы… Жестокость, с которой обрушился удар, ошеломляла.       В молниеносно навалившемся шоке Дженсен не успел осознать, смятение в душе не успело вылиться в протест, как тишину снова рассек противный свист, и снова алая вспышка перед глазами и по спине разливается адская боль, словно десятки ножей одновременно вонзают в кожу. Колени подкашиваются и он хочет упасть навзничь, но жесткая рука вздергивает за бедро и снова свист. Опять разрывающая боль. Он мучительно стонет, не в состоянии задушить эмоции. Кажется лопнула кожа, потому что в месте удара он чувствует огонь, который разливается колючими искрами по всему телу. Ему чудится, что течет кровь, но он не может поднять руку чтоб сдернуть повязку с глаз и посмотреть на белый атлас постели… Он не знает, почему позволяет делать с собой это.       Свист, удар. Из горла рвется хриплый скулеж. Мысли вяло ворочаются, состояние шока тормозит реакции. Такие эмоциональные качели — от чистой эйфории до грубой жестокой действительности, могут надолго вогнать в абсолютную прострацию. Он понимает, что это не игра, всё по-настоящему. Нет стоп-слова, нет безопасности. Есть совершенно незнакомый Миша, который оказался способен так поступить, абсолютно осознавая какой открытый Дженсен перед ним сейчас. Есть Миша, который болен. Болен им до сих пор.       Свист, удар. Свист, удар.       Сквозь дикий писк в ушах он слышал Мишу:       «Сука! Ненавижу тебя!».       Свист, удар. Его голос был так далеко, словно дурной сон, словно кошмар, пробивающийся сквозь слои ваты:       «Зачем ты пришел в мою жизнь?!».       Свист, удар. И ещё. Миша не щадил, и речи не было об осторожности. Он рычал, вкладывая в удары всю свою скопившуюся ярость. Тело немело, Дженс переставал чувствовать спину, и не был уверен, что в состоянии катарсиса Миша сможет остановиться:       «Я же не знал тебя вообще! Ничего о тебе не знал!».       Удары становились хаотичными, плеть стала задевать и шею и ягодицы, Дженсен вяло подумал, что у Миши устала рука.       «Будь ты проклят, сука!»       А затем всё прекратилось. Плеть с шумом отлетела на пол, будто ее швырнули со всей дури. Дженсен не чувствовал своего тела, он даже не мог понять лежит он или стоит на локтях. Не чувствовал холодного атласа под пальцами, не ощущал запахов и не мог сконцентрироваться на звуках. Плавал в мягком облаке глубокого шока и даже не дернулся, а лишь слегка заскулил, когда без подготовки и без всякой смазки в него резко вошел член.       Позвоночник прострелило болью, внутренности обожгло. И не было времени, чтоб собраться и хоть немного расслабиться, дабы облегчить стремительный болезненный контакт, дабы не порваться. Миша в равной степени мог как дарить удовольствие, так и калечить. Секундная заминка, и тот словно сорвался с цепи, с каждым мгновением наращивая ненормальный темп и амплитуду. Не церемонился и не осторожничал, размашисто и остервенело трахая на сухую, словно бездушную резиновую куклу, насильно преодолевая сопротивление задеревеневших мышц. Спазм уже доходил до судороги, было удивительно как Миша вообще мог двигаться в тесном закаменевшем теле. Его яростное звериное рычание кромсало тишину.       Дженс переставал соображать, наполненное болью тело рефлекторно старалось отползти, уйти от таранящих, разрывающих внутренности проникновений, но жесткие руки держали крепко, натягивая за бедра снова и снова. Каждая очередная жесткая фрикция отдавалась слепящей, вспыхивающей алым, резью, толкала к краю пропасти, за чертой которой — пустота. Сознание уплывало, стараясь абстрагироваться от кошмара, творящегося с телом… И чувства, наконец, покинули Дженсена — ни злости, ни возмущения, ни обиды, безразличие ко всему. Он даже почти перестал чувствовать боль. И было все-равно когда это прекратится.       Глухо зарычав, Миша замер. Как-то отстраненно в сознании Дженсена мелькнула мысль, что сейчас Миша испытывает оргазм. На языке загорчило и защипало глаза. Наверное именно этот момент был самым болезненным — впервые он не мог разделить с ним восторг, да и вряд ли ощущения Миши были близки к восторгу. Все это было словно обрядом осквернения таинства, рожденного между ними. Спланированной акцией разрушения. Миша густо мешал новое черное к прежнему — восторженному золотому. Как художник. Заменял прежние, тягуче-сладкие воспоминания новыми — болезненными, изломанными.       Вакцина от любви.       Дженс не шевелился, не имея сил ни моральных, ни физических. Тишина, вдруг наполнившая комнату, больше не давила — ему было всё-равно. Было странно ощущать Мишу в себе и одновременно гибнуть от пожирающей внутренности пустоты. Руки Миши разжались, отпуская налившиеся красным ягодицы — наверняка у него под ногтями останутся частички кожи, а затем он и вовсе отстранился, равнодушно отпихивая от себя использованное тело. По вздернутым бедрам Дженсена стремительно потекло горячее — сперма или кровь, или то и другое вместе. Не испытывая ни облегчения, ни радости от окончания мучительного акта, Дженс обессиленно рухнул на живот, не двигаясь больше и мечтая провалиться в небытие. Во всем теле и сознании осталось только тошнотворное, тягучее как патока, состояние полуобморока.       Хуже быть уже не может.       Звуки прорывались в сознание. Слышал шаги, стук подошвы о кафельный пол, как-то отстраненно отмечая, что Коллинз даже не стал разуваться. Да и вряд-ли он был раздет. Для того, что он сделал, не надо было раздеваться, ему не надо было чувствовать Дженса кожей. Это лишнее. Затем все стихло, и в какой-то момент Дженсен подумал, что Миша беззвучно ушел, пока совсем близко, практически возле лица, он не услышал шорох одежды. Сердце сжалось. Иррационально захотелось, чтоб Миша дотронулся до него. Так, как делал это прежде. Зарылся пальцами в волосы, погладил по щеке, провел пальцем по губам. Все нутро напряглось, ожидая, что это случится…       Но, спустя несколько томительных мгновений, услышал твердые удаляющиеся шаги.       Входная дверь скрипнула и захлопнулась с тихим щелчком.       Ну вот и всё.       Миша дал ему хорошее лекарство от иллюзий и глупых надежд. Горькое, болезненное, но очень эффективное. Если бы мог, Дженс наверное бы истерически рассмеялся. Какой же он дурак! Ведь даже в какой-то момент поверил, что чувства Миши живы. Скрыты под прочной ледяной маской, но живы, теплятся! А на деле единственное чувство, которое Миша испытывает, глядя на Дженса — это боль.       Это был подарок, пусть и случайный, что у него были завязаны глаза, и он не мог видеть Мишу таким, каким тот был в эти минуты. Положа руку на сердце, он не хотел запомнить его таким и было страшно представлять, как менялось его лицо. Пусть последнее, что он будет помнить — это горящий возбуждением взгляд.       Парализованное шоком тело начало постепенно оживать и Дженсена стало мелко трусить, как в ознобе. Пока еще он пребывал в состоянии некого отупения, но скоро навалится осознание, и станет совсем плохо. Дрожащей рукой стянул повязку с глаз и первые секунды слепо моргал, привыкая. В комнате царил полумрак, сколько же времени прошло на самом деле? Голова понемногу прояснялась, но было страшно пошевелиться — не понимал степень своих увечий. Казалось, что вся спина раскромсана в мясо, он лежит в луже крови, а в задний проход забили кол. И жутко хотелось пить.       Осторожно подтянулся на вытянутых руках, ахая и морщась от вспышек боли. Стоило сменить положение тела, как сразу замутило, стал липким и холодным лоб. Встал на колени и прикрыл глаза, пережидая тошноту. Спина горела огнем, и он не мог пошевелить плечами без умопомрачительной боли, но гораздо хуже дело было там, внизу.       Едва справляясь со слабостью, огляделся вокруг. Никаких вещей Миши не было, кроме галстука, который он судорожно сжимал в кулаке, и плети, свернувшейся клубком у окна. Тело не слушалось, но скорее от слабости после адреналиновых качелей, чем от физических травм. Постанывая, осторожно сполз с кровати, стараясь не напрягать мышцы спины и живота, поднялся на нетвердых ногах и охнул, глядя на покрывало — в изножье его украшала обширная бело-розовая клякса. Перевел взгляд на свои бедра — по внутренней поверхности снова текло, оставляя на коже бордовые разводы с белесыми сгустками. Плохо дело, а кровотечение остановить нечем. В нос ударил металлический запах, смешанный с густым душным запахом секса. Завел руку за спину и потрогал свои плечи — под пальцами чувствовались жуткие рубцы, но ладонь осталась чистой. Снова бросил пристальный взгляд на плеть — кровавых следов на ней не было.       Нужно зеркало, чтоб оценить свои повреждения… и как-то бы остановить кровь… а уже потом он будет решать что делать дальше. Обратный билет он по наивности брал на следующее утро, надеясь всю ночь провести с Мишей. От этой мысли стало горько. Нет, у него не было к нему злости и обиды, и анализируя свои ощущения он понимал, что разрастающаяся пустота в душе — это разбитые надежды. Горечь и сожаление. И никуда не девшаяся тоска, которая теперь приобрела налет безысходности — Миша поставил точку. Не запятую, не троеточие — точку.       Каждый шаг до ванной простреливал болью, перед глазами начинала пульсировать мгла, то проясняясь, то сгущаясь, но понимал, что действовать надо быстро. Завтра, когда окончательно схлынет шок, он вряд ли сможет подняться. Доковыляв до умывальника, практически вразвалку, как косолапый медведь, он замер перед мутным зеркалом, вглядываясь в пустые глаза. Затем открыл воду, и, подставив ладони, начал жадно пить. Вода была с затхлым привкусом, будто она застоялась и кран никто давно не открывал, но какая нахуй разница? Глотать было больно, словно горло было сорвано криком, но почему, он ведь не кричал?       Лампочка мигнула. Дженсен развернулся спиной, пытаясь заглянуть в зеркало через плечо — то что открывалось взору было не так уж плохо, как казалось. Вспоротая кожа оказалась иллюзией, спину пересекали вспухщие багровые рубцы, перекрещенные и накладывающиеся друг на друга, но открытых рваных ран не было, спина не была залита кровью, лишь кое-где виднелась засохшая коричневая корка по рубцу, за пару недель должно сойти. А вот дотронуться до ануса было страшно. Одной рукой оттянув ягодицу, вторую завел за спину и аккуратно прикоснулся к краям. Зашипел от боли, когда пальцы скользнули по крови и провалились во вспухшее раздолбанное отверстие с рваным краем. Хоть бы внутри не было серьезных разрывов, и не пришлось шить.       Наверное, сейчас он был еще под адреналином, и сознание не полностью прояснилось, да и тело двигалось пока лишь на инстинктах. Было даже забавно смотреть на себя как бы со стороны, и осознавать, что завтра на него навалится весь груз случившегося, и придет понимание того, что сейчас он понять просто не в состоянии. Антидепрессанты ему нужны уже сейчас, потому что завтра будет поздно, завтра выветрится эйфория, душившая его всю дорогу сюда, выветрится восторг от того, что он видел его… так близко, что трогал его… так интимно… и реальность его раздавит. И он понимал, что завтра будет уничтожен, когда гормоны в крови придут в норму и ему придется прожить все заново без завязанных глаз. Если бы можно было выключить голову и жить дальше в блаженном отупении, он бы сделал это.       Дженсен сдернул серое жесткое полотенце с крючка и намочил под краном. Мысль о том, что он может занести себе только больше инфекции вяло мелькнула в голове и ушла в никуда. Шипя и постанывая вновь дотронулся до ануса, как можно аккуратнее стирая следы случившегося. Полотенце мгновенно окрасилось красным. Неплохо бы оторвать кусок простыни, чтоб проложить в белье, но руки сейчас слабые, он не справится.       Как они дошли до этого? Почему грань нормальности стерлась и такое отношение друг к другу стало допустимым?       Он мог сопротивляться, он мог дать отпор, остановить или ударить в ответ, их силы равны. Он мог не позволять делать с собой такое. Может Миша ждал сопротивления? Жаждал драки, в которой мог бы выплеснуть свою концентрированную ярость, свой доведенный до аффекта гнев? А Дженсен ему не дал желаемого и ярость не нашла другого выражения? У Миши болело, боль копилась и ее нарывало, как воспаленный гнойник. Ему нужно было очиститься, но Дженс сам принял форму, в которой это произойдет, у него ведь был выбор. Наверное… Может он сам усугубил всё своей покорностью?       От запаха крови мутилось в голове и тошнота вновь и вновь подкатывала к горлу. На кафеле оставались отвратительные грязно-розовые разводы. Надо заканчивать и быстрее убираться с этого места, пока еще держит шоковая анестезия. Чувствовал, что прорывается, накатывает истерика, это дико пугало, нельзя выпускать, не сейчас. Волевым усилием пытался отвлечься, продышаться.       Немножко подождать.       Каждое движение вспыхивало болью, но ее можно терпеть. Сложно будет сидеть несколько часов в полете, но это всё такие мелочи по сравнению с тем, что может навалится завтра.       Вернувшись в комнату, остановился возле плети — черный, свернутый притаившейся змеей плетеный шнур, зауженный к концу, и черная, оплетенная кожей ручка. Достаточно дорогой аксессуар, продуманный до нюансов, чтоб не нанести серьезных увечий, но причинить боль. Постоял над ней, но так и не смог взять в руки.       Собственные вещи в беспорядке валялись в изножье кровати. Тут же заметил скомканный бумажный платок, перепачканный кровью, а чуть дальше — открытую упаковку, из которой он был взят. Как-то стало очень горько — у Миши и мысли не было позаботиться о нем, видел ведь в каком состоянии оставляет, стирая кровь со своего члена. Ему словно было все-равно что с ним будет, как остановит кровотечение, как вообще доберется домой. Именно эти мелочи добивали, а не то, что он сделал. Равнодушие. Большими буквами, бегущей строкой через всю встречу. Словно Дженсен не просто посторонний, а неодушевленный… предмет. И можно бесконечно повторять себе, что у Миши были причины, и искать в его действиях крик о помощи: «Помоги мне простить тебя!», но это самообман, иллюзия — он не знал что у Коллинза в душе.       Одеваться было сложно. Кружилась голова и никак не удавалось унять тремор рук. Общая слабость, приправленная перманентной, вспыхивающей алым, болью, уговаривала остаться и прилечь. Но нельзя. Не позволял себе даже привалиться плечом к стене, в ожидании такси, хотя ноги не держали, а желание опуститься в кресло, раскинув руки на подлокотники так же, как это делал Миша, было непреодолимым — ненормальная потребность перетрогать напоследок все предметы, которых касался здесь он. Сжал в кармане галстук, фантомно вдыхая его аромат — единственная вещь, которая останется ему от Миши. Он так и не смог развязать на нем узел, и был уверен, что не станет этого делать никогда, и, наполненными тоской ночами, будет натягивать его на глаза, словно отчаявшийся безумец.       Пиликнул телефон и на главном экране высветилась иконка Uber. Дженсен замер у входной двери и оглянулся, окидывая напоследок тоскливым болезненным взглядом комнату. Это место прочно закрепится в его памяти.       Место, где похоронена надежда.