Трагикомедия

День… — Огнева, да ты в ударе! Неужто собралась меня сместить, малышка? Три дня… — И в мыслях не было, Дим, — широко улыбаюсь в ответ на искренний смех шефа. Неделя. Девочка-лгунья не ненавидит, и от этого ей только ещё более тошно. Две недели… — Ну наконец-то, — коротко подмигнув, он подходит ближе и склоняется над моим столом. — Сегодня в семь, помнишь? Я заберу тебя. Месяц… — Не стоит, — мне пока не хочется открываться ему, и я качаю головой. — Давай сразу у ресторана? — мужчина закатывает глаза, но, примирительно усмехнувшись, кивает. И ещё три. По шее пробежался холодок. Вздрагиваю от неожиданности. — Я всё равно узнаю все твои секреты. — Всенепременно. Со дня встречи с Марком я больше не мёрзла, да и боль почти не накатывала — только по вечерам, отвлечённая от книги рычанием автомобиля или криком поздней птицы за окном, чувствовала ноющее ощущение пустоты, которое и стремилась заполнить отношениями с временным начальством. Что-то очень изменилось — жаль, я не хотела и втайне опасалась узнать, что. Просто с радостью приняла перемены, одновременно чувствуя себя так, будто с плеч свалился весь накопившийся за последние года груз. С опаской тру кожу за воротником, и она вновь теплеет. Облегчённо выдыхаю. Хоть что-то хорошее — у меня наконец-то появилась относительная свобода, впрочем, только сильнее подчеркнувшая факт вынужденной зависимости. Но выбирать не приходилось. Когда я покинула офис, тяжёлые тучи успели сгуститься над левым берегом города, неумолимо продвигаясь куда-то на юго-запад. Июльский асфальт, ещё разгорячённый, излучал жар, почти осязаемой дымкой вьющийся в наполненном резким запахом смолы воздухе. Душно. Усталые после рабочего дня прохожие то и дело поднимали голову вверх, с едва уловимой общей жадностью вглядываясь в потемневшее небо. Дождь обещал смыть лишние накопившиеся за жаркие дни мысли. Оказавшись дома, облегчённо скидываю туфли и нехотя направляюсь к шкафу в спальне. Провозившись несколько минут, играя в пятнашки со скопившимся беспорядком, в конце-концов выуживаю милое платье. Останавливаюсь, оглядывая его, не более, чем на несколько секунд, а затем, вздохнув, бросаю на кровать. Переодевшись в одежду поудобнее, забираю с холодильника лист со списком необходимых продуктов на следующую неделю и, захватив тёмный зонт, спускаюсь вниз. Капли неуверенно барабанят над головой, изредка падая на оголённые рукавами в три четверти руки. Старательно обхожу разливающиеся лужи, то и дело с интересом оглядываясь по сторонам. Пустынно. Возле супермаркета царит оживление. Люди, с обречённостью наблюдающие за усиливающимся дождём, ютятся под ненадёжным полупрозрачным козырьком над главным входом, похожие на сбившуюся стайку воробьёв. Из-за то и дело открывающихся дверей доносится начитка рекламы и популярные треки известных исполнителей. Дождь обрушивается всё яростнее. Струсив налипшие на одежду капли, петляю по рядам, постепенно отмечая галочками на полях закинутые в корзинку продукты, когда чувствую вибрацию в кармане. В руках всё-ещё находятся пучки салата и, недовольно шикнув, я кое-как сгружаю их обратно на товарную стойку, в то же мгновение услышав глухой предательский писк и уведомление о пропущенном звонке. Раздражённо выдохнув, поправляю съехавший на сгиб локтя зонт и замираю, с удивлением вглядываясь в содрогнувшееся на миг отражение зеркала в конце ряда. Растерянно провожу пальцами по лбу и быстро оглядываюсь, не обнаруживая никого поблизости. Опустив зонт на пол возле корзинки, неуверенно приближаюсь к мутноватому стеклу. Серебристая гладь неподвижна, а я уже готова развернуться и уйти, но холодная поверхность начинает заметно дрожать, стоит моей руке заправить выбившуюся прядь за ухо и приблизиться к отражению. Повинуясь вспыхнувшей внутри догадке, почти касаюсь ладонью зеркала, тут же с шипением отдёргивая её — стекло вмиг разогрелось и едва не обожгло случайно дрогнувшие пальцы. Собираюсь сбежать, но неожиданно сильный вихрь ударяет мне в спину, вынуждая шагнуть в раскрывшийся переход. За считанные секунды промокаю до нитки и, не сориентировавшись, спотыкаюсь о корни дерева, успевая протянуть вперёд руки и предупредить возможное столкновение головы с землёй. Корни? Земля?.. Уха касается знакомый шёпот. — Осторожнее, Алиса в Зазеркалье. Я соскучилась. Поднимаюсь самостоятельно, игнорируя протянутую руку, и отряхиваюсь, в тщетной попытке привести себя в порядок перед тем, как выплюнуть злобно-радостное, такое уличающее облегчённое: — Придурок.

***

Удивлённо потрескивал в такт июльскому дождю камин. Влажное полотенце неприятно холодило расслабленные плечи, а взгляд лениво скользил по миру внизу, отмечая его миниатюрность с двадцать третьего этажа. Мягкое шуршание пушистого ковра выдаёт чужое присутствие, но я сижу неподвижно, сжав в ладони пару использованных линз. Удивительно, как быстро и покорно я повиновалась его требованию. Словно ежедневные прятки действительно были не более, чем детской глупостью. Мне впервые не хотелось спорить. — И к чему эта схема с нуль-зеркалом и лесом? Марк бросает мне плед, и я тут же откидываю надоевшее полотенце, кутаясь. — А ты бы меня слушала, если бы я просто подошёл к тебе на улице? Представляю, что бы ты сказала, фейра. — Я бы не тратила время на пустые слова. И хватит называть меня фейрой. — Ты даже не научилась контролировать флёр. Со вздохом даю соскользнуть ткани с плеч и поднимаюсь, старательно отводя взгляд. — Пожалуй, мне нужно идти. Было приятно свидеться. Решительно направляюсь к двери и пытаюсь толкнуть её вперёд, к собственному изумлению, не достигая результата. Налегаю чуть сильнее и раздосадованно пинаю ногой. Вздохнув, вырисовываю в воздухе указательным и средним пальцами круг и прибегаю к уловке, которой научил меня когда-то Миракл в начале моего становления Временем на случай, если рядом не будет часовой стрелы, в которой я теперь, по сути, не особо нуждалась. Ноль. В искреннем недоумении оглядываюсь, наблюдая, как Ляхтич медленно отпивает из бокала с чем-то вишнёво-сладким. Будто наслаждаясь моим уничижительным взглядом, он усмехается, вопросительно поднимая бровь. — Какие-то проблемы? Скрещиваю руки на груди, всем видом изображая невозмутимость, но внутренне негодуя от догадки о его причастности к недавнему провалу. — Ты что сделал? Светловолосый откладывает бокал в сторону и вновь смотрит мне в глаза. Кажется, я окончательно свихнулась, так как всё, что я могу в них различить — это крайняя степень удовлетворения и непривычная, вроде как искренняя весёлость. — Времени лучше о всём знать. Хотя, — он вдруг морщится и потирает рукой шею, этим жестом в точности отражая мои, и я пытаюсь умерить свой пыл, в мгновение ока получив результат в виде выражения облегчения на лице напротив, — по слухам это несколько устарелая информация. За своими стараниями не сразу понимаю смысл его слов, но стоило первым догадкам посетить голову, с трудом восстановленное спокойствие слетает к чертям. — Что ты имеешь ввиду? Марк уже явственно кривится, неодобрительно посматривая на меня, и от этих коротких, почти обиженных взглядов мне вновь становится не по себе — тот Марк, которого я знала, давно бы придушил меня и за меньшие причинённые Его Величеству неудобства. — На Эфларе тебя заждались. Все силы были брошены на то, чтобы найти Огневу, вероятно, попавшую в страшную беду. Я же развеял все сомнения и честно доложил о том, что непутёвая девчонка прохлаждается на Остале. Оскорблённые во всех своих лучших чувствах, эфларцы второпях переложили всю ответственность на Драгоция. Он, кстати, неплохо держится… — Значит, я свободна? — с надеждой. Марк, недовольный тем, что его перебили, раздражённо цокает языком. — Да, — он поднимается и приближается ко мне. Я расширившимися глазами всматриваюсь в потемневшие радужки напротив и делаю шаг назад, тут же сталкиваясь спиной с дверью. — И нет. Одно точно — роли вновь поменялись, и всё стало, как прежде, — голос ощутимо понижается, а я невольно ёжусь от проникновенного тона. — У тебя вновь слишком мало сил, чтобы дерзить мне, малышка-Огнева. — Да даже если их не будет совсем… — Не сомневаюсь, — он усмехается и наклоняется ближе. Делаю над собой усилие и отвожу взгляд от тонких губ, тут же совершая ошибку и попадая в плен глубоких, незнакомых мне ранее глаз. Громко сглотнув, вжимаюсь в твёрдое дерево позади и решительно протягиваю раскрытую ладонь. — Стрелу верни. Наивная. Ошеломлённо наблюдаю за тем, как парень смеётся. Негромко, с неподдельным весельем и хриплыми нотками, отзывающимися внутри болезненным теплом. Будто каждая — для меня. — Сумасшедший, — бормочу и делаю попытки выбраться из-под нависшей туши, но их быстро прекращают, словно играючи обездвиживая, одной рукой без видимых усилий перехватив оба запястья. Крепко. Недовольно соплю и поднимаю бровь. Марк улыбается, а я наконец-то могу отнестись к этому более-менее спокойно. И всё-же… Невероятно. — Ты её не получишь. Мне нравится видеть тебя беспомощной. Резво выбрасываю вверх согнутую ногу, малодушно намереваясь сбить с чужого лица всё самодовольство, но неожиданно оказываюсь обведённой вокруг пальца — мягко подхватив её под коленом, он не позволяет встать на обе, заинтересованно наблюдая за тем, что я предприму дальше. Глаза в глаза. Я быстро пробегаюсь языком по пересохшим губам. Секунда. Две. Марк не выдерживает первым — склоняется вперёд и мягко целует, постепенно увлекая меня своей игрой настолько, что я отвечаю — в своеобразной манере, тут же несильно прикусив чужую губу. Он издаёт какой-то недовольный звук, в отместку сильнее впиваясь пальцами в затекшую ногу и не давая отстраниться, когда в лёгких начинает жечь от недостатка кислорода. Тело охватывает жар. При всём желании я не смогла бы сейчас вспомнить об ознобе, охватывавшем меня каждый вечер. О боли, замедлявшей или ускорявшей сумасшедший ритм мечущегося в груди сердца. Об отчаянии, что я испытывала, каждый раз просыпаясь в пустой, холодной квартире. Откуда-то была прочная уверенность, что следующее утро будет иным. И она была самым приятным чувством, которое я когда-либо испытывала. — Не-на-вижу тебя, — по слогам, в коротких перерывах между неровными вздохами. Не вижу, но чувствую улыбку на губах, осторожно коснувшихся виска. — Так обними меня покрепче и будем ненавидеть друг друга вместе. Где-то внутри едва уловимо горчат неспокойные мысли о туманном «завтра». Плевать. Мне нужен глоток тепла перед тем, как вновь раствориться в ночных кошмарах.

***

Утро наступает неожиданно и набатом бьётся о стенки черепа так, что я начинаю всерьёз переживать за его сохранность. Разлепив глаза и рукой потянувшись к настойчиво вибрирующему телефону на прикроватном столике, невозмутимо разглядываю фото контакта, а когда в памяти вспыхивает аналог чертам на экране, глаза в ужасе расширяются. — Во имя Великого Времени, выключи эту дребедень, — за спиной раздаётся чьё-то сонное бормотание, и я подскакиваю на постели, удивлённо оглядываясь. Марк, посчитав затянувшееся молчание достаточно веским поводом, чтобы немного приоткрыть глаза, вопросительно смотрит на меня. Моё состояние такого, что я готова расхохотаться и в истерике броситься из окна, но я лишь отползаю подальше и, натянув одеяло до подбородка, хмурюсь, выдавая вполне серьёзное: — И что это значит? Ляхтич, явно поставленный в тупик моим вопросом, тоже приподнимается на локтях. Критично оглядев меня, садится и протягивает мне руку. — Ты не тронулась часом, рыжая? От счастья, может быть… — Что? Парень обречённо выдыхает и терпеливо ждёт, складывая руки на животе. — Понятно. Выкладывай, что тебя мучает. Сконфуженная, чувствую, как щеки медленно начинают собственное световое шоу, бросаясь из пепельно-серого в ярко-пунцовый. Неуверенно ложусь рядом, тоскливо вздыхая. — Во-первых — ты идиот. Самый непроходимый тупица, которого я когда-либо встречала, — Ляхтич непривычно согласно кивает. — А во-вторых — если тебе с самого начала не претила мысль о том, чтобы принять меня в качестве своей пары, где тебя носило столько времени? Солнечные лучи мягко касаются края светлой кровати. Невольно любуюсь золотистыми бликами на белой постели и не успеваю перехватить чужую руку, мягко коснувшуюся щеки в попытке заправить упавшую на глаза прядь за ухо. Марк, заметив, как я инстинктивно отдёрнулась, неслышно вздохнул. — Ты не облегчала задачу. Почему было не раскрыть мне на всё глаза ещё тогда? — неожиданно смягчаюсь и, покорившись накрывшей плечо руке, падаю на тёплую грудь, чувствуя, как вздрагивает чужое тело от прикосновения ледяных пальцев. — Вся холодная. — Не отвлекайся. Сильная рука осторожно касается пушистых волос, мягко массируя затылок. Сдержав довольное мычание, устало прикрываю глаза. — Я растерялся, — насмешливо хмыкаю, по правде, несколько смутившись от такого признания. — Догадаться, что все твои салочки не были странной прихотью труда не составило. Да и не верилось, что ты спасла меня чисто по доброте душевной. Недовольно ворчу, смущаясь ещё больше. — Ну не всем же быть похожими на тебя. Совсем рядом раздаётся короткий смешок. А затем, как ни в чём не бывало, парень продолжает: — К подобным открытиям я определённо не был готов и решил, что лучшим будет на время укрыться и разобраться в себе. Поэтому я ушёл и… — Сбежал, — морщусь, не успев подавить пронзившую тело остаточную дрожь. Ладонь Марка замирает, чтобы потом, как ни в чём не бывало, вновь пригладить непослушные пряди. — Мне было больно. — Знаю. Поворачиваю голову и оглядываюсь на него из-за плеча. В глазах читается что-то, подозрительно похожее на примешанное к обычной насмешливости сожаление. Приоткрываю губы, с которых уже успел сорваться немой вопрос, но Ляхтич качает головой. — Неужели не понимаешь? Огнев должен был посвятить тебя в это. Как только устанавливается связь, разорвать её нельзя. Хотел или нет, но я чувствовал всё, — пальцы мягко скользят по тёплой щеке в извиняющемся жесте, а у меня нет сил на то, чтобы поднять ошарашенный взгляд. — Я знал, что ты страдаешь, но решительно не понимал, как это исправить. Откуда мне было знать… — Что сам являешься причиной всего? Парень тяжело вздыхает, а мне на мгновение становится стыдно. Поколебавшись несколько секунд, выпрямляюсь, тут же подтягивая к себе колени и решаясь заглянуть в глаза. — Прости. Он улыбается, а я чувствую себя ужасно счастливой потому, что могу просто улыбнуться в ответ. — На Эфларе я задержался дольше, чем планировал. Нужно было согласовать всё с Советом, разобраться с неоконченными делами и получить вместе с гарантией на то, что тебя прекратят разыскивать, разрешение остаться на Остале. Полной свободы действий я всё-же не получил, но… — Ты собираешься перебраться на Осталу? Наверное, у меня ещё тот видок, потому что Марк вдруг недовольно хмурится и заботливо прикладывает свою ладонь к моему лбу. Раскусив его притворство, рьяно отбиваюсь, и на чужих губах мгновенно расплывается наглая ухмылка. — Да, Василиса. Только давай без счастливых обмороков. Я была на грани. Услышав своё полное имя из его губ — так подавно. Схватив подушку, кидаю в самодовольную морду, а затем, подумав с мгновение, падаю сверху и крепко обнимаю. Снизу слышится что-то очень глухое и от этого не менее злое, но я лишь усиливаю объятья и голос, сначала заметно снизившись, вовсе замолкает. Расслабленно выдыхаю, опрометчиво доверившись минутному затишью, и тут же расплачиваюсь за собственную беспечность — мир перед глазами делает кульбит, а меня скидывают обратно на постель, с сильной отшвырнув подушку и бескомпромиссно нависнув сверху. Марк удовлетворённо скалится, подметив мой затравленный взгляд. — Теперь задавать вопросы буду я. Кто звонил? В горле пересыхает, и я неожиданно теряюсь, тут же стараясь придать глупой улыбке, играющей на губах, хоть оттенок невинности. — Друг. В глазах мелькает мрачное недоверие. Замечаю это и отчётливо понимаю: сейчас. Нужно всё брать в свои руки. — То есть, — выпрямляюсь, и Ляхтич нехотя отстраняется, всё-ещё изучая меня пристальным взглядом, — ты… я… Мы? — мямлю, здорово растерявшись. — Теперь, в некотором роде… Ох, — обессиленно падаю в распростёртые объятья и чувствую, как содрогается чужая грудь от хриплого смеха. — Как многословно, Огнева. Да. Ты больше не сможешь меня бросить. — Нашёлся обиженный, — ворчу, про себя бездумно считая удары его сердца. — А если серьёзно? В излюбленном жесте парень поддевает мой подбородок, вынуждая взглянуть в глаза, в которых всё-ещё непривычно плещется болезненное тепло. Несмотря на обстановку, мне вдруг становится грустно. — Больше никакого вранья, Василиса. Приступ меланхолии отступает, а на смену ей неспешно подкрадывается не вовремя встрепенувшаяся совесть. Крепко сжимаю губы, чувствуя, что ещё пожалею о сказанном, но мысль слетает с губ вместе с обречённым вздохом: — Мы с Димой вроде как встречаемся. Осмысленное выражение у Марка появляется нескоро. Когда взгляд наконец-то проясняется, он привлекает меня к себе и откидывается на спинку кровати, невольно заставив уткнуться носом в собственную шею. А кто против? — Я его убью, — почти мурлычет тоном, в котором странно соединяются ласковая вкрадчивость и неприкрытая кровожадность. Смеюсь, оценив странную шутку, но, не получив ответной реакции, тут же недовольно шиплю. — Даже не думай. — Он не будет долго мучиться. Возмущённо ворчу, что наверняка со стороны смотрится забавно, учитывая, как я млею под уютными, сильными руками и как цепко держусь за чужую шею, не намереваясь поступаться источником тепла с детским упрямством. Размышляю немного прежде, чем позволить себе широко улыбнуться и вновь уткнуться в столь притягательный сгиб. — Лучше завари мне кофе, — и, на выдохе, заветное из пяти букв: — Дурак.