Проклятые любовью

      Он никогда не видел Мишу в черном. Чтоб ни одной детали другого цвета… даже очки, абсолютно черные, не оставляющие ни малейшего шанса разглядеть глаза. И ярким алым пятном букет кровавых роз в руках. Жуткое сочетание, какое-то мистическое, неправильное. Ветер гнул старые деревья, добавляя к тихому женскому плачу траурный монотонный гул, шелестел сухой листвой, гоняя ее внезапными порывами по узким аллеям кладбища. Запутывался в Мишиных волосах, то мягко перебирая, то бросая на лоб, добавляя хоть какую-то динамику его застывшей каменным изваянием фигуре.       Дженсен нервно перевел дыхание, опуская взгляд под ноги. Не мог смотреть в сторону гроба, не хотел оставлять в памяти Энди таким — с неподвижным мраморным лицом, прекрасным в своей юности, в окружении цветов, от запаха которых кружилась голова и становилось дурно — это был сладковатый запах смерти. Ему бы ещё немного продержаться. Совсем чуть-чуть. Сцепить зубы до скрежета, прогнать любые мысли, отключиться, ничего не слышать, не смотреть. Чувство нереальности происходящего отрывало от земли и, по-хорошему, позволяло как-то пережить этот кошмар, не погружаясь в его причины. Только бы не думать, иначе чувство вины выедало кислотой изнутри, травило кровь ядом. Этого ни при каких условиях не должно было произойти… но произошло. Из-за него. Абсолютная вина, которую даже кощунственно оправдывать стечением обстоятельств, несчастным случаем.       Энди погиб из-за него.       Из-за них.       Их чувства стали причиной смерти человека. Мальчишке трагически не посчастливилось попасть в жернова Судьбы, которые перемололи его безжалостно. Стёрли в пыль. Именно его жизнь оказалась самая хрупкая.       За что? В чём он был виноват?       Так нелепо, неправильно оборвалась чужая жизнь. Кто-то свыше толкнул Энди в объятья смерти там, где его самого минутами ранее из её объятий вырвали. Но смерть уже была там, и не могла уйти без жертвы, она ждала её. Не покидало жуткое ощущение, что Энди погиб вместо него. Когда Дженсен думал об этом, ему становилось плохо, все тело предательски слабело, холодели руки. Он не знал как сможет справиться с этим грузом вины, чем сможет искупить. Он не мог смотреть в глаза его матери, стоявшей, ссутулившись, в изножье гроба, прижимая платок к губам — он виновен в том, что она потеряла сына.       Ему сообщили коллеги. Не Миша. Он слышал, что ему говорили в трубку, но не мог осознать, уловить смысл. Невозможно. Проваливался в панический ужас, отказывался верить и воспринимать как реальность — эта новость после всего случившегося была настолько дикой, что ему казалось, будто он попал в непрекращающийся кошмар. Безжалостным ударам Судьбы не было конца, одна боль сменялась другой в бесконечном калейдоскопе, без передышки и пауз на осознание, принятие, залечивание ран. Как он ещё жив и не сошел с ума? Есть ли предел у жестокости Судьбы? Зачем она это делает?       Шок первых минут сменился медленным осознанием необратимости. Очередной тяжёлый эмоциональный удар. Это то, что нельзя исправить. Эта тяжесть останется с ним на всю жизнь. Как же сложно, как невыносимо тащить груз нелепой, чудовищной вины. Судьба наказала за пренебрежение к дару, который выпадает единицам. Преподала урок, показав как плохо может быть. Довела до черты и равнодушно толкнула за нее. Без жалости и сострадания. Без сочувствия к чужой загубленной жизни, которая, по сути, невинна.       Истерика уже прошла, когда не в силах был взять себя в руки и метался из угла в угол в полнейшем отрицании. Схлынула, оставив после себя завывающую глухой болью пустоту и стылую апатию. Он уже мог дышать ровно и мыслить адекватно. Просто болело невыносимо, но к этому он тоже привыкнет.       На кладбище было много молодежи. В груди болезненно сдавило — ведь Энди был их ровесником, совсем мальчишка. В его возрасте наслаждаться бы жизнью и свободой, познавать мир вокруг и внутри себя, а не лежать в гробу, искупая чужие ошибки.       Дженсен закрыл глаза, судорожно переводя дыхание. А когда открыл, Миша стоял уже у гроба. Его руки впивались до белых костяшек в лакированные дубовые борты по обе стороны от застывшего в вечном покое лица. Кровавый букет лежал в ногах. Ссутуленные плечи Миши изредка сотрясались крупной дрожью, едва заметной посторонним, но не Дженсену. Голова опустилась низко-низко. Было ощущение, что он вот-вот потеряет силы, у него подогнутся колени, он сползет и ляжет головой на грудь покойного.       Господи, держись, пожалуйста…       Дженс не посмеет подойти к нему, даже если Миша рухнет перед гробом на колени, да и нет в этом смысла — их мир раскололся и отныне каждый из них вынужден проживать свою боль сам. Но в груди сжималось, крутило, выворачивало наизнанку. Дженсен не знал, что связывало Мишу с Энди, но Мишину запредельную боль впитывал каждым нервом. Ему болело так же, но он не мог помочь, да и Миша не примет помощи — тот винил себя так же, как Дженсен. Испорченные две жизни и оборванная третья, по которой их любовь прошлась катком, раздавила.       Цепляясь за борты, словно за спасительную опору, Миша, наконец, тяжело выпрямился. Его рука, в невозможно нежном жесте, коснулась холодной щеки, пальцы невесомо погладили мраморную кожу. Губы что-то беззвучно шептали, как молитву. Дженсена разрывало от горя и беспомощности, он не мог смотреть на Мишину боль, отвернулся. А тот еще пару мгновений постоял с опущенной головой, затем развернулся к заплаканной женщине в черном, сжал на мгновение ее плечо, и неровной походкой пошел прочь.       Мимо него…       А поравнявшись, потянулся к очкам, напрочь скрывающим глаза. И Дженсен в унисон сделал то же. Секунды растянулись в вечность. Даже листья, опадающие с деревьев, замерли в воздухе, время застыло. Бесконечно долго глаза в глаза — красные, больные, воспалённые. Ударом в сердце — обнаженные чувства, не скрытые ничем, не под маской, видные в мельчайших деталях — изломанные, покалеченные, а отныне и залитые чужой кровью. Чудовищные ошибки, осознание которых крошит душу на тысячи осколков. Но ничего сделать уже нельзя. Поздно.       Ломающая ребра боль.       Сожаление.       Обескровленные губы Миши складываются в неслышное «Прости». И губы Дженсена шепчут то же в ответ:       «Прости»       Миша просил прощения и прощал. За всё. Словно исповедь перед… перед чем?       Последние застывшие секунды мучительного зрительного контакта, прежде чем отвернулся, надев очки снова. Словно хотел насмотреться.       Он прощался.       Жёлтые листья вновь закружили в медленном танце по широкой аллее кладбища. Звуки, цвета, ощущение времени, секунд которые утекают сквозь пальцы — все возвращалось постепенно. Миша уходил.       Широкая спина, усталая поступь, будто каждый шаг с огромным трудом. Разбитый, сломленный, с разорванной в клочья душой, с покалеченной судьбой. Дженсен не мог отвернуться, смотрел вслед. Провожал.       Пока Миша окончательно не пропал из вида.       Разрыв инициации — это то, что было по определению невозможным. Но случилось. Её могла разрушить только смерть — лишь она обнуляла все прижизненные грехи и позволяла начать все заново, с чистого листа, в новой жизни. Но они, путем горьких, жестоких ошибок, смогли разорвать её при жизни. И Дженсена не покидало кошмарное чувство, что именно он должен был умереть на той дороге, там должен был закончиться его путь. Смерть ждала там его. А забрала Энди. Зачем он остался жив, какой теперь смысл в его жизни?       Невозможно исправить ситуацию, невозможно отмотать назад к какой-то безопасной точке, с которой можно попробовать прожить все заново. Нет такой точки. То, что случилось — навсегда. Невозможно переиграть, невозможно забыть совершенные ошибки, их не вычеркнешь из памяти, не сделаешь вид, что ничего не было. Они простили друг друга, но, как целого, их больше нет.       Последняя ночь в Сан-Хуан-дель-Сур — это та самая черта, переступив которую всё стало другим. От мощного удара наотмашь их путь сбился, пошёл по новому вектору, изломанному, не целостному. И в ту ночь вернуться уже нельзя, она за спиной. Это черта, которую он сам провел, которая разрубила одно целое, надвое. На «до» и «после». В одно мгновение.       Взгляд проваливался в пустоту — пустая аллея, унылый скорбный пейзаж без капли надежды. Здесь, на кладбище, возможно ощутить все грани безысходности. Впереди была неизвестность, позади — пропасть. И в этот раз он не справится, он знает это. Он уходил в никуда, а у него за спиной в ярчайшем мощнейшем взрыве сгорал, уничтожался весь его мир.       Он умирал. Чувствовал, как по телу мучительно медленно разливается некроз, поглощая мышцу за мышцей, ощущал как один за другим отмирают органы, ждал когда замрет сердце. Оно замедляло бег, и вот уже между его ударами была пропасть. Пока вовсе не остановилось.       Он хотел лежать на месте Энди.       Впрочем, так и было.

***

      Потом он много думал — об Энди, о Мише. Он смог понять, почему они потянулись друг к другу, понял что их связывало. Горечь от запоздалого осознания, скапливаясь на языке, жгла и разъедала. Ему не хватило холодного рассудка осознать это сразу, возможно это бы помогло избежать трагедии. А может и нет. Он так устал бесконечно прокручивать в голове события прошлого — ведь ничего не изменить, всё уже произошло. Было больно погружаться в мысли о том, как Миша и Энди отыскали друг друга и насколько стали близки, ведь даже понимая причины их близости, мысль об этом душила лютой ревностью, на которую, в общем-то, давно не имел никакого права.       На похоронах он смог осознать всю глубину трагедии Коллинза, ведь если сам он испытывал в отношении Энди лишь всепоглощающую вину и чувство чудовищной несправедливости, то Мишины чувства были глубже. Его раздавила гибель парня, она стала той самой точкой невозврата, перешагнув которую, тот переставал существовать как целое. Миша словно хоронил часть себя вместе с Энди.       Путь пройден до конца, и, оглядываясь назад, Дженсен с отстранённым изумлением думал о своей жизни, о цепочке ошибок, совершив которые, одну за другой, они разрушили свой мир, свою связь, уничтожили и растоптали чувство, дарованное им Судьбой. Начиная от его нерешительности ещё до знакомства, его ревности, непонимания и неприятия Мишиного образа жизни, и до того кем они стали сейчас. Но, совершая ошибки, они не думали о том, что это — ошибки. Осознание пришло позже. Сейчас ему казалось, что если бы в своё время каждую в отдельности ошибку исправить, то можно было всё изменить.       И они бы не прошли через все выпавшие им мучительные испытания.       Они бы так и не поняли, как всё хрупко.       Они бы не вынесли урок.       Весь их путь — сложный, счастливый, болезненный, чувственный, выталкивающий на небеса и бросающий в пропасть отчаяния — это всё было необходимо обоим, чтоб постичь настоящую глубину их ненормальных чувств, чтоб осознать силу их потребности друг в друге. Чтоб научиться ценить. Жить моментом, любить каждое мгновение, принимать его таким, какое оно есть, быть благодарным за него.       Только поздно. Урок усвоен, но возвращаться больше некуда, их мира больше нет.       Унылые дни, каждый из которых теперь похож на предыдущий, но Дженсен смирился. Больше нечего ждать. Он, сцепив зубы, доживёт то, что отмерено, хотя жизнью это не назовёшь. Это уже — всё. Точка. Финал. Черта, за которой ничего нет. Он сломан, больше нет его, не существует. Полное выгорание изнутри, дочерна, до пепла. Пустота. Абсолютная. Кошмар, от которого не проснуться, но который больше не пугает, который проживаешь равнодушно, отстраненно, будто смотришь со стороны. Не важно сколько потрясений ещё будет, никакая трагедия его больше не удивит, не ударит сильнее, чем уже было, боль просто будет множиться, накапливаться, но он её уже не сможет ощутить, будто души у него нет, будто потерял способность что-либо чувствовать.       Полное онемение, с которым ушло все лишнее. Страхи, тревоги — бояться больше нечего, не осталось того, что ещё можно потерять. Даже надежды. Сердце успокоилось, перестало биться, перестало мечтать. Все прекратилось, стало тусклым, бесцветным. Словно перелистнули исписанную яркими красками страницу, и новый лист — чистый, белый, безликий. Без эмоций. Без жизни. Как ровная полоса на мониторе сердечного ритма. И все, что осталось позади, казалось таким далёким и нереальным. Даже Миша. Особенно Миша.       Дженсен смог думать о нём без боли. Лишь с тихой, светлой грустью, со знанием, что где-то в мире есть человек, предназначенный ему, тот, с которым они могли быть счастливы. Но всё потеряли. Миша стал недостижим. Больше не близкий, не родной. Не его. Как в то невероятно далекое время, когда они ещё не были знакомы, когда в сердце только разгоралось чистое незамутненное чувство к недосягаемой звезде. Которой восхищался, боготворил, но ничего не ждал, ни на что не рассчитывал, просто безусловно любил, без горечи и отчаяния. Без надежды когда-либо увидеть.       Гроза отгремела и буря улеглась, оголив хрупкую нежность. Робкую и трепетную, не ищущую взаимности, просто существующую. Дженсен закрывал глаза и вспоминал шум дождя, запах мокрой тропической зелени, вкус вина на губах. Воспоминания — это то, что у него осталось, пусть они были призрачными, невесомыми, сказочно-нереальными. Ему казалось, ещё немного, и он перестанет отличать прошлое от вымысла, окончательно растворившись в своей личной утопии.       Что-то изменилось, он чувствовал это. Смирившись с потерей, выгорев до пепла, его окутал покой, обнажив чистое светлое чувство, каким оно было давным давно, ещё до приобретенного горького опыта, ещё до любви навылет. Это что-то мистическое, глубинное, необъяснимое, что-то, что останется с ним навсегда. Этим нельзя переболеть. Это чувство, как закон мироздания, который нельзя преодолеть или обмануть — оно просто есть, как константа. Не смотря ни на что. Оно не может сгореть, измениться или ослабнуть. Может рушиться мир, могут умирать и рождаться новые вселенные, а оно будет пылать. Вне времени.       Он — один на всю жизнь.       Прошлую, настоящую и будущую.

***

      А потом появились сны.       Он не мог сказать точно, когда и как это началось, потому что поначалу совершенно не придал этому значения. Первые сны были не более чем легким впечатлением, не оставляя наутро никаких воспоминаний, кроме теплого уютного чувства в груди. Ощущение комфорта и пока ещё незрелого, неясного предвкушения. Это было странно, во снах не было сюжета, и утром он не мог сказать о чем они, но в первые несколько часов после пробуждения Дженсен ощущал внутренний подъем и какую-то иррациональную удовлетворённость. Затем остатки сна развивались и обрушивалась реальность, которая стирала, как ластиком, яркие мазки ушедших сновидений.       Со временем он стал желать большего, ждать ночи. Ему хотелось окунуться с головой, остаться в том комфортном коконе, в который погружали сны. Там не было горького изломанного прошлого, там не было серой тоски настоящего. Там он был на своем месте, в том самом состоянии абсолютного покоя и душевного равновесия, к которому так стремился. Там он был счастлив. От ночи к ночи он чувствовал, как в его груди зарождается что-то потрясающее, необъяснимое, словно нежная мелодия, которая только начинала звучать, тихо и незаметно. Но напряжение и волнение нарастали в нем, подобно звукам музыки, которые все громче и мощнее, подобно набирающей силу стихии, стремясь достигнуть своего пика и обрушится в эмоциональном взрыве. Хотелось ещё и ещё… Чего именно — он не понимал.       А затем он ощутил взгляд. Как что-то осязаемое, как прикосновение к оголённой душе. Словно яркая вспышка, разрядом электричества по всему телу, когда вся кожа покрывалась волнительным мурашками. И снова долбанные бабочки в животе, такое сладкое и такое забытое чувство. Словно кто-то сорвал пелену, скрывающую детали, и настигло понимание, что в своих снах он больше не один. Более того — никогда один не был. Он знал, кому принадлежал взгляд, хотя и не видел этого, а только ощущал чужое присутствие.       Он узнал бы его из тысячи.       Только он мог так волновать. Только от него сердце сбивалось с ритма и обострялись все органы чувств. Он присутствовал рядом. Невидимой, безмолвной тенью наблюдал за ним.       Его сны заиграли новыми красками, они обрели смысл, они наполнились Мишей. И пусть Дженсен его не видел, но ощущать близость было до одури волнительно. Это были сны-чувства, по прежнему без формы и сюжета, напоминали какой-то чувственный транс, вакуум, в котором не было места чему-то еще. Только они двое.       Восторг, струящийся по венам, днём развеивался, и Дженсен очень остро стал ощущать свое одиночество. То, что происходило — это прекрасно и волнительно, но это не жизнь, это бегство в мир иллюзий. Его тянуло назад в сны, он перестал жить днём, проживая полноценную жизнь только ночью. Считал часы до того момента, когда можно будет сомкнуть глаза, чтоб снова испытать чувство наполненности.       В какой-то момент сны стали осязаемыми, приобрели форму. Дженсен видел потрясающие по красоте закаты, слышал шум ветра и тихий шелест дождя, до него доносились звуки прибоя, а ноги утопали в песке. Иногда это были города: ему снился величественный Рим, шумный Нью-Йорк, живописный Манагуа. Но чаще — Сан-Хуан-дель-Сур, с его знакомыми до боли бухтами, наполненными сладкими тягучими воспоминаниями. И там, наконец, безтелесый образ Миши обрёл плоть. Дженсен смог увидеть его — настолько реально, что казалось чем-то иным, не сном — видением.       Миша ждал на берегу, глядя вдаль, на горизонт, где океан встречался с небом, а затем повернулся и долго смотрел в глаза. И в груди у Дженсена взрывались фейерверки, чувства накрывали волной, только от возможности его видеть. Пусть так, пусть лишь во сне.       — Теперь я всё знаю, Дженсен. Всё то, что знал ты, — Миша не улыбался, от его пристального взгляда бежали мурашки. — Знаю всё. С начала.       — О чём ты? — изумлённо шелестели губы.       Дженс хмурил брови и сон обрывался, его выбрасывало на поверхность, в хрупкую вязь между сном и бодрствованием, и как ни старался погрузиться назад, мысли мешали. Прокручивал в голове слова Миши, пытаясь уловить ускользающий смысл, но события сна покрывались рябью и таяли, пока не становились совсем далёкими и зыбко-нереальными, такими, которые было сложно вспомнить.       И снова ожидание новой ночи, чтоб наполниться восторгом от возможности его видеть. Это было волшебное чувство — прикоснуться к недосягаемому, к тому, что в реальной жизни больше невозможно. Стал зависим. Чем больше времени проходило, тем глубже погружался. Стиралась грань между реальностью и сном. Вспоминая Мишин взгляд, какие-то его жесты, мимику, он уже не мог сказать, это воспоминания из прошлого или из иллюзорных видений.       Каждая ночь — как свидание, которого он ждал с нетерпением. Иногда на утро он не помнил ничего, иногда, как поначалу, во снах не было сюжета, и они были до краев заполнены лишь чувствами — ощущением присутствия, взгляда, невесомыми, как взмах крыльев бабочки, прикосновениями, которые пускали по телу ток и поднимали волоски дыбом. А иногда сны были настолько ясны и реалистичны, что проснувшись, первые секунды не мог понять где он и почему один.       Это был другой мир, параллельная вселенная, которая оживала ночью, стоило ему сомкнуть веки. В груди расцветала любовь. Это новое чувство, чистое. Не познавшие ни боли, ни горечи ошибок, ни разочарования. Оно ширилось в груди, сдавливая органы и вызывая сбой и без того изношенного сердца. Любовь проникала в каждую клеточку его тела, вплавлялась в кожу, горела в глазах. Она заполнила собой не только его ночи, но и дни. Любовь к несбыточному, приправленная тоскливой обреченностью, покорностью судьбе, которую давно принял, с которой свыкся.       Дженсену казалось, что между ними были диалоги, что они разговаривали о чем-то важном, чего он не мог вспомнить утром. Чаще сны были набором картинок и образов, изломанных на куски и перемешанных, сменяющих друг друга в сумасшедшем калейдоскопе. А к утру в памяти оставался лишь пристальный взгляд и ощущение, что он о чем-то забыл, что-то упускает.       Ему и раньше снился Миша, но сейчас все было по-другому: эти сны были бесконечны, ими были заполнены все ночи, без исключения. Они вселяли неясное, ещё не оформленное беспокойство своей аномальностью. То, что происходило — не укладывалось в рамки нормального, не укладывалось в его знание о связи, которая была ими уничтожена. Это было похоже на… Когда Дженсен пытался сформулировать эту мысль во внутреннем диалоге с собой — она ускользала.       Иногда ему снился секс, но воспоминания об этом сохранялись обрывками и скорее на уровне ощущений, чем конкретных действий. Он помнил пузырящийся восторг реализованного желания, тело наливалось обманчивой сытостью, а проснувшись, он стирал с себя следы остывшей спермы. Его мысли были наполнены Мишей, лёгкие — его запахом, а кожа — любовью. Ему хотелось помнить лицо Миши в момент страсти, его прикосновения, голод в глазах, жадность в жестах, вкус его кожи на языке, но всего этого не было — память об этом к утру напрочь рассеивалась.       Сны дразнили взаимностью, и теперь даже вне их либидо зашкаливало, впрыскивая убойные дозы гормонов в вены. Кровь кипела, пузырилась игристым шампанским, не мог успокоиться. Мимолётная мысль о нем — и низ живота наливался тягучим томлением, и рука сама тянулась сжать ширинку. Секса хотелось невыносимо. Вернее не секса — его. И уже знал из горького опыта, что разбуженную страсть никто не сможет утолить. Ведь даже погибая, разваливаясь на куски, распадаясь на молекулы, растворяясь в вечности, он всё ещё хотел его одного. Разбитым сердцем, вывернутой наизнанку душой, сломанным телом. Мечтая о нём, проделывал с собой такие вещи, о которых раньше и подумать было стыдно.       Это естественная химия, уже привычный выброс гормонов при мысли, при взгляде. У тела не вырабатывается привыкание к гормональным качелям, все так же искрит и потрескивает. И не заменить ничем, все остальное — суррогат, имитация. И не излечиться — нет лекарства, противоядия не существует, сердце обречено гореть в огне, сердцу не важно, что сон — это не полноценная жизнь.       Подпитываемые обманчивой иллюзией, чувства набирали мощь, пугали своей силой. Дженс ощущал, как в солнечном сплетении распускается цветок, возрождается из того самого, давно осевшего черного пепла. Воскресает вибрирующее нечто, сотканное из множества искрящихся нитей, закручивается в сияющий сгусток, ширится, разрастается, тянется золотыми сполохами к Мише, сплетается с ним в его снах-иллюзиях.       Опасность была в том, что сны пробуждали его чувства, стряхивали с них саван смирения, смывали отрешённость от реальности и Дженсен захлёбывался от тоски, она замыкала на себе, отрезала от окружающего мира. Задыхался без него.       То, что поначалу казалось лёгким и таким приятным ночным приключением, стало вселять тревогу своей неуправляемостью, его засасывало все глубже в иллюзию, незаметно становилось потребностью.       Он ведь смирился, он больше ничего не ждал, и он уже был согласен прожить с тоской в сердце остаток жизни, лишь бы его больше не трогали, не тревожили память, не окунали в любовь, не напоминали о чувствах, которые из упокоенных вновь становились режуще-острыми. И всему виной сны. Они не помогали ему пережить утрату, как он думал поначалу, а, напротив, сжимали пружину неудовлетворённости и отчаяния.       В какой-то момент бесконечной круговерти мельтешащих под закрытыми веками образов, Дженсен замер, словно споткнулся, о ясное, поражающее своей очевидностью осознание — если он не сможет избавиться от чувств к Мише, он сдохнет. А он не сможет избавиться от чувств к нему — никогда. Если это не пройдет, не успокоится — он не вытянет долго вот так. Он не целостный, не полноценный, и больше никогда не будет, он не сможет существовать отдельно. Влюблен и смертельно болен — в его случае это одно и то же. Осознание напрасности всех попыток свыкнуться, забыться в иллюзии — уничтожило.       В одну реку не войдёшь дважды? Войдёшь. И дважды, и трижды. Он обречён бесконечное число раз погружаться в нее. Скованная смирением река жизни вдруг обрывалась сумасшедшими водопадами — непреодолимая сила стихии. Тоску, сжимающую сердце мертвой хваткой, невозможно терпеть, чувства не умещаются, он не может их сдержать, запретить им быть. Он не выдержит, Миша нужен как воздух, как неудовлетворённая потребность в еде, в воде — чтобы жить. Иначе конец. Он не справится с зависимостью, это сильнее его. Если поначалу он с трепетом ждал каждой ночи, то, спустя время, осознал, что это тупик, путь в никуда. Сны дразнили его несбыточным, возбуждали его чувства. Становилось невыносимо, до воя в подушку, до разбитой мебели. Все, что тлело в сердце — вспыхнуло, вышло на новый виток.       Дженсена выворачивало наизнанку, не хотел следить за его жизнью, но, множа свою боль, как маньяк, как одержимый, сталкерил за ним в соцсетях. Не мог остановиться. Это был словно бесконечный мазохизм — херовая штука, которая загоняет в яму.       По кадрам разбирал его видео в твиттере, как под гипнозом залипал на его улыбках, таких редких сейчас. Из ленты новостей пропали пикантные скандалы с участием Коллинза, тот словно лег на дно. Или просто устал, разочаровался в способе забыться.       Дженс сгорал от непонимания и ревности, когда Миша, с одному ему понятной целью, блюрил людей, находящихся в его машине во время записи сторис — тот словно прятал от чужих глаз частичку своей жизни. И Дженсен включал детектива, пытаясь выяснить причину, и на этот раз облегчённо выдыхал, докапываясь, что на заблюренном видео не мужчина, не женщина, а кто-то из его детей. Но так будет не всегда, он понимал, что Миша живой человек, мужчина со своими потребностями, который никогда больше не будет верен ему, Дженсену — человеку ушедшему из его жизни. В жизни Миши будут другие, и не важно, что сам Дженсен так не мог. Сколько у него самого уже не было секса? Больше года. И он не в состоянии был представить, что позволит кому-либо притронуться к себе, что сам притронется к кому-то. Это была не верность, а выбитое на подкорке отторжение всякого, кто не он. Невозможность принять кого-то другого. На фоне этого, даже призрачные намеки на Мишину теперешнюю личную жизнь, которые, к тому же, тот пытался скрыть, чего не было ранее, скреблись тупыми когтями по живой плоти. Ревность и зависть жгли его. Он болезненно ревновал Мишу и отчаянно завидовал тем людям, с которыми Коллинз делил постель. Дженсен очень остро осознавал свое место — за бортом. Он вне его жизни, жизнь Миши проходит мимо него, он больше не вовлечён, наблюдая за течением его дней со стороны — не просто на расстоянии, а по другую сторону экрана, как все те несчастные фанаты, имевшие неосторожность обжечься о его огонь. Все, что ему оставалось — это странные чувственные сны, где они всегда рядом. Сны, которые загнали его в капкан, заманили в ловушку, из которой нет выхода. Он деградирует, катится вниз, и не может это остановить. Это печальный логический финал.       А потом, как гром среди ясного неба — Миша развёлся. Новость о его внезапном разводе облетела все таблоиды, взорвала фандом. Никто не понимал, для всех было шоком, чета Коллинз считались одной из самых стабильных и крепких пар среди селебрити, даже с учетом Мишиных скандалов последних лет. Дженсен знал горькую цену этой стабильности. Среди фанатов ширились слухи, что у Коллинза кто-то появился, он кем-то серьезно увлечен, что и стало причиной развода, но Дженсен не верил. Он понимал, что все гораздо глубже и трагичней — Миша сдался, и отпустил Викторию, которую тянул за собой на дно. Он вытолкнул ее и детей из своей жизни, чтоб не видели его гибели. Отныне — только на расстоянии. То, что осталось в Мишиной душе, было настолько личным, интимным, что не хотел делиться этим больше ни с кем. Это было только его, даже близких людей посвящать было кощунственно. Всё, чего хотел — остаться наедине с собой, со своими мыслями. Хотел, чтоб все, наконец, исчезли, перестали его беспокоить. Всё стало раздражать — люди, работа. Хотел дожить в одиночку. Никто не нужен. Вообще никто.       Внезапное понимание, что это не его мысли и чувства — оглушает. Это мысли Миши. Дженсен осознал, что он знает, понимает состояние Миши, и не со стороны, а изнутри. Он не задумывался как к нему это пришло, он просто осязал Мишину эмоцию, знал что им двигало. Сердце изумлённо замерло, а затем ошалело пустилось вскачь. Мысли кружились в сумасшедшем хороводе — что, почему, как это возможно? Он сосредотачивался, пытаясь уловить что-то ещё, но это так не работает, это не то, что можно прочувствовать по щелчку.       В душе смятение, замешанное на непонимании — что это значит? Та самая неуловимая мысль, тонкая невидимая ниточка, которую он безуспешно пытался поймать во снах за ускользающий хвост, озарила вспышкой, ударила в грудь, сбила с дыхания.       Как это может быть?!       Боязнь ошибиться, обмануться в своих ожиданиях, сковывала тело и мысли. Он не мог проговорить даже про себя невероятную догадку — до ужаса боялся спугнуть. Затаился, замер в ожидании, робко прислушиваясь к себе. Искал знаки, отчаянно жаждал повторения, но не понимал, как этого достичь. Ждал, сгрызая губы в кровь, и все глубже уходя в себя. Он хотел поверить в то, во что невозможно было поверить.       Отныне его дни начинались с мониторинга соцсетей Коллинза и заканчивались этим же. Жить чужой жизнью, полностью растворяя в ней свою — очень мучительно, но не знать о нём ничего — это ещё мучительней. На прикроватной тумбочке поселился сборник Мишиных поэм — он каждую из них знал наизусть, глаза бегали по плывущим буквам, ничего не видя за белой пеленой, а губы беззвучно шептали пронизанные тоской строки. Он слушал все Мишины интервью в тв-шоу и на разных мероприятиях, панели на конах, следил за фандомом, в страхе упустить что-то важное, что даст ему повод думать, что он не сходит с ума от одиночества, что происходящее с ним — реально, что это взаимно. Он искал следы Миши настоящего даже в его новой роли. Он отчаянно желал получить подтверждение.       Но Миша стал закрыт. От прессы, от фандома. Он словно выстроил стену вокруг себя и жёстко отсекал всякого, кто пытался сквозь нее пробиться. С его панелей исчезла легкость, он перестал реагировать на юмор, он раздражался от двусмысленных вопросов, и мог очень резко и грубо ответить на невинный вопрос о личной жизни. Фандом до сих пор пребывал в недоумении, после того, как Миша натурально вышел из себя на одном из конов, от, в общем-то, шутливого вопроса фаната: «Актив, пассив или универсал?». Миша послал на хуй. Без улыбки, в микрофон. Тогда впервые пришлось вмешаться организаторам кона, прервав панель, чтоб загладить неловкую ситуацию. Спустя пару дней и тонны хейта в сети, Миша публично извинился. Но после того случая была проведена незримая черта допустимого. Тема развода — табу. Тема детей — табу. Тема личной жизни — табу. С ним что-то происходило, это было заметно всем. Жизнь не стояла на месте, Мишу она вывернула наизнанку, он изменился настолько, словно публике предстал другой человек, лишь с его лицом и голосом. Больше не было того Миши Коллинза, каким он был раньше — смешного и грустного, пошлого и скромного, смелого и робкого. Живого. Просто кусок льда, который открывал рот только потому, что от него это требовалось.       В соцсетях начал стремительно набирать обороты хештег #Мишавернись, обеспокоенные фанаты организовывали грандиозные флешмобы, Коллинз ожидаемо уходил в глухой игнор. Но Дженсен искренне радовался, что у Миши есть преданные фанаты, которые не отворачиваются от него такого, трагически обновленного, которые поддерживают его даже тогда, когда сам Коллинз всем своим видом отвергает поддержку. Отныне Миша всего себя посвящал работе в новом проекте — через «не хочу», а часто через «не могу». Это бросалось в глаза. Но Дженсен был рад, что Миша держится, что он при деле, что он востребован и обласкан вниманием. Нельзя требовать абсолютного обладания — этот горький урок он усвоил и запомнит на всю жизнь. Новая роль, и вцелом проект «Рыцари Готема» обязывали Мишу держаться на плаву, он просто не мог позволить себе отдаться течению — от него зависели люди, которые верили в него, которые равнялись на него, он не мог их подвести из-за собственной слабости. Роль забирала время, отвлекала от мыслей, подпитывала силой, которую ему восполнить было больше негде. Природное упрямство и выбитое на подкорке чувство ответственности и дисциплины, не позволяли сорваться в бездну, жёстко держали его в рамках. Надо сохранять лицо во что бы то ни стало, даже наступая на горло своим чувствам. Такая судьба.       На каком-то из конов Миша вскользь признался, что ему пришлось обратиться к специалисту и теперь он работает с психотерапевтом, потому что сам не вывозит всего того кошмара, который происходит в его жизни, а ранее оговорился, что имел суицидальные мысли. Такие откровения вырывались не часто, и, наверное, они были произнесены под влиянием сильных эмоций, с которыми Миша не справлялся. Понимая свою ошибку, он моментально уходил в оборону, даже не пытаясь перевести все в шутку, как делал раньше в щекотливых ситуациях.       Дженсен морщился от неприятного грызущего чувства, ощущая весь спектр Мишиных эмоций каждой долбанной клеточкой своего тела. Кололо в груди, в горле. На языке крошка битого стекла. Особый, изощрённый вид пытки. Ощущения накатывали внезапно, хлестали его наотмашь, и, словно выместив на нем всю накопившуюся неудовлетворённость, выплеснув разрушительную энергию, откатывали. Наступало глухое безразличие, дикая слабость валила с ног. Как Миша справлялся с этим, если Дженсена такие качели надолго выбивали из колеи, выжимали досуха?!       Он стал чувствовать Мишу чаще и глубже. Это случалось неожиданно, возможно именно в те моменты, когда Коллинз был эмоционально взвинчен — Дженс не знал наверняка. Он не мог погрузиться в его мысли и заглянуть в сердце, не мог узнать ответы на тревожащие его вопросы, он просто знал, понимал, что Миша чувствует в данный момент, понимал мотивы каких-то поступков, если Миша о них думал. Он осязал его чувства, как часть себя, проживал их, как свои.       И никакого намека на то, что Миша испытывает то же — все, что связано с ним самим, было полностью сокрыто, Дженсену не за что было зацепиться. Иногда ему казалось, что он теряет рассудок: странные, бесконечно повторяющиеся сны ночью и аномальная эмпатия днём — все это смешивалось в опасный коктейль, который медленно выводил его на грань безумия.       Он сходил с ума. Нервы, истонченные до волосков, успокаивались, только когда на них по капле льётся взаимность, существующая лишь во снах, реагируют только на нее, словно струны на чуткие пальцы, к остальному равнодушны. Он больше не мог бороться с любовью, это не имело смысла. Она поглотила его всего, вытеснила из его жизни всё, что приносило радость раньше, заменила собой. Любовь к несбыточному.       Дженсен зарывался пальцами в волосы и стонал. Когда приходило осознание своей личной катастрофы, отчаяние его накрывало с головой. Любовь к человеку, который недостижим — это путь в никуда. Такая любовь не окрыляет, а губит. Это не пройдет — он знает, и в самом лучшем случае волнами будет накрывать апатия, как короткая передышка перед новым погружением в перемалывающую головокружительную стихию.       Миша снова ждал его на берегу океана и затем долго смотрел в глаза. У Дженсена сжималось горло, он не мог сглотнуть и с трудом мог дышать. Сердце заходилось в сумасшедшем ритме — как всегда в его присутствии. У него тряслись руки — он не мог смотреть на Мишу спокойно. Даже осознавая, что это всего лишь сон, не в состоянии был справиться с пограничным волнением, когда ещё чуть-чуть, и подогнутся колени. Ему хотелось притронуться к его лицу, но он не в силах преодолеть расстояние, разделявшие их. Скорей всего к утру он снова всё забудет, сохранив в памяти лишь обрывки образов. Но сейчас он наслаждался близостью, Ему хотелось остаться на этом берегу навсегда, никогда больше не просыпаться.       Они молчат. Сердце заполошенно бьётся и Дженсен с трудом давит панический страх — он очень боится, что это закончится. Во взгляде Миши — тоска, мучительное чувство, которое причиняет боль, много боли… ему плохо. Невыносимо долго глаза в глаза, под свист ветра и раскаты далёкой грозы. Течение времени не линейно, Дженсену кажется, что прошло лишь мгновение и в то же время целая вечность. Он хочет насмотреться на него впрок, он жаждет надышаться им, он тянется к нему рукой, и Миша в ответ протягивает руку, но пальцы не соприкасаются — между ними непреодолимое расстояние, световые года. Он далёкий и недостижимый. Горло сжимает уже привычным спазмом, гортань словно деревенеет, он сжимает зубы до скрипа, пытаясь сдержать соленые предательские слезы, готовые вот-вот сорваться с ресниц. У него это получается, но глаза выдают. Миша все видит. Миша все понимает… Беснуется прибой, волны разбиваются о берег, соленые брызги жалят лицо. Где-то за горизонтом стоит стена дождя.       — Я все знаю, Дженсен. — Мишины губы шелестят почти беззвучно, лишь ветер доносит до Дженсена его тихий простуженный голос. И в свете последних событий, слова Миши приобретают совсем другой смысл, становятся понятными. Дженс не может ничего ответить, он обречённо смотрит, как образ Миши покрывается рябью и истончается, тает, пока окончательно не исчезает, пока он не остаётся совсем один. А затем на него всей своей неукротимой мощью обрушивается гроза.       Потом он долго лежал в постели с открытыми глазами и с отчаянно колотящимся сердцем. Гроза смыла все сомнения, оголила истину, такую простую и очевидную, и в то же время такую невероятную. Осознание того, что на самом деле происходит, стало откровением. Его знобило отчаянно от едва сдерживаемой истерики, от накопившегося напряжения у него стучали зубы, и, вспарывая слизистую, он глотал кровь. Это не просто сны, рождаемые тоскующим мозгом.       Это — Начало.       Такое же, как было тогда, много лет назад.       Но в начале прошлого пути он странным образом знал истину, а сейчас ощущал лишь весь спектр неуверенности, наверное, такой же, как в те далекие годы — Миша, когда ему начали сниться такие же странные сны. Не было ясности и четкого понимания происходящего, как в прошлый раз. Это сбивало с толку. Они с Мишей словно поменялись местами, с той лишь разницей, что Дженсен знал о том, что Миша не плод фантазии, а реальный человек. А Миша тогда не знал даже этого…       Не каждому выпадает пройти путь.Тяжелый, мучительный, кромсающий в стеклянное крошево. А им судилось, пройдя свой трагический путь до конца — начать его сначала.       Дженсен смаргивал слезы, не в силах принять, осознать, поверить. Шанс через нечеловеческую боль, через сводящие с ума, ломающие ребра чувства, через искалеченное сердце, через смерть невинного, через слабость, малодушие, жестокость, через проигранную битву с собой. Очень высокая цена. Но не пережили бы они всего этого, не пали бы с вершин на самое дно, не познали бы все оттенки одиночества, возможно не было бы никакого второго шанса. Ступив на путь ошибок, Судьба заставила пройти его до конца. Чтобы была подарена возможность начать все заново. Ведь то, что между ними — навсегда. Даже если врозь, они пронесут это чувство через всю жизнь, оно не потускнеет, не ослабнет, оно будет гореть в их сердцах. Они никогда не забудут друг друга, и даже оборванная жизнь одного не будет значить гибель любви.       Любовь не даёт дышать, забивая собой лёгкие, она всеобъемлюща, она бесконечна. Она зла и отчаянна, она невероятна, она не думает о последствиях, она берет свое, она безжалостна, она существует независимо от них, как что-то осязаемое. Она начиналась незаметно, с медленного шага, туманила рассудок, завлекала своей сладостью, и, внезапно распахнув глаза, они вдруг осознавали, что несутся на сумасшедшей скорости, не входя в повороты, калечась и калеча тех, кто оказался в зоне поражения. Тормоза не предусмотрены, не умеешь управлять — разобьёшься, покалечишь душу, раскрошишь сердце…       И Дженсен заклеивал свое разбитое сердце пластырем, а затем, стиснув зубы, бережно штопал его острой иглой, неровной строчкой. Он ранен, истекает кровью, еле переставляет ноги, но он готов начать все с начала, как много лет назад, даже если они обречены снова терять друг друга, совершая все новые ошибки, ведь невозможно предугадать, будет ли второй шанс лучше, счастливее.       Они оба переродились. Прожив сумасшедшими эмоциями тяжёлый путь, пришло осмысление. Истина, сокрытая за туманом агонизирующей боли, обнажилась, стала прозрачной — им никак друг без друга. Вся их жизнь — это путь навстречу. Их чувства — это дар, от него нельзя отказаться, им нельзя пренебречь. Попытка вернуть дар обернулась трагедией. И сейчас они находились в таком странном временном промежутке, когда Судьба прощала их, словно несмышленых детей, меняла часовых и они ещё не знали, каким будет новый путь и к чему все это приведет.       Сны изменились. Из них пропала лёгкость, они стали тревожными. Словно бы Дженсен всю свою неуверенность помножил и перенес в сновидения. Тоска липкой паутиной окутывала его даже там, где раньше он находил утешение. Сны больше не спасали, они истязали его сердце. Плохо наяву, плохо во сне, негде спрятаться от выматывающего чувства одиночества. Он видел Мишу ночами, как прежде, но тот становился бесконечно далёким и чужим. Недостижимым.       Дженс невольно думал о том, как всё это пережил Миша, в те далекие годы. Думал о том, как он справлялся с чувствами, которые на него обрушились через сны. Ему было бесконечно больно осознавать, что он стал этому причиной, ведь он в силах был прекратить Мишины страдания, но не сделал этого, дотянул до критической точки, и сейчас у него не укладывалось в голове, как Коллинз это выдержал. Это невозможный накал. Дженсену тяжело было даже тогда, когда сны дарили ему восторг, ведь сон — это не жизнь. Затем, днями, он много думал об этом, проживал сны головой, не мог не анализировать, и страдал от того, что жизнь превращается в иллюзию. А сейчас, когда все стало намного глубже и трагичней, он едва держался, чтоб не тронуться умом. Как же Мише удалось удержаться в рассудке?!       Как бы ни желал, раньше он смотрел на те далекие события не изнутри, а со стороны, не мог прочувствовать всю гамму ощущений, которые испытывал тогда Коллинз. А сейчас, оказавшись в его шкуре — мог, и волоски на теле вставали дыбом — как Миша сумел в таком состоянии протянуть три долгих года, без надежды и понимания, что предмет его грез — реальный человек? Мысль об этом приводила в ужас.       Наступала усталость от эмоционального передоза. Ночами он страдал от своих видений, а днями — от болезненной эмпатии. Не было укромного места, где он мог бы спрятаться и отдышаться — от себя не спрячешься. К тому же с Мишей происходило что-то нехорошее. Дженс не в силах был понять что. Тот словно не мог принять, противился, считая, что… недостоин? Он будто боролся, так же, как много лет назад боролся Дженсен, противясь тяге. История циклична? Дженсен не хотел тех же ошибок, он их уже проживал и знал, что борьба бессмысленна, чувствам невозможно сопротивляться, они все равно настигнут.

***

      Мишина панель обвалила интернет.       Тот вечер Дженсен запомнил урывками, и потом ещё не раз возвращался к нему в памяти, реконструируя события и прокручивая их в бесконечном повторе. У него весь день аномально колотилось и болело сердце, его дергало, швыряло в крайности, не мог взять себя в руки и срывался на подчиненных. Он не мог понять, что происходит. А затем был звонок со скрытого номера. На том конце была тишина, ему лишь чудилось глубокое дыхание и шум дождя. Сердце подпрыгнуло, когда обрушилось понимание — Миша. Волна озноба прокатилась по телу, конечности занемели, а мир стремительно начал закручивается в спираль перед глазами.       — Мишаа… — имя вязкой карамелью легло на язык, стекло по гортани горьким медом. Услышал мучительный выдох и вызов оборвался.       Дженсен больше не мог успокоиться, гоняя в голове мысли по кругу. Что это было? Почему он звонил? Почему он молчал?       А в конце бесконечного рабочего дня Дженс зашёл в сеть и впал в ступор от количества информации, накопившейся за день по тегу #MishaCollins. Короткие эмоциональные посты фанатов были вырваны из контекста, не складывались в общую картину, а, напротив, разбивали ее на множество элементов, запутывая окончательно. Вычленить суть было невозможно. Сбитый с толку обрывками с прошедшей в Далласе конвенции, ещё не понимая причин истерики фанатов, их восторженных визгов и тонны свалившегося на Коллинза хейта, решил искать первоисточник, зарывшись в поиски видео с панели целиком. Пока разворачивалась панель, у него дрожали руки и стучали зубы от нервного озноба. С трудом попадал по нужным клавишам и не мог угомонить вдруг взбесившуюся мышку. Было необъяснимо страшно.       Первая половина панели ничем особенным не выделялась, Миша ровно отвечал на банальные вопросы о съёмках, охотно делился впечатлениями о новой команде, в его ответах порой проскальзывал азарт увлеченного человека, трудоголика, крайне требовательного и строгого к себе и другим людям. Диалог с залом был спокойным и безопасным, пока из толпы не прозвучал внезапный вопрос, выкрикнутый не в микрофон, обрывающий Мишину монотонную речь на полуслове:       — Миша, ты счастлив?       Дикий вопрос, если оглядываться на то, в каком состоянии Коллинз находился последнее время и как реагировал на фанатский интерес к личной жизни. По залу прошла волна: он загудел как улей, и так же внезапно стих. Казалось, все разом перестали дышать, затаившись в ожидании бури, которая непременно грянет — это смелое нарушение негласного инструктажа о том, каких тем категорически нельзя касаться.       Миша не продолжил оборванную речь, не сделал вид, что не услышал. Он несколько долгих секунд молчал, закаменев всем телом. Смотрел перед собой, в пустоту. А затем поднёс микрофон к губам, и тихо, но твердо, ответил:       — Нет.       Нестройный гомон заполнил зал.       — Почему? — всё тот же звонкий голос. Сидящие в первых рядах начали суетливо оглядываться назад.       И снова несколько секунд тишины со сцены. Миша будто колебался — отвечать или пресечь развитие дальнейшего диалога. Плотно сжатые губы выдавали напряжение. Взгляд опущен, могло показаться будто у него закрыты глаза. Застыл с микрофоном у лица, плотно обхватив его двумя руками. Если приглядеться, можно было заметить, что его пальцы подрагивали.       — Трудно быть счастливым, ощущая бездну под ногами.       Его голос царапает пространство. Он надломленный, с горечью, он отражается от стен и резонирует с изумлённым ропотом зрителей.       Из зала моментально доносятся слова поддержки — многоголосье, сливающееся в низкочастотный гул. Это, конечно, приятно, но не более. Душевное равновесие не поможет обрести никакая фанатская поддержка. Ни на всех вместе, ни на каждого в отдельности Миша не сможет положиться, даже если бы хотел. Они не знают его, даже если думают, что знают. Большинство из них восхищаются не ним самим, а только образом, который он наращивал годами. А он не такой, он совсем не такой. И стоит им увидеть его настоящего — они ужаснутся.       Им нет дела до того поломанного Миши Коллинза, который спрятался глубоко внутри себя. Никто не хочет копаться в чужих проблемах. Всем нужен яркий, харизматичный персонаж, который будет заряжать своей энергией. Если он погаснет — он перестанет быть интересен. Это закон шоубизнеса. А он устал быть картинкой для привлечения внимания, устал думать о рейтингах, не только своих, но и проекта, студии, которые очень чувствительны к малейшим публичным выходкам своих лидовых актёров.       Да к черту всё!       — Что тебе нужно для счастья? — один из десятков вопросов, о который сознание Миши спотыкается в воцарившемся гомоне.       — Я хочу открыто любить того, кого выбрал. — молниеносный ответ. Он больше не сомневался — стоит ли? Стоит.       — Что тебе мешает?       — Груз… общих ошибок, память о них. Я не могу их забыть, как бы ни хотел. Непреодолимая дистанция. Страх… все испортить снова. Ещё одной ошибки я не…       Он оборвал себя на полуслове, а затем стремительно отвернулся, встал к залу спиной, опустил голову, зажав переносицу двумя пальцами и целую минуту в зале царила абсолютная тишина, которую никто не смел нарушить из опасения спугнуть и нечаянно нарушить то чуткое, хрупкое, что внезапно оголилось. Всем казалось, Миша сейчас покинет сцену. Но он справился, его плечи расправились, но когда развернулся, стало очевидно, как тяжело ему это дается. Он больше не мог навесить на себя маску холодной отстранённости — она не держалась, слетала. Глаза подозрительно блестели.       — У всех своя жизнь, у меня тоже, — его голос был ровным, хотя не сложно было догадаться, каких усилий стоит ему справиться с дрожью, которая пыталась вырваться наружу. — Я обычный человек, такой как вы. Я отличаюсь от вас только тем, что обо мне знают больше людей, и моя жизнь под постоянным прицелом. И всё.       Все эмоции вскрыты и искрятся как оголённые провода. Он не был так откровенен никогда. Полностью открыт. Чтоб без намека на юмор и игры с залом. Привычка прятать эмоции в себе, глотать слезы, держать страхи в узде, дала трещину. Он не привык искать поддержки у фандома, а прятался от него — не все поймут, а хейт добавит боли. Душевное здоровье очень важно, а сохранять его видимость становилось слишком тяжело.       Никто из зала не решался подойти к микрофону — потрясение сделало зал немым. Каждый внимал происходящему на сцене, с благодарностью и некоторой степенью шока наблюдая как Миша, слой за слоем, снимает напускное. Каждый понимал, что Коллинзу надо дать выговориться. Не перебивать, не комментировать. В тишине.       — Раз уж так вышло… — Миша снова запнулся. Он подбирал слова. — Не скажу, что никогда раньше не приходилось в реальной жизни пользоваться навыками актерского мастерства. Чтоб скрыть истинные чувства. Мы все в той или иной степени пользуемся этим. Но мои навыки посодействовали разрушению моей жизни. Вот такой парадокс. И это была самая трудная роль, которую мне приходилось играть. Роль, блестяще отыгранная для одного единственного человека, лишь бы он не знал… что со мной происходило… Я думал, что поступаю правильно, что так будет легче... для нас обоих... И теперь это… вызывает внутреннее отторжение к любому лицедейству, к профессии вцелом. Был период, когда я думал, что, возможно, больше не буду сниматься — просто не могу, и что, возможно, больше не хочу работать в телевидении…       Миша не смотрел в зал, для него зрителей не существовало. Он был один и вел монолог с собой — так было проще, глядя куда-то вниз, в пустоту под ногами. Он делал длинные паузы и нервно перебирал пальцами микрофон, закусывал губы. Зал дышал с ним в унисон, опасаясь лишним звуком разрушить атмосферу.       — Сейчас, на площадке, находясь часами в гриме, я чувствую в Двуликом себя, словно на меня не накладывают грим, а снимают его, обнажая сущность. Вот как я себя чувствую на самом деле. — Миша судорожно перевел дыхание и поднял глаза на свою аудиторию. — Я слишком долго был в гриме и прятался за маской. Мне хочется кричать о своих чувствах, — его голос дрожал и срывался, — но я только тихо шепчу, когда никто не слышит… Я совсем не такой, каким вы меня видите. За благополучным фасадом спрятана… уродливая рана. Она так же отвратительна и отталкивающа, как у Двуликого.       Абсолютная тишина, до звона в ушах, как будто зал пуст. Гнетущая и невыносимая. Миша неторопливо и как-то обречённо заполнял тишину собой, раскрашивая ее в глазах зрителей в краски изумления.       — Простите, я просто очень устал. Это… очень тяжело… Я ценю каждого из вас, и благодарю всех вас, что вы есть… но это не то, чего я хочу от жизни… Простите… Никто из вас мне не поможет… Мне хорошо одному, я люблю одиночество. Мне никто не нужен, кроме… — он осёкся, останавливая себя, и тяжело перевёл дыхание. — Каждый из вас... вы все, рано или поздно, остынете, уйдете из фандома. А я останусь. Мне некуда уйти, это моя жизнь. Она не такая, какой видите её вы, не такая, какой может показаться. Все что транслируется на публику — это обёртка. А внутри бурлят океаны и идут ливни, но этого никто не сможет увидеть… Вы не должны были всего этого слышать. Обычно я справляюсь, но сейчас мой психотерапевт в отпуске и мне не с кем провести терапию, — попытался криво пошутить, чего не делал уже Бог знает сколько времени, но зал не купился на шутку, сохраняя тяжёлое напряжённое молчание. Казалось, что было слышно даже пульс, который бьётся у Миши в висках.       Он нервно облизал губы — состояние, когда во рту сохнет и невозможно говорить, пытаешься смочить сухие, как бумага, губы слюной, а ее нет, трёшь их языком, не отдавая себе отчёт, как это выглядит со стороны. В этом нет эротического подтекста, но такое фандом непременно покромсает на гиф и растащит по сети.       — Кто-то транслирует в прямой эфир? — Коллинз вдруг оживился, внимательно оглядывая ближайшие ряды. Но в зале не поднялась ни одна рука. — Жаль. Я знаю, что это запрещено, но сейчас я был бы рад, если бы среди вас были нарушители. Я бы знал, куда мне смотреть, когда скажу, все что хочу…       На этом моменте из динамиков внезапно грянула громкая музыка, перебивая Мишу на полуслове, оглушая и полностью поглощая его голос. Может, вдобавок, ему отключили микрофон — сложно было понять в воцарившемся грохоте. Из закулисья на сцену повалил растерянный каст. Наравне с музыкой, зал синхронно взорвался возмущением.       Миша изменился в лице, со смесью изумления и гнева наблюдая за неуверенными действиями на сцене партнёров по съемкам. Его губы плотно сжались, по скулам заплясали злые желваки. Не глядя больше на ребят, которые топтались позади него с виноватыми лицами, и, в общем-то, выполняли вовсе не свою волю, развернулся всем корпусом в сторону кулис, нехорошо сощурился, сверля кого-то, сокрытого от зала, яростным взглядом, и, убрав, на всякий случай, микрофон подальше от лица, выплюнул голосом, окрашенным всеми оттенками бешенства:       — Дайте мне договорить! — его глаза метали яростные искры — только подуй и вспыхнет разрушительное пламя. Приходилось повышать голос, чтоб перекричать долбящие по барабанным перепонкам басы. — Вырубите музыку! Вырубите эту гребаную музыку нахуй! Ёб вашу мать, дайте мне договорить!       Он был в ярости, и это подействовало, потому что музыка так же внезапно смолкла, как началась.       — Спасибо, блять! — с сумасшедшей издёвкой, всё туда же, в сторону закулисья.       Грудь Миши ходила ходуном, он дышал через рот, пытаясь успокоиться, глаза горели бесовским огнем. Все происходящее в присутствии сотен свидетелей было не правильным, не нормальным. И, в общем-то мотивы организаторов и модераторов кона можно было понять — это жёсткие методы, но необходимые, чтоб оградить Коллинза от самого себя, не дать наговорить лишнего, что может негативно отразиться как на нем самом, так и на студии, с которой у Миши заключён контракт. Коллинз все это уже проходил раньше, когда скандалы с его участием жёстко рубанули по его рейтингу и он два долгих года нигде не снимался. Но сейчас Мише было все равно, ему стало плевать на свой рейтинг, плевать на опасность стать токсичным для канала и абсолютно безразлично, если его после этого сольют.       На сцену из-за кулис торопливо поднялась женщина с болтающимся на шее бейджем, и наушником в ухе, подошла к Мише и стала что-то тихо, но эмоционально ему говорить, отчаянно жестикулируя. Миша опустил микрофон, пререкался, зло выплевывая слова, разобрать которые было невозможно. Они спорили около минуты, каждый настаивая на своем, после чего собеседница сдалась, оставив тщетные попытки увести Коллинза из зала, и, пригласив за собой обалдевший каст, покинула сцену.       Зал стих, вновь погружаясь в давящую тишину. Миша закрыл глаза и подрагивающей рукой потер грудь — безобидный жест, если не знать, что Коллинз на постоянной основе принимает кардиоваскулярные препараты. В конце концов Миша огляделся и тяжело опустился на высокий барный стул, которым крайне редко пользовался на одиночных панелях.       Кто-то из зрителей неуверенно захлопал в ладоши, и уже спустя несколько секунд весь зал наполнился аплодисментами. Они всё не смолкали, приобретая четкий ритм и выражая Мише поддержку так, как не могли бы выразить словами.       Трогательный момент. Коллинз молчал, не убирая подрагивающей руки от груди, судорожно комкающей рубашку, немного хмурился и закусывал губы. Вряд ли зал понимал истинную причину его напряженной мимики. Наконец Миша прочистил горло, и поднёс микрофон к лицу. Аплодисменты стихли, и его голос — хриплый, режущий слух — наполнил зал.       — Я прошу прощения за… за то, что вы стали свидетелями этой безобразной ситуации, — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я не займу много вашего времени, и никаких сенсаций не озвучу. И вряд ли я подниму эту тему когда-либо ещё — это слишком личное, чтоб иметь желание… обсуждать. Всё, что я скажу, предназначено конкретному человеку. Но мне важно сказать об этом публично — это то, что я должен был сделать много лет назад, но момент был упущен, а затем все стало… слишком сложно.       Миша снова замолчал, отвернув лицо в сторону. Ему было сложно говорить, либо, возможно, сложно подобрать правильные слова. Его молчание само по себе было говорящим, указывающим на то, что поднятая им тема очень для него важна.       — Я… испытываю чувства к мужчине.       Он произнес это в пустоту, не поворачивая головы к залу, глядя куда-то в никуда отрешенным взглядом. Зал взволнованно загудел, наполняясь нестройным перешептыванием. Кое-где прорывалось недовольное улюлюкание. Но Мише было глубоко похуй, он уже дошел до того состояния, когда общественное мнение потеряло всякое значение.       — Многое изменилось, — он поднял глаза и остановился взглядом на камере одной из девушек с первых рядов, которая снимала панель. Пристально смотрел в камеру, а по сути — прямо в глаза тому, к кому обращался. — Ты знаешь о чем я. Сейчас я понимаю тебя. Всю глубину того, что происходило с тобой. И, наверное, ты тоже теперь можешь меня понять… Жизнь такая хрупкая, её так легко оборвать. Я просто хочу, чтоб ты был. Пусть далеко, но лишь бы твое сердце билось… Сохрани его. Пожалуйста...       Миша запнулся, и снова, поморщившись, потер грудь. Его глаза блестели.       — Я виноват перед тобой, и я знаю, что не смогу… один. В свете новых обстоятельств это просто… невозможно, ты знаешь. Знаешь. — он зажмурился и едва заметно мотнул головой. — Всё не то… Прости… Я тоже иногда во снах вижу берег. И грозу где-то там, за горизонтом, — его губ коснулась грустная улыбка.       — Я очень люблю тебя… Дженсен.       Миша судорожно выдохнул и прикрыл глаза, а затем тяжело поднялся со стула, положил микрофон на сиденье. На мгновение задеревеневшими пальцами вцепился в спинку стула, моторика его стала неуклюжей, будто он пьян. И, не прощаясь с залом, в гробовой тишине, покинул сцену.       Почти наверняка на него после публикации панели обрушится хейт, почти наверняка его будут продавливать на публичные извинения и опровержения, но ему было похуй, он не станет этого делать, он не откажется ни от одного своего слова.       Хотя, если задуматься, кому какое дело до его ориентации, образа жизни? Кому какое дело до того, кого он любит? Почему это должно касаться посторонних людей? Почему он должен оправдываться за это? Чтоб не ранить чьи-то чувства? Чтоб не обмануть чьи-то надежды? Чьи надежды и на что?       Если он готов жертвовать своей карьерой, ради возможности любить открыто, то какое ему дело до чьих-то обманутых ожиданий? Он не обязан всем нравиться, он не обязан беспокоиться о чужом душевном равновесии, он не обязан следовать чужим желаниям. Он имеет право жить так, как хочет, так, как диктует сердце. Если фандом не в состоянии принять его таким, какой он есть, то он не колеблясь перешагнет через него. Это несоизмеримые вещи и этот выбор будет для него очевидным. Он заплатит свою цену, не задумываясь.

***

      Дженсен не дышал даже тогда, когда видео закончилось, а экран планшета погас. Он продолжал смотреть в одну точку, совершенно обалдевший, не в состоянии осознать, чему он только что стал свидетелем. Сердце грохотало в ушах, оглушая его — хотелось зажмуриться и зажать уши. Мысли лихорадочно толкались друг о друга, и обрывались, не успев сформироваться. Тревога, как воронка, засасывала. Что-то не так. Гул в голове нарастал, поглощая все остальные звуки. Хотелось кричать в голос от беспричинного ужаса.       Что это, мать вашу, было? Панель Коллинза оставила отвратительный осадок, горечь на языке становилась невыносимой. Миша говорил, что не может больше один, и в то же время, Дженсен не находил ни слова надежды в Мишином монологе. Это было похоже на искупление, на… закрытый гештальт. Коллинз привел себя в то состояние, в ту точку, с которой должны были начаться их отношения в далёком прошлом. Он вернулся в ту роковую ночь в Сан-Хуан-дель-Сур, исправив все свои ошибки, только поздно, очень поздно. Время — это то единственное, неумолимое, на что Миша не мог влиять.       Дженс переслушивал его речь снова и снова, пытаясь найти ответы, понять причины, и раз за разом заходил в глухой угол. Внимательно следил за Мишиной болезненной мимикой, за скрюченными пальцами, сжимающими грудь, и им завладевала паника — резко ухудшившееся состояние Коллинза стало очевидно для внимательного зрителя. У Миши был приступ. И что затем могло произойти за кулисами… Дженс даже в мыслях запрещал себе формулировать подобное. От этого холодела кровь. Он бы почувствовал такое, обязательно почувствовал… но за собственной тревогой не мог услышать Мишу — чувство необъяснимого ужаса мешало сосредоточиться. Было просто плохо, очень плохо. Липкий страх бил его в мелком ознобе, наполнял болью, змеился, обвивая сердце стальной хваткой.       Больше не колеблясь, схватил телефон и подрагивающими пальцами набрал Мишин номер. В трубке долго стояла тишина, а затем механический женский голос сообщил об отсутствии связи. Паника вновь подступила к горлу. За много лет он научился справляться с паническими атаками, но сейчас все было иначе. Следующей была Виктория, у которой телефон тоже оказался выключен. Взвыв, Дженсен надолго завис с аппаратом в руках, лихорадочно соображая, а затем нырнул в журнал вызовов. Странный звонок с неизвестного номера был спустя три часа после панели. Это немного успокаивало и вселяло уверенность. Но почему Миша, блять, молчал?! И почему выключены телефоны у него и Виктории?!       Не особо рассчитывая на что-то, он написал в твиттере Джареду и Осрику Чау. У него не было больше никаких контактов друзей Коллинза… разве что… разве что сохранились данные его агента. На том конце долго не брали трубку, а когда, наконец, низкий мужской голос ответил, Дженс застонал от бессилия, услышав:       — У меня нет с ним связи. Если вы вдруг ему дозвонитесь, передайте…       Дженсен не стал дослушивать и сбросил вызов. Сделал круг по комнате. Один, второй. А затем заметался, как тигр в клетке, совершенно не понимая что ему делать, за что зацепиться. Куда бежать, кому звонить? Он не мог заставить себя обзванивать больницы Далласа, и тем более… мельком скользнувшая, нечаянная мысль — лишь на долю секунды, на невесомое мгновение, окунающая в реальность, где его больше нет… нигде… — и по телу волной пробегает слабость, конечности немеют, состояние когда надо схватиться за стену и некоторое время переждать, пока схлынет, пока он снова станет способен двигаться.       Он выбился из сил, все тело нервно гудело, и когда эмоциональная перегрузка достигла критической точки, Дженс просто отключился — как был, сидя на полу у стены с планшетом на коленях и телефоном в правой руке. Провалился в тяжёлый неспокойный сон.       Было холодно. Он терял Мишу во сне. Кричал ему, но не хватало голоса, напряжённо вслушивался в тишину, молясь услышать отклик. Бежал навстречу, а его не было — он таял. Искал, лихорадочно метался, знал где он должен быть, но вокруг была лишь пустота. Непонимание — где же он? Страх — что с ним? Почему его нет? Он должен был прийти! Что-то случилось… Сумерки, жёлтый фонарь, пустая улица: ни людей, ни машин, какие-то дома, дома, дома, которые нависали над ним высокими мрачными тенями с черными провалами окон. Чувство одиночества душило. Он бежал по дороге, а вокруг кружила вьюга, белая позёмка закручивалась в маленькие воронки, швыряла колючие льдинки в лицо, забиралась под тонкую рубашку, надетую не по погоде… холодила сердце. Выл ветер. И Дженс замирал, растерянный, не зная, куда же ему идти… посреди пустой улицы, под колючей метелью, которая все кружила и кружила, заметая все вокруг белой пеленой, пока окончательно не поглотила собой пространство.       Проснулся от рывка, в холодном поту, и с удушающим чувством утраты, которое не отпускало даже после осознания, что это всего лишь сон. Страшно было не просто проснуться от кошмара — а проснуться и осознать, что кошмар продолжается наяву. Весь ужас вчерашнего обрушился на него, сдавил грудь тупой болью, поднял со дна едва-едва осевшую тревогу. Сквозь тяжёлые, не плотно задернутые шторы тускло пробивался серый дождливый рассвет. Дженсен потянулся к выпавшему во сне из рук телефону и тихо застонал — все тело затекло от неудобной позы и нестерпимо ныло. На экране смартфона висело уведомление о том, что Виктория появилась в сети, наверное пиликнувшее оповещение его и разбудило.       Вибрация звонка отдалась в руку. Дженс вздрогнул — звонила Виктория. Увидев ее номер на экране телефона, не смог подавить панику, почувствовал, что у него на всем теле волосы дыбом встают от ужаса, животного и неконтролируемого. Дыхание стало настолько частым, что он начал задыхаться. Умом понимал, что это очередная атака, и он может с ней справиться, он знает как это делать, но тело было словно парализовано — смотрел на вызов и не мог взять трубку. Ничего плохого не случилось — уговаривал себя, но было так страшно, адреналин в крови разгонял пульс до бешеного ритма и, казалось, что сердце колотится везде — в ушах, в горле, в кончиках пальцев.       Принял вызов и дрожащей рукой поднес трубку к уху. Не мог сказать ни слова, в горле ком, лишь тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Виктория, казалось, мгновенно оценила его состояние, ее голос зазвучал уверенно и строго:       — Дженсен! Дженсен, успокойся! Послушай меня, с ним все в порядке, ничего критического не произошло. Давай, дыши, — приговаривала она.       Ее слова действуют как бальзам, невероятное облегчение накрывает одеялом, мягко отсекает жуткие страхи. Он может выдохнуть, его отпускает, напряжение, парализующее каждую мышцу, уходит, оставив дикую слабость в теле — он едва не роняет телефон, из горла вырывается не то стон, не то скулеж. Виктория молчит, терпеливо выжидая, когда он справится и сможет говорить.       Дженс закрыл глаза, откинувшись затылком на стену, и судорожно перевел дыхание. Сердцебиение приходило в норму.       — Ты ведь слышал? Ты уже все знаешь? — ее голос был тихим, а вопрос риторическим. — Конечно знаешь, вся сеть гудит от его шокирующего признания, — Виктория явно сердилась на Мишу и Дженсен невольно улыбнулся. — У меня не смолкает телефон, приходится просто отключать, его ищут со студии, его агенты мне оборвали мессенджеры, он не выходит с ними на связь, не отвечает на звонки.       — Я знаю. Я звонил. Пытался. — его голос был хриплым ото сна и пережитого стресса. Руки ещё мелко подрагивали, он сжимал и разжимал ладони, пытаясь взять моторику под контроль.       — После конвенции он должен был лететь в Австралию, это был давно запланированный тур, он искал пляжи с хорошей волной, он взахлёб рассказывал об этом. Боже мой, кажется это было в другой жизни. Но он не полетел туда, — Виктория говорила спокойно, а в груди Дженсена вновь нарастало напряжение, дергающее нервы, как струны - ещё не ясное, не оформленное, кружащее по орбите чего-то очень важного, что он не мог пока сформулировать. — Он мне звонил вчера ночью из отеля по видеосвязи, я узнала это место, это…       — Сан-Хуан-дель-Сур, — горячим шепотом перебил Дженсен, ловя ошеломляющую волну прихода от кристально ясного осознания, что ему делать дальше. Все встало на свои места. Истина, такая простая и такая понятная в своей сути, оголилась перед ним. Это новый путь, с нуля — рождение заново.       — Да… — ахнула Виктория пораженно. — Ты знал?       — Нет. Но я сейчас… понял… Все понял. Господи…       Говорить было сложно от зашкаливающих эмоций. И радоваться преждевременно опасно — он много раз обманывался. Дженс вскочил на ноги, слегка пошатнувшись от резкой смены положения тела. Все мышцы нестерпимо заныли, но эта боль шла фоном, она была больше не важна. Зажав трубку между плечом и ухом, достал спортивную сумку из шкафа и начал методично набрасывать в нее вещи.       — Я не понимаю, — даже по голосу было ясно, что Виктория хмурилась.       — Он ждёт меня там, — даже произносить эти слова вслух было до дрожи волнительно. Все же эти эмоциональные горки его окончательно доконают, он не умеет выдерживать такие перегрузки, он всего лишь человек. — Я это знаю. Виктория, это… сложно объяснить.       — Дженсен, послушай, — она словно хотела его мягко успокоить, заставить остановиться и задуматься. — Не спеши. Сядь. — откуда она знала, что он носится по комнате? Но Дженсен послушался, опустился на край кровати и, склонив голову, зарылся пальцами в волосы.       — Смерть того мальчика окончательно сломала его. А вчера он окончательно отрекся от своей карьеры. — она злилась, и в этот раз было не понятно — на Мишу, на него, или на обоих сразу. — Он словно исповедался публично и принял наказание. Его сознательный удар по собственной репутации — это было похоже на епитимью, которую он сам себе назначил. Это мог быть его внутренний диалог с самим собой, который он позволил зрителю услышать. О тебе, да. Из-за тебя. Но, направленный не наружу, не к тебе, а внутрь себя. Нужный ему для очищения от… прошлых ошибок. Я не хочу, чтоб ты питал напрасных надежд, Дженсен, но все может оказаться не тем, чем кажется.       Её слова жгли и разъедали нутро. Он думал об этом же вчера, когда слушал Коллинза со сцены, думал об этом же полночи… Но потом оказалось что Миша улетел туда, где всё началось. Это меняло всё. Миша жаждет начать сначала: эти сны, эмпатия, новая, едва-едва зарождающаяся связь — это все новый виток. Это нельзя понять по-другому. Дженсен заставлял себя успокоиться, ведь Виктория просто не знает, не понимает того, что происходит, её слова нельзя принимать за истину. Она ошибается в мотивах Мишиных поступков, она не ведает, какие знания на него обрушились. В чем-то Виктория права, вчерашняя панель была похожа на исповедь, но не для того, чтоб наказать себя, нет. Нет? Нет!       — Он говорил со мной, он обращался ко мне. Не пытайся меня убедить, что это было…       — Искупление, Дженсен. — Виктория перебивает и в ее голосе столько сожаления, сколько Дженсен не способен вынести. — Его плата за разбитые судьбы, за смерть парня.       — Нет! Ты не понимаешь!       — То, что он наговорил на конвенции, и все это творчество в сети, которое свалилось затем, как снежный ком — это может погубить его, как актера. Он понимал это и осознанно на это шел. Как ему разгребать это, если он не хочет говорить даже со своими агентами и юристами?       Дженсен нахмурился:       — Какое ещё творчество?       Виктория издала нервный смешок.       — Ты ещё не видел? О, я ломаю тебе сюрприз. — сарказм в обычно спокойной интонации неприятно царапнул слух. — Потом посмотришь, порефлексируешь. Фанаты — не дураки, быстро сложили два плюс два: какой такой Дженсен, откуда взялся. И старый Мишин рисунок нашли, и ваши совместные фото из Никарагуа. На тебя уже полное досье собрано, откуда они его только вытянули, придерживали до поры до времени, что-ли?! Даже гибель этого мальчика… каким-то образом внезапно всплыли полицейские отчёты, в которых указано, что Миша был тогда с ним. И что до этого парень работал в твоей команде в период строительства кампуса — это тоже обнародовано. — Виктория устало выдохнула. — В общем, грязи много, Дженсен. Очень много. Одна теория невероятнее и отвратительнее другой. Я не знаю как Миша с этого выкрутится, и захочет ли вообще.       Дженсен шокировано смотрел в одну точку. Вряд ли он мог предположить как прошедшая панель может отразиться на будущем Миши, он не понимал тонкостей и нюансов шоу-бизнеса.        — Он теперь не один. Все это не зря. — тихо, но твердо сказал он. Поднялся с постели и вернулся к сумке. Рассеянно заглянул в нее и застегнул молнию. Виктория на том конце тяжело перевела дыхание. — Почему ты против?       — Это не так. Я больше не буду вмешиваться, — она замолчала, словно обдумывая, стоит ли говорить. — Каждая моя попытка помочь сопровождалась трагедией. Эти дурацкие документы на дом… Миша мог сам их забрать, но я все же приехала, мне так хотелось посмотреть на тебя. И в том, что случилось с тем мальчиком есть и моя вина, Дженсен. Я есть в этой цепочке событий. Я теперь просто очень боюсь.       — Я тоже боюсь. — Дженс зажал двумя пальцами переносицу, на мгновение прикрыв глаза. — Ему вчера стало плохо на сцене.       — С ним теперь это случается часто, ты просто не видел всего. Я не могу сказать, что мы к этому привыкли, к такому не привыкнешь, это опасно, но стресс и не вовремя принятые лекарства провоцируют подобные приступы… Он теперь такой, Дженсен.       Дженс тяжело сглотнул вдруг ставшую вязкой слюну и решительно закинул лямку сумки на плечо.       — Пожелай мне удачи, Виктория.       — Береги вас Господь.

***

      Маршрутом перелета, бронированием билетов и вопросом согласования с руководством своего внезапного отпуска занимался по пути в аэропорт. Так же поднял старые связи, чтоб ему организовали каршеринг в Манагуа в три часа ночи — ко времени прибытия его рейса — ждать до утра в столице он был не намерен. А затем колесо жизни закрутилось — перелет в Нью-Йорк и ещё шесть часов выматывающего ожидания до начала регистрации на рейс в Манагуа. Он не мог есть и валился с ног, но даже в мягких, комфортных креслах вип-зала международного аэропорта имени Джона Кеннеди, не мог расслабиться. Напряжение сковывало все тело. Дженсен чувствовал нарастающую тревогу, и не мог ее подавить. Она закручивалась в спираль, холодила руки и сушила горло, а потом забивалась куда-то вглубь мозга, чтобы там ждать своего часа.       Пытался занять голову, погружаясь в работу с документами на прихваченном с собой планшете, но то и дело отвлекался, отворачиваясь к огромным панорамным окнам, выходящим на взлётную полосу, застывал надолго в одной позе с пустым взглядом. Самолёты один за одним взмывали в небо. Большие, красивые, полные спокойного величия. Люди рядом с ними казались такими маленькими и хрупкими. Незначительными, суетливыми. Имеет ли чья-то судьба значение? Вся жизнь — лишь один вдох Вселенной. В масштабах времени — все пыль. Проживет ли он свою жизнь счастливым или несчастным — так ли уж это важно, если через один вдох его уже не будет? В непостижимой бесконечной Вселенной Дженсен чувствовал себя крошечной, ничтожной частицей, которая кружила по чужой орбите, отчаянно желая преодолеть гравитационное притяжение, чтоб слиться воедино. Но он не в силах сойти с орбиты — ни отдалиться, ни приблизиться. И замереть тоже не может. Единственный путь освободиться — перестать быть… Дженсен не знал, чем станет для него Сан-Хуан-дель-Сур.       А где-то глубоко, придавленный тяжёлыми мыслями, искрился яркими брызгами восторг, ласково гладил сердце. Подгонял нетерпением, когда Дженс шел по трапу на посадку. Противоречивые чувства выматывали, и стоило ему коснуться затылком подголовника кресла в салоне авиалайнера, он моментально отключился.       Ему снился Миша. Дженсен не сразу понял что спит — он продолжал сидеть в своем кресле… но рядом сидел Коллинз. Тот смотрел на него пристально, без тени улыбки. Где-то на дне глаз плескалась плохо скрытая жажда, вперемешку с тоской — чертовски гремучая смесь, которая выворачивала все его существо наизнанку. Привычно заныло сердце.       Долго на него смотреть опасно — теряешь голову. Миша головокружительно красив, им хотелось любоваться. Он из тех мужчин, которым возраст прибавлял магнетизма. Как выдержанное вино — с каждым годом все изысканнее. Им хотелось дышать — не урывками, а полной грудью. Дженсен растворялся в его глазах, улавливал полутона волнующих эмоций, которые сейчас читались на его лице. Долгий взгляд разгонял кровь, дышать становилось тяжелей. Низ живота начал привычно наливаться томительным волнением. Близость делала его больным.       — Я сплю.       Миша улыбнулся уголком губ и осторожно тронул его ладонь. Прикосновение обожгло колючими импульсами, как микро-разряды тока — и остро, и сладко, и хочется ещё. Дженсен перевел взгляд на их руки и осторожно переплел пальцы. Сжал, шумно выпуская воздух сквозь приоткрытые губы. Его мягко ударило в грудь восхитительное ощущение наполненности. Тело запело, задрожало. Близко! Он так тревожно близко! Дурманит. Бьёт в голову. Ведёт. Мишина ладонь теплая и немного шершавая. Сон был слишком реалистичным, словно и не сон вовсе.       — Это видение, да?       Миша склонил голову к плечу. За иллюминатором сияла миллиардами звёзд ночь, но Мишины глаза сияли ярче. От его взгляда захватывало дух. Ещё немного, и у Дженсена остановится сердце.       — Пожалуйста, не потеряй меня в следующей жизни, — тембр Миши обволакивал, и, пребывая в персональном чувственном трансе, Дженсен не сразу уловил смысл его слов.       — В какой ещё следующей жизни?! — он нахмурился и моментально напрягся, сильнее стискивая чужие пальцы, словно опасаясь, что Миша сейчас растает.       — Которая у нас обязательно будет. Она всегда случается. — Миша говорил вкрадчиво, это должно было успокаивать, но Дженсен деревенел. Тело стремительно немело, руки-ноги ватные, глаза безумные. Пульс разгонялся до критической отметки. Он не понимал, решительно не понимал! — Очередной виток, Дженсен. Их было больше сотни. Я помню каждый. Ты тоже помнил их. Раньше.       — Что это нахрен значит? — собственный голос царапал горло.       — Ты знаешь. Вспомни, Дженсен!       — Что я должен вспомнить? — Мишины слова беспокоили, что-то зудело на подкорке, назойливо шкреблось, просилось наружу, но всякий раз ускользало, когда уже казалось, что Дженсен поймал мысль за хвост.       — Какими мы были. Мир станет другим, мы станем другими. Но ты и я — мы повторимся, Дженсен. Мы всегда повторяемся. Вспомни!        — О чём ты говоришь?! Мы есть здесь и сейчас! Почему это звучит как… — спазм сдавил горло — горький, колючий, душащий, словно вся гортань онемела. Дженсен зажал ладонью рот, не в силах озвучить мысль, словно она тут же станет реальной. Во все глаза смотрел на мираж перед собой. Напуганный, сбитый с толку. Чувствовал, что всем его существом завладевает страх, он застилает глаза и закладывает уши, отсекая всё внешнее, даже Мишу. В голове настойчиво звучит: «В следующей жизни… В следующей жизни…», бесконечно повторяясь. Сознание цепляется за эту фразу, которая не несёт ничего хорошего, пытается ее отпустить, но не выходит.       Дженс зажмурился и замотал головой, безуспешно стараясь стряхнуть наваждение, а затем заметался по креслу, щипая себя за лицо, за руки, завертелся вокруг, шаря отчаянным взглядом по лицам пассажиров, занятых своими делами. Привстал и перегнулся через свое кресло, заглядывая в соседний ряд и дёргая за плечо пожилую женщину.       — Вы его видите?! — кричал ей в лицо, указывая на Коллинза, и не получал никакого отклика. Перегнулся через Мишу и принялся тормошить сидящего от него по правую руку молодого азиата.       — Вы его видите?       На него никто не обращал внимание, словно и не слышал вовсе.       — Дженсен, — укоризна в голосе. Миша положил ладонь на его дрожащие пальцы. И Дженсен рухнул на свое кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Дышал тяжело и шумно, сердце билось в панике, как чумное.       — Это сон. Сон. Он ничего не значит, — шептал, словно уговаривая себя. — Я просто сплю. Просто кошмар.       — Дженсен, — окликнул настойчиво. Дженс повернул к нему голову и приоткрыл воспаленные, наполненные отчаянием глаза. Миша смотрел с тоской и долбанной нежностью. Он так не смотрел на него уже гребаную кучу времени. Это убивало.       — Зачем ты пришел? — прохрипел сипло. — Миша, я так устал бояться. Почему этот сон выглядит как прощание?       — Я больше не увижу тебя прежнего. Я прощаюсь с тобой, чтоб вновь тебя найти, ещё не знакомого, — он говорил почти шепотом, с горячим чувством и придыханием, глядя в глаза, а затем на губы. — Познать заново. За одну жизнь — дважды. Не надо бояться, Дженсен. Почувствуй меня, — Миша осторожно взял его за руку, поднёс к своей груди, и, раскрыв его ладонь, прижал её всей поверхностью к сердцу. Накрыл сверху своей рукой. Соприкосновение опалило жидким огнем, который заструился по венам, охватывая все тело. — Давай же, закрой глаза. Вспомни…       Глубоко судорожно вздохнув, Дженсен подчинился, и в то же мгновение его словно мягко толкнули в грудь, выбрасывая в какую-то иную реальность. Перед глазами калейдоскопом закружили образы прошлого, сменяя друг друга с сумасшедшей скоростью. Прошлого, которого он не помнил прежде. Сотни прожитых жизней, в каждой из которых они — бесконечная константа. В разных обличьях — мужчины, женщины — у души нет пола. В постоянном стремлении быть вместе, в неиссякаемой потребности друг в друге. Счастливые, несчастные, теряющие друг друга и возрождающиеся вновь, чтоб заново пройти путь навстречу. С жестокими испытаниями, с роковыми ошибками, спотыкаясь и падая, они каждый раз поднимались с колен, потому что нельзя иначе, потому что всё тогда теряет смысл, потому что иначе Вселенная гаснет, становится тусклой. Их нельзя изменить, они такими созданы, они обречены любить. Это глубина, которой ни с кем никогда не достичь больше.       Опыт прожитых жизней отпечатывается в памяти, обрушивается потоком сокрушительных знаний о природе их связи и становится дурно от её масштаба… Ему даже странно, как он этого не помнил прежде. У Миши разные имена, он говорит на разных языках, живёт в разных эпохах… всё меняется, неизменны только чувства. Дженсен любит его любого — грешника или праведника, милосердного или жестокого. Безоговорочно. Безусловно. Он пойдет за ним даже в Ад, если он позовёт. А он зовёт, чувства дарят не только радость, они окрашены в разные тона, и даже в черный. Они всегда находят друг друга, в самых разных уголках мира, даже если их разделяют океаны. Они — магниты, которые будут тянуться навстречу, даже неосознанно. Душу сжимало в тиски, в сладкий плен, от осознания принадлежности ЕМУ и одновременно от опьянения абсолютной властью над его душой. Каждый из них принадлежит другому, не себе. Они не одиноки и никогда не будут. Они всегда вместе, в паре. По отдельности не существуют — гибнут, один за другим уходят из жизни, если теряют связь. Чтоб родиться заново и начать новый отсчёт. В Лос-Анджелесе была поставлена точка и Дженсен должен был погибнуть на той дороге, там должно было всё закончиться. Он интуитивно понимал это и раньше, а сейчас осознал — почему. И тем ценнее был шанс, который им дали в этой жизни снова. Если они его упустят — их просто не станет. До следующего рождения. Им повезло, несказанно повезло — таких пар единицы.       Это не проклятие.       Это Дар.       Толчок в спину и Дженсена качнуло в кресле, рывком выбрасывая из видения. Мгновение он не мог понять где находится, секунда на осознание и холодный пот прошибает его с головы до ног. Сердце оглушительно грохочет в ушах… Это невероятно. Это тяжело принять, практически невозможно поверить, это нельзя никак рационально объяснить, но это реальность, которая существует независимо от того, способен он постичь ее или нет.       На некоторое время Дженс застыл в ступоре, с широко распахнутыми глазами, отрешенным немигающим взглядом, наедине со своими дикими мыслями, а затем резко обернулся в сторону места, где сидел в видении Коллинз. Но в соседнем кресле — женщина, испуганно вздрогнувшая от внезапного порывистого движения своего соседа и инстинктивно отпрянувшая назад. Она потом всё оставшееся время полета будет искоса поглядывать на него с настороженностью и опаской, словно на буйного пациента психушки.       Дженсен откинулся в своем кресле и закрыл глаза. Дышал тяжело и судорожно. Память плыла. Словно вода на время отступила, оголив берег — истину, но скоро придёт волна, и снова скроет всё собой. Он боялся забыть то, что видел, как это часто бывает после пробуждения — сон блекнет, стирается из памяти, ускользает, оставляя через время лишь призрачный след, либо вовсе не оставляя ничего. Но если сон проговорить вслух в мельчайших деталях, которые пока помнишь, или перенести на бумагу, словно наложить на него кальку и создать отпечаток, то калька сохранится в сознании даже после того, как сон неизбежно растворится.       Дженсен порывисто извлёк айпад, вновь заставив испуганно отшатнуться свою соседку, и всё оставшееся время полёта писал — каждую деталь, каждую мелочь, которую прожил в этом поразительном видении. Он не хотел забыть, он хотел сохранить память о прожитых жизнях, о совершенных ошибках, чтоб не повторять их снова. Он хотел помнить Мишу всяким, каким он был, каждое его воплощение. Тот был соткан из сотни лиц, но воспринимался как одно целое — своё, родное, от чего бросает в трепет.       — Невероятно. Это невероятно, — бесконечно шептал, пока пальцы порхали по экрану. На него нисходит спокойствие — он принимает неизбежность чувств, необратимость. Нельзя разлюбить, перегореть. От них самих мало что зависит, они не выбирают, да и не нужен им этот выбор. От Судьбы не спрячешься, всё так, как должно быть, сейчас он делает всё правильно. И если где-то собьется с пути — Судьба поправит. Она на их стороне, хоть часто она жестока и нетерпима, и разозлившись, могла «поправить» выстрелом в голову. Она — словно Создатель, а может так и есть, она пробует и перебирает варианты, она хочет сделать как лучше, она стремится к совершенству, она искренне болеет за них, как за своих любимых детей, потому и наказывает по всей строгости.       Что было бы с Мишей, если б она не остыла в последний миг, дёрнув Дженса за плечо на автостраде? Жутко было об этом думать. Это для него самого смерть стала бы избавлением, а для Миши — дичайшим кошмаром, суровым, тяжелейшим наказанием. Коллинз бы не вынес, он бы сошел с ума, медленно гас, пока не потух окончательно, либо сам совершил бы последний шаг, более ничем в этом мире не удерживаемый. Было адски больно такое осознавать, потому что это — не предположение, а память о прошлом, когда-то свершившимся.

***

      В Манагуа лил дождь. Небольшая морось сменилась неистовым ливнем, стоило только Дженсену выехать на трассу, соединяющую столицу и Сан-Хуан-дель-Сур. Словно небеса разверзлись, обрушив на землю тонны воды. Радуясь, что авиалайнер успел совершить посадку до метеорологического минимума, Дженс крепко ругался и бил по рулю от бессилья — видимость на дороге была минимальная, дворники не справлялись, а освещение трассы закончилось ещё до выезда из Манагуа. Но он гнал по скользкой пустой дороге на запредельной скорости, зная наверняка — с ним ничего не случится, даже если он будет лететь по встречной.       Вдали, за горизонтом, сверкали молнии, расчерчивая ночное небо яркими вспышками. На миг освещённое, оно напоминало океан с бурным волнением — завораживающе красиво. Мощные раскаты грома отдавались где-то под ребрами сладкими вибрациями. Вспомнилась первая встреча с Мишей в Сан-Хуан-дель-Сур, тогда тоже шел дождь и Дженсен тоже был за рулём. Параллели с прошлым дышали ностальгией и тихой грустью, сжимали сердце щемящей болью. Но теперь всё изменилось, он сам изменился. Теперь они точно знают, чего хотят, и готовы отдать всё ради этого. Теперь нет никаких сомнений — ни в себе, ни друг в друге.       На часах три ночи, но усталости нет. Волнение, предвкушение наполняют адреналином, разносят его с кровью по венам и от нетерпения зудит все тело. В ушах — гул, в сердце — сладкая дрожь, которая усиливается с каждой намотанной на колеса милей. Это ощущение — давно потерянное, почти забытое, то, чего он больше не рассчитывал никогда испытать. В груди тяжело ворочается нечто, расшатывает старые оковы, по которым паутиной бегут трещины; ширится, заполняя цветом выжженную одиночеством черноту; возрождается из осевшего пепла, сплетаясь в сияющий бутон из золотых нитей, который растёт, множа всё новые узлы-узоры, и, наконец, распускается прекрасным цветком. Его лепестки осторожно касаются сердца, ласкают.       Ощущения настолько ошеломляют, что Дженсену приходится съехать на обочину и остановиться, чтоб переждать волну, потому что перед глазами — туман, руки дрожат. Он не видит ничего вокруг, проживая этот момент только чувствами, когда каждый нерв оголен и натянут, сладко вибрирует даже от дыхания. Дженс закрывает глаза, но и под закрытыми веками он ловит золотые сполохи. Прислушивается к себе и замирает, наслаждаясь своим учащенным сердцебиением, осторожно касается пальцами груди, задевая тонкие, как паутинка, струны, и из горла непроизвольно вырывается стон изумления.       Все его существо охватывает трепет, он понимает что это, и хочется кричать в голос от восторга. И Дженс не сдерживает себя, кричит что есть силы в замкнутом пространстве салона автомобиля, комкая футболку на груди в ладони, пока не хрипнет, пока горло не начинает нещадно драть. Его бьёт в судороге, струны множатся, натягиваются, начинают звучать. Дыхание сорвано, а ресницы слипаются от слёз — это невозможно держать в себе. Расстояние перестает существовать, пространство схлопывается, ощущение, что Миша рядом, в дюймах. Каждая клеточка тела жаждет прикосновения, оно необходимо как воздух, которым он дышит, и которого становится катастрофически мало. Дженсен фантомно чувствует тяжесть его тела, он слышит его дыхание у шеи, оно обжигает кожу, хватает руками воздух и снова кричит, на этот раз от разочарования и досады — это лишь волнующая иллюзия.       Педаль в пол и внедорожник с заносом срывается с места, под ливень стеной, в нулевую видимость. Невозможно ждать, Дженса трясет от нетерпения, от предчувствия близости, сладкого единения, в горле стоит ком, который не получается сглотнуть, только вытолкать стонами. Он опасно дрифтует на крутых поворотах, практически не снижая скорости, и автомобиль критически кренит, поднимая фонтаны брызг по обе стороны от кузова, но Дженсен ловко и сосредоточенно выравнивает его всякий раз. Он не видит ничего вокруг, только — цель, которую необходимо достичь во что бы то ни стало. Ладонь правой руки поселяется на груди, и он ведёт машину одной левой. Сжимает не своё сердце — Мишино, оно отчаянно бьётся в его ладони, и это ощущается так правильно, на своем месте, что его ведет и практически выключает. Хочется погрузиться в себя, смежив веки, и прочувствовать Мишу душой, ни на что не отвлекаясь. Это пограничные эмоции, с которыми тяжело совладать, но он упрямо вглядывается в ночную дорогу, потому что знает — не смотря на поздний (или ранний?) час, Миша не спит, он ждёт его.       Сан-Хуан-дель-Сур встречает его яркими огнями — здесь кипит жизнь даже ночью. Дождь немного утих, и Дженсен знает, что к утру небо полностью очистится и будет светить солнце. Все это так знакомо — затяжной сезон дождей с резкой переменой погоды; напитанный свежестью терпкий запах листвы и цветущих глициний; глухой, мерный шум капель по крыше… Хочется закрыть глаза и очутиться посреди утопающих в зелени, умытых недавним ливнем узких улочек, вдыхать и впитывать в себя их магию. Дженсен знает этот городок наизусть, каждую извилистую дорогу, каждый поворот, его душа принадлежит этому месту, хоть он и не был здесь с тех самых пор — с той ночи, когда всё закончилось, и боялся даже думать о том, чтобы сюда вернуться… но теперь он здесь, и в груди начинает нестерпимо давить, флешбеки обрушиваются сплошным неудержимым потоком, уводят его в мир прошлого. Перед глазами гаснет реальность и на какое-то бесконечное мгновение Дженсен теряет зрение. Он снова вынужден остановиться — бьёт по тормозам прямо посреди трассы, включает аварийку, а затем, когда очертания мира понемногу возвращаются, съезжает с дороги и паркуется в небольшом кармане. Он глушит мотор, чтобы лучше слышать ласкающую слух барабанную дробь дождя. Складывает руки на руль и на какое-то время падает на ладони лбом. Закрывает глаза и прислушивается к себе. Его дыхание выравнивается с трудом — чем ближе цель, тем тяжелей справляться с эмоциями, они как инстинкты — непреодолимы. Словно прорвана плотина и Дженс осознает бессмысленность борьбы с ее мощью — всё-равно будет так, как решила стихия. Ему же только предстоит научиться жить с этим, ведь теперь он знает — это навсегда.       С этой точки ему виден весь город, вся сияющая дрожащими огнями бухта — как на ладони. Дженсен приоткрывает окно, не обращая внимания на капли косого дождя, мгновенно пропитывающие ворот футболки и жалящие укусами кожу. Вдыхает полной грудью, запах озона и мокрой тропической зелени забивает рецепторы, оглушает узнаванием. Это неосознанные ассоциации, связанные с самыми сильными эмоциями и потрясениями: да, здесь разрушилась его жизнь, но в то же время самые счастливые моменты своей жизни он прожил тоже здесь. Ему бы ехать, но у него кружится голова, от переизбытка чувств — запахов, звуков. Внутри тянет, влечет, струны резонируют с ударами сердца: не его — Мишиного. Дженс уже в зоне его гравитационного влияния — манит непреодолимо, это так сладко — принадлежать, так волнительно проживать эмоции, которые больше не рассчитывал никогда испытать. Руки дрожат, но он упрямо заводит автомобиль и выруливает на трассу.       На территорию отеля Pelican Eyes Дженсен въехал, когда небо уже едва-едва окрасилось в унылый серый на горизонте: словно к бархатному, иссиня-черному плеснули белой краски и небрежно размазали. Заспанный охранник открыл ворота и сообщил на ресепшн о заезде гостя. Подгоняемый нетерпением, Дженс торопливо преодолел последние ярды до боли знакомых парковых аллей отельного комплекса и остановился на парковке возле главного корпуса. Тут все дышало ностальгией и куда ни глянь — накрывало дежавю. Было и волнительно, и страшно — он слышал заливистый смех Джареда, воркующую речь Осрика, мягкий тембр Энди. Это место существовало вне времени, Дженсен словно вернулся на несколько лет назад, в тот самый день, когда впервые увидел здесь Мишу. Только чувство в груди другое — более мощное, зрелое, осознанное, пережившее страшную трагедию, и из хрупкого и сомневающегося превратившееся в источник внутренней силы.       Парковка была непривычно пуста — ещё не сезон и отель вряд ли забит под завязку. Дженс вышел из машины и замер, не обращая внимания на дождь, не ощущая как капли запутываются в ресницах, стекают дорожками по скулам, целуют шею. Он стоял, как вкопанный, не в силах пошевелиться, не зная куда ему идти. Дженсен так спешил сюда, а сейчас застыл в растерянности. Коснулся груди — струны чувственно дрожали, окутывали его мягкими волнами, но что-то было не так. Ощущение близости не усиливалось, словно Миша был далеко… Не здесь. Он ощущался очень остро, но Дженс всё-равно до него не дотягивался, пытался ухватиться, но тот ускользал.       Сбитый с толку, он вошёл в холл и будто споткнулся, замер возле колонн, не в силах отвести взгляд от пустого лобби, погруженного в мягкий полумрак. Дженсен словно видел одновременно два времени — тогда и сейчас. Он закрывал глаза и снова проживал тот момент, видел затылок Миши и моментально напрягшиеся плечи, шею, на которой натянулись жилы — сейчас Коллинз обернётся и их взгляды встретятся. Внутри обмирает, словно в момент свободного падения. В груди тянет, словно кто-то отчаянно щиплет струны. С волос к кончику носа соскальзывает дождевая капля, щекочет, выдергивает его из иллюзии.       За стойкой ресепшн его встретила с приветливой улыбкой девушка — новое лицо, он не видел её здесь раньше. Совершенно не было сил на обмен любезностями и терпеливые объяснения, а администратор вполне ожидаемо напряглась, стоило ему уточнить в каком номере поселился Миша Коллинз. Дженс слегка поморщился — задача усложнялась.       — Я сожалею, мы не раскрываем информацию о наших гостях, — спина девушки неестественно выпрямилась, а улыбка из приветливой стала натянутой.       Это, конечно, хорошо, что отель уважает частную жизнь гостей и не разглашает никакие данные. Мишина популярность в обычной жизни ему очень мешала, и конфиденциальность была на руку. Но сейчас нервная система Дженса была близка к истощению и он не в состоянии был по достоинству оценить заботу персонала о госте. Ему бы сейчас кого-нибудь, кто работал здесь несколько лет назад, и кто помнил его и Мишу вместе.       — Он меня ждёт. Мое имя Дженсен Эклз.       Администратор с недоверием глянула на него и перевела взгляд на экран монитора. Её пальчики быстро забегали по клавиатуре.       — Я сожалею, никаких распоряжений мистер Коллинз не оставлял.       Миша, блять! Дженсен раздражённо выдохнул и посмотрел на часы. Пять утра. Его выжали досуха последние несколько дней, и пусть он держался сейчас исключительно на эндорфинах, к девушке за стойкой это не имело никакого отношения, и меньше всего хотелось быть тактичным. Наверное вся гамма эмоций отразилась у него на лице, потому что администратор торопливо, словно извиняясь, проговорила:       — Если мистер Коллинз вас ожидает, вы можете связаться с ним напрямую. Мы в такое время, к сожалению, не можем беспокоить гостей.       — К сожалению, я не могу с ним связаться напрямую, — в тон ей отпарировал уставший от непродуктивного диалога Дженс. Чем дальше, тем яснее он понимал, что Миши вообще нет на территории отеля. Был бы он здесь — Дженс бы тут не стоял, его б уже снесло непреодолимой силой сближающихся магнитов.       — Возможно вы желаете заселиться? — с надеждой спросила девушка, явно не понимая как выйти из ситуации. Дженсен поднял на неё пустые глаза.       — Желаю, но вы мне не говорите номер виллы.       — Вы собираетесь поселиться в одной вилле? Но там одна кровать.       — Вас действительно интересует, как мы будем делить одну постель? — раздражённо вздёрнул бровь.       Девушка вспыхнула и опустила глаза, а Дженса кольнуло угрызение совести: молодая совсем, старается хорошо выполнять свою работу, и делает всё правильно. Зря он так. На него навалилась бесконечная усталость, он провел рукой по лицу, затем шлёпнул свой паспорт на стойку регистрации.       — Заселяйте меня уже куда-нибудь.       На голоса вышла женщина и Дженсен облегчённо выдохнул — он помнил её, она работала здесь в момент развития его бурного романа с Коллинзом. Секунда замешательства и лицо женщины просветлело:       — Дженсен! Как мы рады вас видеть! Сначала Миша, потом вы! — с мелодичным акцентом воскликнула она и взмахом руки отпустила растерянную девушку. Но выслушав мужчину, озадаченно сообщила: — Только Миша не ночевал в отеле, он вечером взял машину и уехал. Ещё не возвращался, — она выглянула за плечо Дженса, словно проверяя, стоит ли на парковке автомобиль.       Получив подтверждение своим ощущениям, Дженсена разобрало нетерпение. Он здесь стоит, теряет время, а должен уже прыгнуть в машину и нестись, куда ведёт сердце. Он не знал куда ехать, но был уверен, что выберет правильный путь.       — Миша не говорил ничего о том, что кто-то может приехать, — между делом заметила женщина, и доверительно добавила: — Он вообще был удивительно немногословен, и… раздавлен.       Но тем не менее ключ от виллы администратор ему дала. Глянув на номер на брелоке, Дженсен тяжело сглотнул — Миша заселился в ту же виллу, которую они с ним делили 5 лет назад. Он замер в нерешительности под моросящим дождем у дверей машины, задумчиво рассматривая брелок. Не было необходимости идти в номер, но, поколебавшись, он сжал ключ в ладони, и сбежал вниз, по подсвеченным тусклыми фонарями ступенькам в сторону виллы.       Толкнул дверь. Глубокий вдох и задержка дыхания, как перед полным погружением. Внутри было темно, лишь приглушённый свет от уличных фонарей лился через большие арочные окна. Дженсен тяжело выдохнул и прислонился затылком к стене у входа. Наощупь дотянулся до выключателя, щёлкнул клавишу. Здесь было всё, как тогда, будто и не было этих лет, будто он вышел на минуту. Закусил губы, и лишь ощутив привкус крови во рту, понял, как напряжён. Нерешительно сделал шаг.       Пахло Мишей. Тем самым его парфюмом, задвинутым в самый угол туалетного столика. Пульс мгновенно разогнался, Дженсен задышал чаще, хватая воздух. Голову повело. Какой же он слабый перед всем, что касается Коллинза. Тот безапелляционно заставлял сердце стучать в его, сука, ритме и сбиваться дыхание.       В ушах нарастал звон. С каждым новым шагом вглубь номера реальность шла рябью. Тут каждая деталь вступала в резонанс с его телом, и Дженс непроизвольно дрожал. Это — слишком. Слишком волнующе, слишком остро, слишком горячо, слишком нереально. Всё, связанное с Мишей — слишком. Движения становились плавными, тягучими, кожа пылала. Хотелось трогать себя — скулы, шею, ключицы, вести пальцем по губам. Здесь очень просто закрыть глаза и представить, что прикосновения принадлежат не ему. Это место действовало на него странно, он словно погружался в транс, чувствовал присутствие Миши, хотя его здесь не было. Его разрывало от противоречий — обследовать номер, надышаться его атмосферой, пропитанной волнующими до мурашек воспоминаниями и немедленно уйти прочь, прыгнуть в автомобиль, чтоб найти, наконец, того, к кому он стремится.       Мишин айфон лежал экраном вниз на барной стойке, Дженс повертел его в руках, убедившись, что тот выключен. Рядом — две бутылки вина Kaiken Mai, одна из которых почти пустая, и на четверть наполненный бокал поблизости. Дженсен взял его в ладонь, поднес к лицу и глубоко вдохнул. Закрыл глаза, знакомый вкус лег на язык. Дождь. Вино. Миша. Флешбеки долбилась в подкорку, а в сердце долбилась любовь.       Он оглядывался вокруг и не верил, что находится здесь. Это место было слишком значимым, больше, чем он мог предположить. Здесь разбилась прошлая жизнь. И здесь начнется новая. Глянул наверх, на изогнутую лестницу в спальню, но запретил себе подниматься. Не сейчас. Пусть следующий раз, когда он там окажется, наполнится новыми тягучими воспоминаниями.       Везде были следы Мишиного присутствия — турка в раковине, небольшая дорожная сумка, оставленная на полу возле дивана, распахнутая, словно из нее что-то брали; небрежно брошенная на спинку дивана одежда — футболка и джинсы, в которых Миша был позавчера на конвенции. Дженсен сгреб их в охапку и поднёс к лицу, вдыхая, касаясь губами и кончиком языка. Прошибло с головы до ног. Это был не просто запах знакомого парфюма, это был запах его тела — чуть мускусный, горьковатый запах пота, смешанный с ароматом влажного кедра и долбанная убойная доза феромонов, которые действовали на него как наркотик и афродизиак одновременно. Так можно было и забыться — потеряться в ощущениях и выпасть из времени. На него всё, связанное с Мишей, действовало странно. И хочется думать, что он особенный, и все эти флюиды исключительно для него, но обманываться не стоит — он видел как действует на фанатов появление Коллинза и порой он себя чувствовал просто чуть более везучим в этом безумном фан-клубе.       Дженсен ещё раз окинул внимательным взглядом номер — никакого намека на то, куда Миша мог уехать. На всю ночь. В дождь. Оставаться здесь не было смысла, Миша его ждёт, просто не здесь. Его тянуло и влекло, он был уверен, что, сев за руль, выберет правильную дорогу, надо просто довериться.       Серпантин вился между поросших зеленью гор и крутых обрывов, уходящих в кипучий океан. Дженсен зависал на захватывающих дух пейзажах, подсвеченных серым рассветом, отвлекаясь от дороги. Это был тот самый океан, из его снов. Это было то самое тяжёлое свинцовое небо, только гроза уже настигла, отгремела, выплакала свои стылые слезы.       С каждой оставленной за спиной милей всё отчётливей чувствовал биение его сердца — в висках, в кончиках пальцев, в груди. Сердца, которое нетерпеливо, которое требовательно и эгоистично в своей любви, которое болит и ноет, пропускает удары, которое ждёт его, обмирая от волнения. Казалось, всё пространство салона вибрировало с ним в такт. Каждая Мишина эмоция раскрывалась, как на ладони. В салоне тепло, но Дженс дрожал, словно от озноба и не мог с собой справиться. А перед глазами — золотые сполохи, бегут вдаль, как лесные огоньки, указывая путь.       Трасса была пуста, серпантин закручивался, огибая поросшие зеленью бухты. Дорога — как зеркало, в свете фар отражала на мокром асфальте грозовое небо. Вправо вильнул узкий грунтовый съезд, и Дженсен ударил по тормозам, понимая — это его поворот. Последние ярды до побережья продирался сквозь густые заросли тропических растений, обступивших тесную одноколейную дорогу, царапая бока внедорожника, ныряя в лужи и поднимая из-под колес фонтаны грязи. Шел след в след — на размытом грунте четко читалась ещё одна свежая колея от протектора автомобиля.       Зелёная зона внезапно сменилась пологим плато, заканчивающимся крутым обрывом, у ног которого расстилался океан — бушующий, свирепый, с огромными пенными гребнями. Струны натянулись и задрожали, создавая высокочастотный и пронзительный звук, переходящий в визг — на краю плато стоял внедорожник. Ещё не подъехав, Дженсен уже знал, что он пуст — Миша внизу, на берегу. Пульс гремел в висках, сердце качало кровь рывками, сбиваясь с четкого ритма, то начиная частить, то и вовсе останавливаясь. Перед глазами — золотистые мушки, которые не смаргивались. Он сейчас увидит его, и это будет совсем по-другому, не так, как раньше. У каждой нервной клетки — истерика. Его колотит так, что, заглушив автомобиль, он не может вытащить ключ, и в итоге оставляет его в замке зажигания. Успокоиться и продышаться не получается — это больше не прекратится, нет смысла ждать, напрасно пытаясь взять себя в руки — только терять время.       Дженс спрыгнул на мокрую траву и вдохнул полной грудью, на мгновение прикрывая глаза — лёгкие наполнил запах соленого бриза, смешанный с терпкой горечью влажной листвы. Родной, особенный запах, который поднимает с глубин подсознания ассоциации. Дженсен застыл, проживая их.       Дождь не заканчивался. Его капли танцевали в воздухе, лениво касаясь его кожи и волос, рисовали на его одежде необычные узоры. Дрожа в ознобе от напряжения, Дженсен сделал шаг к обрыву и остановился на его краю. Взгляду открылся бескрайний океан с извилистой линией прибоя. Вдали гремела гроза, где-то на горизонте шел сильный ливень и из-за дождевой завесы невозможно было понять, где заканчивается океан и начинается небо. Дженсен знал это место, он видел его много раз в своих снах: и эти неспокойные пенные гребни, и небо — мрачное, но в то же время, такое прекрасное.       Внизу, вдали, почти на кромке прибоя, устремив взгляд вдаль, застыла в неподвижности одинокая фигура. Дженсен судорожно выдохнул и закусил губы, сердце сжалось, а затем сорвалось вскачь, как ненормальное — хоть бы не отрубиться. Все по-другому — ощущения, эмоции; открывались всё новые грани, которые, казалось бы, познал уже все. Он чувствует Мишу очень остро, и знает, что тот ощущает его так же. Давай же, любимый!       Миша обернулся и поднял голову, устремив взор прямо на него. И Дженсена шатнуло, словно от удара кулаком в грудь. Больше никаких звуков, словно накрыло куполом, отрезая всё внешнее, словно весь мир поставили на паузу — ни шума дождя, ни рокота океана, абсолютная тишина.       Моросящий дождь укрывал Коллинза своими множественными тонкими нитями, напитывая одежду, волосы. Сколько он так стоял? Под холодным дождем. В промокшей насквозь футболке. Всю ночь?       — Простудишься ведь, — шепчет Дженс едва слышно.       «Согрей меня, я так замерз», — слышится в ответ.       Где-то вдалеке, словно приглушённый толщей воды, слышен стук сердца. Он двоится: два ритма в одном, иногда они резонируют друг с другом, но всё чаще один из них выбивается вперёд, частит, сбиваясь, а затем делает длинные паузы. Пытается подстроиться под второй — сильный, взволнованный, который уверенно ведёт, но его лихорадит, он не может совладать с собой.       От волнения темнеет в глазах. Хороводом кружат перед глазами моменты прошлого: Нью Йорк — первый взгляд, Рим — первый поцелуй, тягучий и сладкий Сан-Хуан-дель-Сур, наполненный мириадами упоительных моментов: поцелуи под дождем на террасе отеля, первая поездка на строительную площадку, первая близость, а затем шквал чувств, лавина, перед которой они были бессильны, стихия, которую не смогли укротить. Энди. Боль. Боль. Боль. Отчаяние. Тоска. Смирение. И новый шанс, который нельзя упустить.       Вся жизнь пролетела перед глазами в секунду, и Дженсен срывается с места, сбегает со склона по узенькой крутой тропинке, скользкой, размытой дождем. Подошвы его кроссовок едут по грязи, он едва удерживает равновесие, но не смотрит под ноги, просто не может отвести взгляд от фигуры вдали, которая синхронно устремилась ему навстречу.       Капли колючего дождя хлестали по лицу, обжигали холодом, жалили укусами горячие губы. Дженс дышал через приоткрытый рот, и ему казалось, что все тело горит — внутри пожар. Воздух искрит и потрескивает, падающие на голую кожу капли шипят. От контраста ледяного дождя на раскаленной коже ведёт, словно сама природа говорит: «Остынь, ты сгоришь!». А он не может остановиться, это невозможно, нельзя развернуться или посмотреть в сторону, не принадлежишь себе. Просто тянет непреодолимо.       Он спешит, но ноги вязнут в песке, вынуждая замедлить шаг. В обуви хлюпает вода — океан облизывает его ноги, но Дженс не ощущает дискомфорта, не ощущает ни дождя, ни ветра — всё внешнее выключено. Расстояние неумолимо сокращается, пока между ним и Мишей не остаётся пара футов. Он не может сделать последний рывок, оба замирают на расстоянии шага друг от друга. Глаза в глаза — как выстрел в сердце. От взгляда Миши коротит, в его глазах отчаяние и мольба, голод и жажда, и такое кипучее неуправляемое чувство, что Дженсен еле сдерживается, чтобы не закричать от восторга. Видеть это в его глазах — словно сон, мечта, которая казалась недостижимой. Грудь распирает от чувств, которые не умещаются, которые хочется вытолкать со стонами, с хрипами.       С волос Миши капала вода, капли запутывались в ресницах, склеивая их длинными стрелками, скатывались по скулам к уголкам губ. Нельзя следить за их движением, нельзя смотреть на губы. Мокрая челка налипла Мише на лоб, ладонь зудела от желания отвести ее назад, но он не смел его коснуться.       Они жадно вглядывались друг в друга, напитываясь. Дженс чувствовал покалывание в пальцах от близости, кожей ощущал жар от Мишиного тела — тот пылал изнутри, грудь ходила ходуном, вздымаясь и опадая. Под мокрой футболкой это выглядело слишком горячо — смотреть опасно. Миша весь был какой-то нереальный, словно сотканный из его фантазий. Роскошный мужчина. Ошеломляюще сексуальный. Внутри восторженно выла стихия: «Мой! Он — мой! Весь — мой!». Ему хотелось вызывать такие же эмоции, и по глазам Миши видел, что это удаётся: Коллинз едва сдерживался, у него было такое же сорванное дыхание, очень шумное, судорожное.       Секунды растягивались в вечность, но тишина не давила, она была наполнена томлением, ожиданием, надеждой и уверенностью, что теперь это — навсегда. Казалось, воздух вокруг них уплотнялся, сбивался в пульсирующий сгусток, в котором угадывалось биение сердца. Того самого одного сердца с двумя ритмами, которые всё чаще попадали в такт друг друга.       — Здравствуй, — голос Дженса был хриплым от волнения, которое он не пытался скрыть — незачем. Всё это — новый отсчёт, перед ними чистый лист, на котором они могут с нуля писать свою историю. — Моё имя Дженсен… Я видел тебя во снах. Я очень долго тебя искал.       Он видел, как кожа Миши мгновенно покрывается мурашками и ощутил как у него самого волоски на теле встают дыбом в ответ. В груди волнительно гудит, волны прокатываются одна за другой, предвосхищая волшебное чувство полета. От них тело слабеет, становится ватным, но это ощущения, которые хочется задержать, не отпускать, проживать их бесконечно, застыть в этом состоянии.       — Здравствуй, — от низкого родного тембра пробирает дрожь, словно электрический ток пустили по венам. — Моё имя Миша. Я видел тебя во снах. Я очень долго тебя ждал.       Впереди лишь шаг, последний рубеж, за которым начнется другая жизнь. Миша поднял руку, раскрывая ладонь всей плоскостью к Дженсу, словно желая коснуться невидимой преграды, что была между ними. Казалось, толкни он пальцами вперёд, и воздух пойдет рябью. И Дженсен отзеркалил жест, один выдох и… пальцы соприкоснулись. Самыми кончиками подушечек…       Это было похоже на фейерверки где-то под ребрами. Сердце вспыхнуло и два ритма слились, зазвучали одним глубоким, сильным… Золотые нити заискрились замысловатыми узорами, оплетая их ладони — волшебство, не иначе, вились по рукам, доходя до плеч, закручивались вихрем вокруг двух тел, соединяя их, позволяя им прорастать друг в друга. Гул в ушах нарастал и Дженсен не в силах был сдержать всхлип — почти рыдание, в котором и восторг и облегчение… Миша делает последний рывок и со стоном притягивает его к себе, крепко обнимая, толкаясь грудью, зарываясь лицом в изгиб шеи. Руки скользят по спине, по промокшей насквозь футболке, ладони вдавливаются в кожу, сжимают с такой силой и отчаянием, что на теле Дженсена непременно останутся следы.       Он чувствовал Мишу всем своим телом, каждой клеточкой, и дурел от близости, не только физической. Он прижимался и ощущал, что растворяется в нем, трансформируется во что-то другое, новое, общее. Это то, что ему нужно. Разве может быть лучше? Дженс не хотел, чтоб становилось лучше, потому что не выдержит сердце.       Связь пела, струны дрожали, рождая музыку. Миша взял в ладони его лицо, поглаживая большими пальцами виски, стирая его слезы. Взгляд метался, изучая, запоминая, напитываясь новыми воспоминаниями.       — Дай посмотреть на тебя. Боже… Это правда ты… Пришёл… Никогда больше. Не отпущу. Умру без тебя, — его голос был чуть громче шёпота, он захлёбывался от эмоций, запутывался в словах. Губы прижимались к коже, покрывая поцелуями глаза, щеки, лоб.       — Я знаю. Я всё знаю, Миша, — Дженсен цеплялся за его руки, за его холодные, замёрзшие пальцы. Ему мало, ему надо больше. Он ловит Мишины губы и тот замирает, словно в испуге, словно не верит, а затем, с царапающим душу стоном, обрушивается лавиной. Целует глубоко, жадно. С таким отчаянным голодом, словно проживает последние мгновения, за которыми больше не будет ничего. Он — везде, он — его мир, его жизнь, его вселенная. По воздуху расходятся вибрации в такт сердца — одного на двоих, капли дождя отскакивают, не долетая тел, повторяя танец сердцебиения. Свечение разгорается, искрит бенгальскими огнями, и пламя охватывает тела, закручиваясь вокруг них спиралью, засасывает в воронку, поглощает, ослепляет, обжигает кожу. Они сами становятся пламенем, светятся изнутри.       Серый рассвет, тяжёлые, низко нависшие свинцовые тучи, кипучий беспощадный океан… и в этой безликой бесцветной реальности — две души, сияющие золотой вязью нитей. Дарящие свет. Раскрашивающие мир яркими красками.       И мир отвечает им взаимностью. Эти часы Я хочу больше времени, И больше тебя, Больше молодости И хороших лет Со здоровыми бёдрами И поцелуями поздними ночами. Я бы хотел вернуться К самому началу, Чтобы я мог заново узнать И заслужить тебя. И в этот раз лучше, В этот раз я буду наслаждаться всем И запомню всё. В этот раз время Замедлит своё течение В нужных моментах И будет пролетать, Когда ты улетаешь. В этот раз я сделаю так, что Теория относительности Эйнштейна Покорится моей воле. В этот раз Эти часы Станут нашими. Misha Collins©

***

      Мужчина был сногсшибательно красив. Чувственная, зрелая красота бросалась в глаза, гипнотизировала. Возраст было сложно определить — он смазывался, и только по каким-то незначительным признакам, будь то проседь в идеально уложенных волосах или лучики морщинок в уголках глаз, можно было понять, что ему глубоко за сорок, а может даже за пятьдесят. Если он сейчас такой, можно только догадываться, каким пленительным он был в молодости и сколько на его счету разбитых сердец. Девушка тоскливо вздохнула и тут же поспешно опустила глаза, отчаянно краснея, стоило объекту ее пристального внимания перехватить взгляд. Было неловко — она разглядывала мужчину украдкой и не рассчитывала оказаться замеченной. На него хотелось смотреть ещё, просто любоваться, но теперь это бы выглядело странно, если она будет снова поймана на горячем.       Кофейня была полупуста. Мужчина скучал, неторопливо потягивая кофе, периодически поглядывая то на часы, то на экран смартфона, лежащего на краю стола. Изредка он лениво водил по экрану пальцем и девушка зависала на движениях его руки, тяжело сглатывая. Кольцо на безымянном пальце с какой-то затейливой вязью указывало на статус. Женат. Конечно, было бы странно, если бы такой мужчина был одиноким.       Рядом с чашкой стоял нетронутый десерт, и девушке было даже немного жаль, что мужчина его не попробовал — ей бы очень хотелось увидеть, как он ест. Дурацкое желание, и какое-то нездоровое, которое заставило ее поморщиться и тряхнуть головой.       Мужчина обернулся на резкое движение и снова глянул на нее. От этого взгляда можно было умереть — и сладко и нереально, что она привлекла внимание такого, как он. Его лицо казалось смутно знакомым, будто когда-то она его уже видела, и это могло быть недалеко от истины — с такой внешностью он мог быть кем угодно, хоть порномоделью, даже в его возрасте. Мужчина приветливо улыбнулся, и ее сердце пропустило удар. Эта улыбка ничего не значит, просто признак дружелюбия, но как легко было обмануться и нафантазировать себе. Девушка поймала себя на мысли, что не отвела взгляд и продолжает глазеть. Боже, снова эта неловкость! Она раздосадованно отвернулась, уткнувшись в свою чашку кофе, но тут же вскинулась, когда тихую уютную атмосферу кофейни разрезал звонкий детский голос:       — Дженсен!       Навстречу мужчине, чуть ли не сбивая стулья, неслась девочка лет десяти — двенадцати. Худенькая, нескладная, как всё подростки, которые начинают резко идти в рост. Широкая футболка болталась на ней, съезжая на одну сторону, высокий хвост, продетый в прорезь кепки с логотипом известной продюсерской компании «Chaos Machine», хлестал по плечам.       Она плюхнулись мужчине на колени и прижалась щекой к груди. Тоненькие ручки обвились вокруг его талии. Лицо мужчины преобразилось настолько, что у девушки перехватило дыхание: у него заискрились глаза, а улыбка заиграла счастьем и безмятежностью.       — Привет, милая! — он нежно обнял девочку и поцеловал в висок.       Дочь? Скорей всего, хоть и не похожа совершенно. Наверное в мать. Девушка осторожно заозиралась, ожидая увидеть поблизости какую-нибудь роковую красотку, с которой пришла девочка, но замерла с открытым ртом, потому что в кофейню зашёл Миша, мать его, Коллинз! Дыхание перехватило, ладони вмиг стали влажными: вот тебе день сюрпризов!       Коллинз засиял изнутри, отыскав взглядом того, кого назвали Дженсеном, а приблизившись, нагнулся и медленно поцеловал мужчину в губы.       Девушку окатило жаром, лицо вспыхнуло, она почувствовала себя глупо и поспешно отвела взгляд, словно стала свидетелем чего-то очень личного, хотя, по сути, ничего такого не случилось. Прежде чем отвернуться, успела заметить такое же кольцо с затейливой вязью на безымянном пальце Миши Коллинза.       Эх, да, женат. Только не на женщине. Тяжело вздохнула — бывает и так.       Мужчина ссадил ребенка с колен на свободный стул и девочка радостно взвизгнула, снова привлекая внимание:       — Ой, это мне? — она накинулась на десерт, яростно орудуя ложкой.       — Кайла, веди себя прилично! — Коллинз расхохотался, занимая место напротив.       — Ну пааап, — с набитым ртом пробубнил ребенок.       Пааап? Девушка снова внимательно посмотрела на семейство, стараясь не быть уж слишком бестактной, но любопытство распирало. Третьего, младшего ребенка Коллинза как-то так и звали… Кайла… Сама бы она вряд ли вспомнила. А мужчина… этот роковой красавчик… недаром его лицо показалось ей знакомым, она действительно видела его раньше.       Она никогда не была поклонницей Коллинза и не следила за его деятельностью, но что-то, связанное с его личной драмой, всплывало в памяти: много лет назад об этом продолжительное время писали — тогда Миша Коллинз развелся с женой, женился на мужчине, оставил актерскую карьеру и ушел в продюссирование. Девушка бросила пристальный взгляд на логотип на бейсболке ребенка. Точно. «Chaos Machine» — это семейная продюсерская компания, основанная Коллинзом и его мужем.       Смотреть на них было приятно, но грустно. Наверное, она завидовала их гармонии и хотела такого же для себя. Они разговаривали тихо, невозможно было разобрать, лишь девочка иногда шумно выражала эмоции, доедая свой десерт. Красивый ребенок, теперь девушка видела, что та очень похожа на Мишу.       Задумавшись, она отстранённо наблюдала, как мужчины потянулись через столик друг к другу и переплели пальцы. Что-то вспыхнуло между их ладонями, возможно солнечный зайчик или блик от зеркала напротив. Она, как завороженная, следила за игрой света, а Дженсен, тем временем, наклонился к Коллинзу и что-то тихо сказал, стрельнув в ее сторону своими невероятными глазами. Боже, как стыдно! И вроде глазеть на известную личность — это нормально, но ей не хотелось выглядеть несдержанной фанаткой, да она, в общем-то, ею и не являлась. Миша обернулся на стуле, и, вопреки всем ожиданиям, тепло улыбнулся ей и помахал рукой. Сердце заколотилось, как ненормальное, но она не отвела взгляд, робко улыбнувшись в ответ. Этот день ей запомнится.       Девушка не отводила взгляд, даже когда они, дождавшись пока ребенок разделается с десертом, весело переговариваясь, поднялись со своих мест и дружно направились к выходу.       Девочка вприпрыжку побежала впереди, выскочила на улицу, нетерпеливо дожидаясь снаружи своих пап. Неугомонная, подумалось с улыбкой. Мужчины, сплетя пальцы, вышли следом.       А затем, глядя в большое панорамное окно, девушка ещё долго провожала их удаляющиеся фигуры наполненным тоской и светлой грустью взглядом.