Проклятые любовью

      Он не мог сформулировать, чего именно ждал, напряжённо глядя через лобовое стекло на внедорожник Миши. Пальцы судорожно сжимали руль, но Дженс даже не потянулся к замку зажигания, чтоб завести автомобиль. Возможно он хотел, чтоб Миша тронулся первым, и он бы поехал за ним следом. Тот уже забрался в автомобиль и захлопнул дверь, но секунды растягивались в минуты, и ничего не происходило. Машина стояла на месте, а сердце колотилось как ненормальное. Он знал, что у Миши колотится так же.       Мокрая одежда неприятно липла к телу, и вернуться в отель — это разумная идея, но почему он стоит, почему не трогается? Чего ждёт Миша? Чего ждёт он сам?       Дождь расчерчивал лобовое стекло сотнями дорожек, и всё, что было за окном, преломлялось в причудливых искажениях пузатых капель. Дженс щелкнул переключатель дворников и их глухой скользящий шум, ворвавшийся в бесконечный хоровод мыслей, заставил дернуться и осознать в каком запредельном напряжении он находится. Каждый нерв натянуто звенел, задеревеневшее тело мелко дрожало. Он посмотрел на свои трясущиеся руки и сжал крепче руль.       Я не могу больше!       Словно в замедленном кино, Дженсен наблюдал, как дверца со стороны водительского сиденья Мишиного внедорожника, распахивается, Миша спрыгивает на мокрую траву, и, даже не захлопывая дверь, решительно направляется к нему. Его взгляд — прямо в глаза, словно стекло вовсе не тонированное, губы сжаты, по скулам ходят желваки. Он идёт быстро — твердый уверенный шаг. Смотрит исподлобья, не отводит глаз, и у Дженса обмирает все внутри: он застыл, замер, казалось даже не дышит. Дверь его автомобиля стремительно распахивается, сразу настежь. Их лица на одном уровне. В солнечном сплетении сжимается тугой узел, затягивается настолько, что туманится в голове, а перед глазами — золотые мушки. Как перед прыжком в бездну.       Дженсен не мог дышать — куда-то делся весь воздух. Смотрел в синие глаза, как под гипнозом. В глазах Миши — голод. Неистовый, мучительный. Мгновение безмолвного контакта и чувства сходят лавиной, вспыхивают мириадами жалящих искр. Один вдох, один рывок навстречу, рука на шее, губы впечатываются в губы.       Очень больно, вкус крови во рту, страсть мутит рассудок. От таких поцелуев губы будут долго болеть, Дженс будет постоянно сгрызать корочки, но вероятней всего Миша им просто не будет давать зажить.       Дженсен наощупь находит рычаг регулировки сиденья и откатывает кресло назад, а затем, длительным нажатием, откидывает спинку до горизонтального. Миша, не разрывая голодного поцелуя, ловко запрыгивает на подножку и перебрасывает ногу через бедра Дженсена, ложась на него сверху. Оглушающий хлопок закрывшейся двери звучит словно выстрел. Он помогает сделать паузу, перевести дыхание и посмотреть друг на друга.       Мишины глаза горят, внутри него пылают пожары, взрываются вселенные. Никто не выдержит такой страсти, она вся — для Дженсена, которого крупно трясет, словно от озноба, сердце толкается в Мишу, а тот все смотрит и смотрит своими невозможными глазами, в которых жажда выплёскивается через край, ещё мгновение и Дженсен захлебнётся ею.       — И я не могу больше… — голос Миши хриплый, словно сорванный, он царапает Дженсена, пробирается ему под кожу и там разливается жидким пламенем. И стихия обрушивается. Неуправляемая, неконтролируемая. Со стоном Миша падает к губам, больше не надо сдерживаться, не надо контролировать себя. Будет все, что он захочет, так, как он захочет.       В салоне автомобиля душно, окна запотевают. Дождь глухо барабанит по крыше. Золотые нити освещают тесное пространство, кружат, сплетая светящийся кокон, обвиваются вокруг запястий.       Миша наощупь находит края своей футболки, отрывается на мгновение, потянув при этом зубами за губу любовника, срывает у Дженсена хриплый стон. Одним рывком стаскивает через голову, швыряет в сторону и тянется навстречу, желая вернуть тесный контакт. Но Дженс останавливает его, положив ладонь на грудь.       Зелёные глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, он не может отвести взгляд от Мишиного тела. Ладонь на груди начинает медленное движение. Невесомо ведёт вверх, к ключице, пальцы осторожно чертят на ней линию, оставляя на коже искрящийся золотом росчерк. Грудь Миши тяжело ходит от такой простой, но на самом деле запредельной ласки. Он смотрит на любимого, но тот словно в трансе, взгляд дурной, он завороженно следит за своей рукой и кусает губы, лижет их языком, от чего Миша вынужден переживать отчаянную пульсацию в паху.       Подушечки пальцев опускаются к соску, Дженсен рисует средним пальцем вокруг него окружность, и Миша рычит, закрывая глаза от нахлынувших ощущений, но не прерывает, позволяет Дженсену творить с его телом, что ему вздумается. Рука Миши непроизвольно сжимает свою ширинку и от интенсивности ощущений его почти выносит. Пространство качается, и если не открывать глаза, то можно подумать, что он падает… или летит.       А Дженсен смотрит во все глаза и не может поверить, что это действительно Миша, что это именно его кожа горит у него под пальцами. Коллинз в шикарной форме, его хочется трогать везде, невесомо гладить, изучать, следить, как его тело реагирует на касания, рассыпая по коже бисер мурашек. Его грудь — камень, мышцы на предплечьях напряжённо вздуты, вены перевивают руки. Дженсен не может оставить в покое его сосок, задевая его ногтем и восторженно наблюдая за реакцией, а у Миши вибрирует грудь от рыка. Дженс смотрит на него подёрнутым поволокой взглядом, и снова лижет свои, сука, блядские губы.       Для Миши это мука — смотреть на него такого и не касаться. Но он, даже сгорая от страсти, терпеливо ждет, пока тот насмотрится, пока его ладони насытятся мягкими прикосновениями, чтоб потом поглотить собой, без остатка. Руки Миши дрожат, он на таком пределе, что все тело сводит судорогой от напряжения. Ему мало того контакта, что даёт ему Дженсен, ему надо больше прикосновений, ему надо голой кожей ощущать на себе его губы, скольжение его языка. Он не уверен, что сможет удовлетвориться ним когда-либо, он всегда будет желать ещё. Потребность в нём неуправляема, Дженсен возбуждал одним своим блядским видом, одними распухшими от жёстких поцелуев губами, одними сумасшедшими глазами, в которых концентрация чувств была такой всеобъемлющей, что на мгновение становилось жутко. Это восхищало и рвало Мишу на части, пробуждая в нём первобытное. Ему предстоит обдумать это позже, а пока, не имея сил превозмочь инстинкт, Миша расстёгивает себе ширинку и запускает руку за резинку брифов. Жёстко сжимает член, причиняя боль, которая отрезвляет лишь на мгновение. Ему надо остыть, а Дженсен совсем не помогает. Мише хочется насладиться каждым мгновением, но всё движется к тому, что он может потерять голову и жёстко выебать Дженса даже без подготовки. И пока он пытается сбить эрекцию до выступивших от боли слёз, Дженсен, не осознавая своей власти, продолжает сладкую пытку.       — Дженс… — Миша надорванно зовёт, голос хрипит от эмоций, и Дженсен сперва переводит расфокусированный взгляд на Мишину руку, а затем, словно очнувшись, поднимает глаза к лицу. Его губы удивленно округляются в красивую правильную букву «О», и Миша, не выдерживая этого чистого порно, громко стонет, зажмуриваясь и отворачиваясь.       Да блять же!       Он пытается сосчитать до пяти, но на счёте «три», чувствует невесомое прикосновение пальцев к губам. Это словно удар электричеством, губы в месте прикосновения пылают, во всём теле отголоски сумасшедшего разряда. Дженсен смотрит в глаза, его зрачки расширены настолько, что не видно цвета радужки, и Миша падает в них, проваливается, его утягивает на дно, неспокойные воды смыкаются над головой. Он чувствует удушье. В носу начинает щипать и соленая пелена перед глазами грозит заслонить собой всё пространство. Миша не справляется с эмоциями — невозможно принадлежать себе, когда он так смотрит. Он до сих пор не верит, что это происходит с ним. Яркость ощущений слепит, чувства вытряхивают его наизнанку — самым нежным и хрупким наружу, и он больше не может контролировать свои реакции, полностью перед ним открыт. Он не знал, что так бывает, что человеческое тело способно вместить в себя такой масштаб чувств к другому человеку, но это больше не пугает, просто режет пронзительностью, выливаясь слезами.       Миша тянет любимого на себя, приподнимает за плечи и порывисто прижимает к груди, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Горячие капли жгут Дженсену кожу. Тому хочется слизать слезы Миши языком, заменить соль на сладость губ. Это потрясающий коктейль — безграничная нежность и алчная кипучая страсть. Он шумно выдыхает и обнимает Мишу в ответ. Пламя сплетает их, стежок за стежком сшивает друг с другом. Плотно, прочно. Навсегда.       — Я люблю тебя, — шепчет Дженсен и понимает, насколько незначительны и серы эти слова в сравнении с тем, что он испытывает. Никакими фразами не описать той бури, что свирепствует внутри.       Миша, отстранившись, смотрит в глаза, и снова стонет, снова теряет себя. А Дженс переводит взгляд на губы. Это — спусковой крючок: можно!       Поцелуй — как удар хлыста, обжигает нервы, проходится раскаленной волной по телу, оседая волнующим покалыванием в груди. Медленный, глубокий, вкусный. В котором надрыв, потребность. Поцелуй, предвкушающий секс. Язык лижет, скользит по губам, толкается в рот. Сладкий вязкий сгусток собирается внизу живота, в паху бесконтрольно пульсирует — это невозможно остановить. Миша берет лицо Дженса в ладони, фиксирует, не давая маневра. Он больше не может ждать, тонет в ощущениях.       — Господи, какой ты сладкий, — шепчет в губы. По коже разбегаются искры. Губы Дженсена распахиваются навстречу, он трогает Мишин язык своим, отлетает от вкуса, в груди все трепещет от совершенной техники — Миша охуенно целуется, впрочем он всё своим языком делает охуенно. Предвкушение сладкого секса разливается по венам — это волнующее ожидание трепета бабочек в животе, кожа уже горит от фантомных прикосновений к самым сокровенным эрогенным местам, яички поджимаются и нутро заходится в бесконтрольной пульсации. Хочется так, что Дженс начинает толкаться бедрами в Мишу и рычать в поцелуй.       — Нетерпеливый, — Миша выдыхает в губы и валит Дженсена на спину. Рукой резко задирает на нем ещё влажную футболку, царапая при этом кожу ногтями, оставляя красные полосы. Дженсена подбрасывает на сиденье, выгибая грудь — это так остро, так мучительно-сладко. Теперь очередь Миши завороженно застыть, поедая глазами горячее тело, вспыхнуть восторгом от зашкаливающей эротизмом картины. Мишины зубы сжимаются вокруг затвердевшего соска, и Дженс, не сдерживаясь, стонет, красиво изгибая шею и запрокидывая голову назад. Его хриплые стоны — эротическая ласка для слуха, рассыпающая сладкую дрожь по телу. Миша может кончить, просто слушая его. Его руки — у Миши в волосах, пальцы жёстко сжимаются вокруг прядей в такт далеко не нежным покусываниям соска. Дженс весь — как оголенная эрогенная зона, где ни дотронься — его бьёт разрядом. Поцелуями Миша поднимается к шее, кладет на нее руку и ведёт, окольцовывая, слегка сжимает, кусает в вену, наслаждается ощущением ее судорожного биения под языком. Дженс, напротив, ведёт ладони по телу Миши вниз, по пояснице, очерчивает ямочки, заводит за резинку шорт, оглаживая круглые, чуть припушенные волосками ягодицы, мнет их и вонзает ногти, вырывая из горла любовника несдержанные гортанные стоны.       Хорошо… Ебать, как хорошо!       От сумасшедших поцелуев болят губы, Миша совершает движения бедрами, имитируя фрикции, дразнит себя и Дженсена прикосновениями, которых уже давно недостаточно. И Дженс ныряет пальцем в ложбинку между скульптурными полушариями, осторожно касается ануса, который расслаблен, который замирает, а затем отчаянно пульсирует под пальцем. Миша начинает хрипеть, горячим дыханием обжигает нежное место за ухом, выдыхает:       — Давай…       У Дженсена перехватывает дыхание от этого шёпота, он осторожно толкается внутрь. Миша стонет и больно кусает в шею. Внутри горячо и тесно. Поза не позволяет ввести больше одной фаланги и нащупать простату, но Мишу трясет и от этого.       — Пошевели, — подсказывает и снова стонет от нахлынувшей волны ощущений. — Ебааать…       Миша сам начинает двигаться, глубже насаживаясь на палец и потираясь эрекцией о запакованный в одежду член Дженсена.       Мало! Этого невозможно мало! Хочется глубже, в себя, или в него — сейчас это не имеет значения.       Пространство салона не даёт возможностей для больших маневров, но Миша изворачивается и стаскивает с себя шорты и белье, предусмотрительно прихватывая из кармана одноразовый пакетик смазки. Дженсена распаковать сложнее, но он исхитряется и задирает ему ноги кверху, вытряхивая из брюк. Пятки Дженсена упираются в крышу, он не спешит их опускать, и Миша зависает от дурманящего взор порно, стоит только оголиться ягодицам и промежности. Рот наполняется слюной и Дженсен все понимает, расставляет ноги шире, рукой подхватывает себя под яички, демонстрируя гладкую промежность. Рука медленно движется к члену, плотно прижатому к животу, приподнимает его и слегка потряхивает. Гипнотический взгляд не отрывается от лица Миши, который, закусив губы, не моргая следит за каплей предэякулята, медленно стекающей с багровой головки. Миша почти воет — ему недостаточно места, чтоб согнуться и взять в рот и он лишь утешает себя тем, что у него впереди годы, чтоб насладиться его вкусом. Знание, что это не на месяц, не на год, а навсегда, на всю жизнь — эту и каждую следующую, выводит секс, и удовольствие, который он дарит, на какой-то новый уровень, ещё не познанный.       Миша неосознанно гладит, а затем с силой сжимает свой член — тот так напряжён, что снова приходится доставлять себе боль, чтоб оставаться при памяти и не отлетать от чувственного передоза. Чувствует, что пьянеет от эротизма момента, голову ведёт, как от крепкого алкоголя. Он проголодался, он успел истосковаться по его телу, он слишком давно его не вкушал.       Дженсен тяжело дышит, его рот приоткрыт, на лбу испарина. От него исходит жар и душный, густой, сводящий с ума запах возбуждения. Он просит прикосновения — заволоченным взглядом, закушенными губами, мелко дрожащим нутром. И Миша тихо матерится на выдохе, кладет пальцы на анус, который начинает лихорадочно пульсировать от прикосновения. Дженсен стонет и нетерпеливо двигает бедрами навстречу — ему мало.       — Тшшш, — Миша успокаивает, фиксирует. Надрывает зубами пакетик смазки, она стреляет ему на подбородок и скулы, стекая, капает вниз. Картина настолько порнушна, что Дженс снова стонет, он не может сделать вдох:       — Почему мне нечем дышать? Ты забрал весь кислород, Миш…       — Дыши мной, — растирает между пальцами остатки лубриканта и осторожно касается промежности Дженсена, одновременно склоняясь к губам. Миша целует вкусно, наслаждаясь мягкостью губ любимого. Теперь и его лицо тоже блестит, тоже скользкое. А палец мягко погружается внутрь.       Дженс рычит в поцелуй и ловит язык зубами, кусает, вырывая ответное рычание. Бедра начинают танец, насаживаясь на палец, второй. Места катастрофически мало, в салоне тесно для их страсти. Одна нога — у Миши на плече, вторую Дженс откидывает на соседний подголовник, он не может развести их шире, как если бы они были на кровати.       — Какой ты узкий, господи! — горячо шепчет Миша, заводя третий палец. Дженсена бьют бесконтрольные судороги — ещё не оргазм, но уже изменённое состояние сознания. Тело в руках, как воск — гнется и тает, обволакивает жаром пальцы, тянется за ними.       — У меня никого не было…       Колинз закрывает глаза и сглатывает. Сейчас нахрен остановится сердце.       Дженсен нетерпелив. Он очень шумный, он бесконтрольно стонет, срываясь на хриплый неразборчивый мат. Его бархатные несдержанные стоны отправляют Мишу в мягкий нокаут, от них в груди сладко вибрирует, а возбуждение переходит на какую-то новую ступень. Он готов слушать этот тембр вечно. Ему хочется одновременно рыдать и стонать от восторга, чувства в груди просто не умещаются, им тесно в клетке рёбер. Это то самое состояние, когда хочется раскинуть руки в стороны, задрать голову к небу и кричать что есть силы.       Миша проворачивает пальцы, наблюдая как они погружаются в тело Дженсена. Тот с хрипом подбрасывает бедра.       — Потерпи… — останавливает.       — Не могу! — Дженс воет, приподнимаясь на локтях, и жадно смотрит туда, где исчезает Мишина ладонь.       — Я ж порву тебя, глупый, не торопись.       — Я выдержу всё, что ты готов мне дать.       На этих словах Миша замирает.       — Зачем же ты так… Не надо.       Кожа Дженсена пульсирует золотыми сполохами в такт биению сердца. В тех местах, где Миша касается его, свечение ярче. Оно странным образом режет глаза и колет ладони, примешивая лёгкую боль к густому плотному наслаждению. Миша смотрит в глаза, когда приставляет головку к раскрытому, расслабленному анусу и слегка давит. В груди всё сжимается в узел, туго скручивается пружина и выстреливает, взрывается ослепительным светом, когда он мягко погружается в него до основания. Как давно у него этого не было!       В зрачках Дженсена жидкая лава: плещется, выплескивается за радужку. Он выдыхает через приоткрытые губы. Пытается удержать взгляд, но у него не получается, глаза закатываются от жалящих каждый нерв ощущений. Каждое движение, каждый толчок рассылают по венам волны интенсивного наслаждения, от которого немеют ноги. Удовольствие не внизу, оно — везде, наполняет пространство между ними, забирается огнем под кожу и заставляет сердце замирать.       Миша неотрывно смотрит, медленно двигаясь. Тяжело рвано дышит, не сдерживая глубоких мягких хрипов на каждом толчке. Гладит Дженсену ноги, ведёт раскрытыми ладонями по икрам, смыкает пальцы на лодыжках, не отводя глаз целует и лижет ступни. Это секс не только физический, он проживает секс чувствами. Его ведёт, кружит от счастья, от наполненности, земля под ногами качается — он не может удержать равновесие. В этом смысл его жизни. В Дженсене смысл его жизни. Он хочет, и может, и будет любить его открыто, свободно, не пряча чувств за сцепленными зубами, не сдерживая эмоций, не глуша стоны.       Грудь Дженсена блестит от испарины, бисер пота преломляется в ярких золотых вспышках, потрескивающих бенгальскими огнями. Искры падают на кожу, кусают ожогами, рисуют узоры. Он ловит губами Мишины пальцы, которые трогают его рот, берет их глубоко, гладит языком. Мишу трясёт, он не знал, что пальцы — его эрогенная зона, особенно то местечко между указательным и средним.       Это удовольствие хочется растянуть, оно из мягкого, волнующего становится острым, режущим. Словно в сладкую вязкую негу врывается буря, словно молниеносный полосующий удар по груди раскаленным лезвием. И было мало, балансировал на краю, готовый сорваться вниз, но хотелось ещё. Ещё глубже и интенсивней.       Яички Дженсена поджаты, их кожа такая нежная, так приятно ее касаться и гладить. Дженс бесконечно рычит, извивается и требует ещё. Миша не торопится касаться его члена — тот уже за чертой и ему будет достаточно пары движений рукой, чтоб улететь, а Миша не хочет так.       Он выходит из горячего тела, игнорируя недовольный возглас, на какое-то мгновение зависает взглядом на раскрытом анусе, припухшем, со слегка вывернутыми краями. Искушение почти непреодолимо, в него хочется языком или членом, а Дженсен, сука, все понимает и играет своей дыркой, сводя с ума откровенностью.       Миша становится пятками на сиденье, переступая и опуская ноги Дженса вниз, устраиваясь на корточках по обе стороны от бедер любовника. Оглядывается, оценивая расстояние, и откидывается спиной на руль. Дженсен, глубоко дыша, с интересом наблюдает за рокировкой, трахаться хочется до звёзд в глазах, но он доверяет Мише, что бы тот ни придумал. Поза наездника, когда в роли ковбоя Миша — это что-то новое и очень волнующее.       Дженсену видно всю его промежность — два чугунных полушария, сходящихся в темную ложбинку и розовая, туго сжатая звёздочка. Миша сгребает в ладонь свою мошонку и оттягивает ее вверх, демонстрируя себя, намеренно привлекая к анусу внимание. И Дженсен, давясь слюной, не знает на что смотреть — на вход в его тело, который вполне определенно приглашает, на истекающий предэякулятом крупный, перевитый венами член, или все же в глаза. Все три варианта — порно. Миша ему помогает с выбором, выдавив на пальцы остатки лубриканта и направив их к своей промежности. Он кружит вокруг входа, глубоко дыша, не сводит глаз с Дженсена, который, словно завороженный, следит за движением Мишиных пальцев, наблюдая как они, один за другим, начинают погружаться в его тело.       На это невозможно смотреть и оставаться в трезвом уме и при памяти: абсолютно голый Миша, со всем этим своим нереально проработанным рельефом груди, плечевых дельт, совершенных, словно отлитых из металла по идеальным лекалам трапеций, литых рук со вздутыми канатами латеральных вен, в абсолютно развратной позе, зашкаливающей своей порнографичностью. Миша, с налитым возбуждённым членом, которым ещё минуту назад сладко ебал Дженсена в его голодное нутро. Миша, медленно растягивающий себя пальцами, для того чтобы… что?       Собственный орган требует внимания, хочет ласки и прикосновений, Мишиных рук, в идеале — губ, потолкаться вволю в его умелый рот. Рука Дженсена тянется к члену, хочется приласкать себя, поднять ещё на градус возбуждение, доводя себя до исступления, но Миша безапелляционно останавливает:       — Не тронь себя.       — Да блять! — выдыхает он, одергивая руку и вцепляясь в Мишины бедра. Тот охает от боли, а затем вздрагивает и гортанно стонет, его тяжёлый член качается, и Дженсен понимает, что он гладит свою простату. Пальцы свободно ходят, без усилий погружаясь на три фаланги и Дженсена кроет от мысли, что сейчас его может ожидать. Это кажется нереальным, ожившей фантазией, которая приобретает осязаемую форму, стоит Мише взяться за его член, невесомо мазнув скользкими пальцами по головке, растирая и смешивая предэякулят с лубрикантом, и приставить к своему уже чуть припухшему валику ануса.       — Готов?       Дженсена трясет крупной дрожью. Закусив губы, он кивает, ошалевшим взглядом наблюдая, как головка его члена исчезает внутри Мишиного тела. Он неконтролируемо сжимает его бедра, ногти впиваются в кожу, протыкая её, но он не может с собой ничего сделать — это нечеловеческое напряжение, это какой-то запредельный кайф.       — Продержись, — слышится словно издалека. Сексуальное придыхание в голосе Миши бьёт по нервным окончаниям, добавляя жара в уже разгоревшийся пожар…       Дженсен весь в Мише, оба замирают, переживая этот момент близости, новый для обоих. Это не просто новые, незнакомые ощущения, это новая ступень в доверии, уничтожение былых барьеров. Огонь, пляшущий вокруг тел, слепит глаза, лижет языками голую кожу, по венам бегут искры, подсвечивая их изнутри.       Глаза в глаза. Так остро. Дженсен не может разжать пальцы, зафиксировав любимого на себе, сжимая его бедра с такой силой, что наверняка нальются синяки. Но даже не двигаясь, Миша конвульсивно сжимается вокруг него — непроизвольно, и Дженса дёргает в сладких судорогах.       Салон наполняет судорожное дыхание, которое соперничает в громкости с грохотом сердца. Миша упирается ладонями в крышу машины и делает первые несколько движений, мягко пружиня вверх-вниз. По венам словно пускают кипяток, горячо настолько, что невозможно молчать, от этого ощущения нельзя избавиться, оно набирает мощь и Дженсен тонет в иллюзии, что его тело сгорает в огне. Буквально. Он старается следить за мимикой любимого, он не хочет причинить ему боль, но Мише не больно — ему охуенно, и ситуацию Коллинз контролирует намного лучше Дженсена, которого начинает уносить от более интенсивных толчков.       Каждые несколько секунд Дженса выключает на короткое мгновение — его тело обмякает, взгляд теряет фокус. Коллинз видит по его закатывающимся глазам, по искажённой мимике, что он отлетает, но сразу же приходит в себя, словно кто-то играет с рубильником. Это как стремительные микрооргазмы, брошенные в затяжной цикл, и тело не выдерживает в таком темпе, коротит, отрубая восприятие. Мишу выносит при мысли о чувствительности любимого, кроет от осознания, что это на него Дженсен так остро реагирует. Почти наверняка, получая свой оргазм, Дженс отключится надолго.       В животе скручивается узел, собирается тепло, все тело гудит — это больше не остановить. Даже если Миша замрет, это ничего не изменит, стихию не остановишь, лавина уже сходит. Дженсен хватает открытым ртом воздух, словно задыхается, зовёт охрипшим голосом: «Миш… Миш…», его ломает и бьёт в конвульсиях.       — Взлетай! — шепчет Миша и чувствует его яростную пульсацию внутри, с восхищением наблюдая за таким ярким, сокрушительным оргазмом любовника.       Всё, теперь можно. И срывается следом.       Это было необыкновенное чувство полета. За спиной расправляются огромные крылья — совершенные, прекрасные, слуха касается тихий шелест перьев. Один сильный уверенный мах, и ноги отрываются от земли, больше нет ее притяжения. Космос в его взгляде. Сплетенные пальцы. Сердце вылетает от близости, от интимности момента. ОН — тот, ради кого был создан его мир, ОН — тот, кто наполняет его смыслом. ОН — тот, кто подарил ему крылья и научил летать. ОН не осознает своей власти, с такой искренностью и нежностью даря себя всего. Как тут не захлебнуться в эмоциях?       По телу бежит искристая волна, смешивается с густым восторгом любимого, ударяет в голову. Это бесконечно. Так будет всегда, сколько бы времени не было отмерено их душам. Ощущение чистого незамутненного счастья наполняет ставшее невесомым тело, и от ликования разрывает грудь — это то состояние, когда желать большего невозможно, все на своих местах. Полет освобождает от суеты, расставляет приоритеты — все другое теперь не важно, есть только ОН. Одни во вселенной. Вся вселенная для них двоих. На каждом махе крылья вспыхивают огнем, со свистом и столпами искр рассекают воздух, создавая мерцающие ветряные вихри.       Высоко в небо, без страха полета, затерянные среди звёзд.