Трагикомедия

— Норт, не познакомишь со своей новой сестрёнкой? Буквально ощутив витающее в воздухе напряжение и грозящую опасность, я пробиралась сквозь толпу гостей, намереваясь скрыться. До того вечера я наблюдала за противным помощником Елены много раз — к счастью, всегда оставаясь незамеченной. Сначала заинтригованная и смущённая той любезностью и подчёркнутой обходительностью по отношению к старшим, я была вскоре разочарована. Уже и не вспомню, сколько зарёванных, иногда — скованных часовыми эферами или просто побитых ребят мне приходилось спасать от последствий его «проказ». Подростки жестоки. И он был лучшим доказательством правоты этого утверждения. В коридоре пустынно. Останавливаюсь у стены, переводя дыхание, и опасливо оглядываюсь, намереваясь осуществить последний рывок к своей комнате. Ненавидела ли я Ляхтича? Вся моя семья была мне глубоко не симпатична, и сомневаюсь, что я была способна ещё придавать значение подобным чувствам, частотой своего возникновения переставшие казаться чем-то новым, и всё-же… — Не так быстро, фейра! Да. Я его ненавидела. Я шептала слова ненависти во сне и наяву. В кошмарах и между хлёсткими пощёчинами, которыми он награждал меня за каждое острое слово, сказанное в ответ на его оскорбление. О, эта злость слишком яростно кипела во мне, и я видела в его глазах то садистское удовлетворение, когда, запинаясь между проклятиями, я говорила ему о том, как сильно хочу видеть его смерть, как хочу наотмашь прочертить перед его высокомерным лицом алый крест, как хочу заставить его страдать. Это была безумная мечта, которой можно было лишь грезить и которая придавала сил, когда я, упав на колени, терпела и послушно принимала яд, что вкрадчивыми звуками стекал с уголков его тонких губ. Но это потом. Сначала меня ждал сюрприз. — Здравствуй, рыжая. Какая приятная встреча. Светловолосый юноша щёлкнул пальцами, и полумрак, окутавший моё лицо, прорезался ярким светом вспыхнувшего огонька. Недовольный молчанием, он поддел мой подбородок и вздёрнул его вверх. Я упрямо смотрела в сторону. — Она прошла часовое посвящение. Представляешь, Марк? — ехидный девичий голос разрезал секундное молчание, и я с неожиданным гневом сжала кулаки. Дейла. Ну конечно. Норт слишком боится случайно заслужить неодобрение отца. — Неужели? Зря. Отвлечённая собственными мыслями, я не ожидала удара, обрушившегося на живот — согнувшись ещё больше, я терпела, пока ему не надоело пинать жертву, упрямо хранящую молчание. Вновь заставив меня поднять голову, ласково похлопал по щеке. — Прости, милая. Исключительно в воспитательных целях. — Ублюдок. Я вскинула острый взгляд, не выдержав. Сводная сестра рядом чуть не задохнулась от возмущения, Марк же, казалось, наоборот — развеселился. — Ну наконец-то, — он склонился, и я про себя отметила необычный цвет его глаз. — Думал, никогда не увижу того, чем наградили тебя эти глупые феи. Помимо часовой стрелы, — он довольно хлопнул рукой по карману брюк. Не слышу и почти не дышу, с замиранием сердца выстраивая логическую цепочку — ту, которая в мгновенье связывает чернильную темноту моего обретённого глаза и тёмную лазурь его. По телу в первый раз проходит лёгкий озноб, передавшийся коснувшемуся меня парню. Ляхтич не ожидает такой реакции и пристально вглядывается в мои глаза, изучая радужки. Дейла рядом бормочет что-то недовольное, но Марк грубо обрывает её, и девушка затихает. А затем переводит почти обречённый взгляд на скрытый под тёмной линзой глаз, и на его лице проступает смесь облегчения, веселья и холодного превосходства. — Какая жалость, — усмехается он, отступая на шаг. — Такой благородный чёрный цвет испортить этим болотно-серым. Хорошо, что у той, которая суждена меня Временем, внешность гораздо приятнее, чем у твоего уродца. — Сколько ещё ты будешь ею хвастаться? — ревниво шипит Дейла, на что он лишь издаёт короткий снисходительный смешок. — Не волнуйся, Огнева. Уверен, даже то охристое недоразумение на твоём глазу в сотни раз смазливее спутника нашей фейры. Может, мне стоит сделать доброе дело, ммм? — его тон набирается какой-то непривычной доброжелательности, резко контрастирующей с пронизывающим до костей холодом взгляда. Губы искривляет лёгкая ухмылка. — Я убью его. Решу твою проблему. Ты ведь хочешь этого? Трескучим голосом выдаю какой-то ответ, больше похожий на тихий хрип, и в бессильной злости сжимаю в кулаках подол собственного платья, с ужасом ощущая, как слабо тлеющую ярость окончательно тушит залившая душу печаль. Предательские капли собираются в уголках глаз, и я бессильно склоняюсь над багровым ковром, видя перед собой лишь расплывчатое очертание чужих ботинок. Марк заносит ногу для последнего удара, но, неожиданно передумав, отворачивается и идёт прочь. Где-то в отдалении слышится хлопок двери, а я, с трудом взобравшись на подоконник за плотными шторами, прислоняюсь щекой к оконному стеклу и закрываю глаза, вслушиваясь в ускользающие из зала внизу звуки музыки. Внутри, где-то очень глубоко, заботливо укрытые пеплом обиды и разочарования, слабо шевельнулись чёрные ростки. — Ненавижу.

***

Весна была излишне холодной, недостаточно солнечной и раздражающе непостоянной. Задержав дыхание, я наблюдала, как на руку легки несмелые лучи, но тут же обречённо выдохнула — быстро потускнев, они оставили лишь воспоминание о тёплом прикосновении на запястье. Шторы тут же решительно задёрнуты. Опрокинув в себя остатки кофе и едва не глотнув гущи, начала задумчиво тарабанить пальцами по столу. Коротко хмыкнув, ополоснула кружку и, по привычке захватив с комода ключи, покинула квартиру — как всегда, не запирая. С Лиром я знакома около полугода. Может, потому, что он никогда не задавал лишних вопросов, тем не менее, всегда выслушивая меня, может, потому, что не особо удивлялся историям об Эфларе и вообще всём, что со мной успело стрястись, начиная с тринадцатилетия, может, потому, что был странным. Даже беря в учёт то, кем он являлся. Обычно пустынный городской парк встретил меня несмелым пением перекликающихся птиц и влажными молодыми ростками травы. Солнце, поймав настроение просыпающихся, выглянуло из-за туч и слегка улыбнулось, тут же прогревая облачённые в длинный тёмный кардиган плечи. Вздохнув, начинаю неспешно подниматься на декоративный, но от этого не менее высокий холм, по пути то и дело растерянно оглядываясь. Откровенно говоря, мнения самого Лира никто не спрашивал и выслушивал он чужую историю вряд ли по доброй воле. Первое время на мои слезливые признания в совершённых ошибках и столь неудачно сложившейся судьбе он лишь закатывал глаза и уходил, позже — вообще скрывался и делал вид, что я разговариваю с воздухом, но моя упорность, питающаяся от чёткого осознания того, что парень далеко уйти всё равно не может, дала свои плоды. Недавно он даже попытался погладить меня по голове. Неудачно, правда, но так трогательно. Видимо, всё было слишком чётко написано на моём лице, так как Лир, неожиданно рассердившись и слишком уж раскрасневшись на смену своей привычной бледности, ушёл на неделю. С понедельника по воскресенье я то и делала, что извинялась, а через семь дней, приготовившись вновь вымаливать у обиженного мальчишки прощение, с удивлением обнаружила его, сидящего на вершине холма. Ожидающего. Меня. Тогда, впервые за достаточно долгое время, я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Хотя, успех в приручении подростка-эррантии за такой относительно короткий срок любому показался бы хорошим достижением. Замечаю полупрозрачную макушку, маячащую из-за контура холма и, усмехнувшись, ускоряю шаг. Чувствую на себе насмешливый взгляд, когда, несколько раз поскользнувшись, всё-таки взбираюсь на плоскую вершину. Не считая излишней серьёзности, часто перетекающей в циничную насмешливость, мальчишка был ничем не примечателен. Его одежда была старомодной, а безукоризненно чистое жабо ясно давало понять, что до простого смертного ему при жизни было, как до озера у подножия, в котором, как предполагаю, и прекратилось его существование. Наверняка узнаю вряд ли — эррантии достаточно скрытные существа, а лезть в чужое прошлое без согласия его владельца вряд ли можно считать признаком хорошего тона. Этот же был скрытным настолько, что даже имя, по которому я к нему обращалась, было мною же придуманным. Что удивляло, так это его осведомлённость об Эфларе и часодействе в целом — Лир явно был остальцем, но на все мои расспросы лишь пренебрежительно отмахивался, не преминув загадочно ухмыльнуться. — Доброе утро. Я последовала его примеру и, предварительно сбросив кофту вниз, уселась, скрестив ноги. Ненадолго задумавшись, повалилась на спину, подметив, как насмешливо-озадаченно смотрел на меня Лир, склонив седую мальчишескую голову набок. — На чём я там остановилась? Вздохнув глубоко, будто готовясь к погружению, закрываю глаза. Язык быстро пробежался по пересохшим губам, и я почти готова поспорить, что во рту разлился горький привкус. Думала ли я, отчаянно борясь за право пройти посвящение, что когда-нибудь буду об этом жалеть? Тосковать по времени, когда на мне не стояла метка принадлежности в виде дрожащего антрацитового блеска в чужом глазу? Что буду мечтать когда-нибудь проснуться и почувствовать себя избавленной и от дара, и от флёра, и от обязанности перед — какая ирония! — всей Вселенной? Ожидала ли я, что будучи униженной, растоптанной и заживо сожжённой в котле собственных чувств всё равно не смогу задушить то ненавистное щемящее и неестественно, отвратительно нежное чувство, блёкло-жёлтым огоньком вспыхивающее в душе каждый раз, стоило взгляду встретится с парой точно таких же глаз? Потому что ненависть, всё время питавшаяся моим же отчаяньем и нежеланием верить в собственную безысходность, исчезла вместе с появлением спокойного ощущения обречённости. А ярость, которую я обычно испытывала, стоило Ляхтичу появиться в поле моего зрения, сменилась невыносимой тоской и искусно скрытыми в уголках глаз позорными слезами. — Хотела бы сказать, что не помню той ночи. Не помню бешеного полёта в пустоту, когда зловеще потемневшие, почти кровавые крылья безжалостно рассекали воздух в попытке опередить смерть. Хотела бы соврать, что не задыхалась от боли в груди, будто наяву слыша холодный равнодушный голос, педантично отсчитывающий последние минуты. Хотела бы убедить, что все мои мысли носили исключительно эгоистичные мотивы и всё, чего я желала — спасти собственную шкуру. Но мне было плевать. Лир тяжело вздыхает. Чувствую коснувшийся щеки холодок неощутимого для лишённого способности видеть ветерка и улыбаюсь, не открывая глаз и не подавая никаких признаков, что заметила его мгновенную слабость. — Я обезумела, узнав, что с ним случилось — чувство безопасности партнёра не включало в себя учтиво-маячащее извещение о его зачасовании, ведь, фактически, Марк не умер. А то, что до белых тапочек и грустной музыки ему оставалось всего ничего, было деталями. Нос внезапно резко зачесался. Нехотя раскрыв глаза, я в изумлении застыла — на замёрзшем кончике трепетали хрупкие крылья капустницы. Чихнув и проводив недоумевающим взглядом этот затерявшийся осколок лета, вновь сомкнула веки. — Я не слышала — или отказывалась слышать голоса, убеждающие, что соваться на поле старочасов раньше предназначенного судьбой — чистое безрассудство. Но кто мог меня остановить? А отыскав его, скрюченного на огромном зловеще чёрном цветке, с застывшим выражением, полным ненависти и тихого отчаяния, с беспомощно стиснутыми в кулаках руками, крепко прижатыми к груди несколько левее солнечного сплетения, не имела возможности размышлять. Я делала то, что велело мне бешено колотящееся сердце и ускользающие сквозь пальцы уже секунды, отсчитываемые всё тем-же торжественно-мрачным голосом. Повернув голову, наблюдаю, как подросток, лёжа на животе и подперев лицо руками, с трогательной осторожностью касается кончиком пальца капли росы, застывшей на подсыхающей траве. Тень разочарования ложится между чуть сведённых бровей, и он серьёзнеет, тут же принимая сидячее положение. — Я не плакала. Совсем. Лишь особенно тяжело дышала, чувствуя на плечах всё возрастающую тяжесть навалившейся усталости, подминающей под себя и склоняющей всё ближе к земле. Водила пальцами по его скулам, очерчивала тонкую линию бескровных губ и что-то бормотала, бормотала… А затем он вдруг вздрогнул и резко распахнул неестественно яркие на фоне серой бледности лица глаза, тут же встретившись с моими. Мальчишка в недоумении. Я пожимаю плечами. — Я всего лишь трусливая девчонка, Лир. Сбежала, не дав ему опомниться и сделать простые выводы. Оставила свою часовую стрелу на случай опасности, дождалась момента, когда он окажется в окружении живых, и поспешила в Расколотый замок. А потом… Не знаю, заслуга ли это лично моя или сказалось вынужденное «назначение» на должность Времени, но каждую ночь меня выворачивало. Я лезла на стены от метафизической боли, пронизывающей каждую клеточку тела, и мечтала любым способом прекратить это. Естественно, исключая суицид. Даже тогда я заботилась о нём больше, чем о самой себе, — не могу сдержать циничный смешок. Подросток внимательно оглядывает меня несколько мгновений, а затем, помедлив, садится рядом. Подпирает руками лицо, локтями упираясь в подтянутые ближе колени, и пустым взглядом скользит по едва качающимся верхушкам дубов. Следую его примеру, ненадолго замолкая. — Легче сбежать от своих страхов, чем попробовать встретится с ними лицом к лицу. И я,.. Я ничтожество. Я сумела бросить всех. Почему не Фэш? — с горячностью перебиваю сама себя, не повышая голоса и сжимая ладони, тут же запутавшиеся в колючей траве. — Всё было бы проще. Подношу руку к лицу и разжимаю кулак. Попавший в плен пальцев молодой листок поднимает порыв ветра, унося куда-то ввысь, к разгорячённому апрельскому солнцу. Лир вдруг подскакивает, намереваясь поймать упущенный лист, и я завороженно смотрю на то, как сквозь его ладонь пролетает маленькая зелёная вспышка света. Мальчишка поднимает голову и смотрит на меня с непривычной, широкой, искренней улыбкой. Лучи солнца прошивают подростка блеклым свечением, и я невольно усмехаюсь в ответ. — Прости.

***

Звёзды заглядывают в плотно закрытое окно словно настырные соседи, рыщущие по округе в поиске повода для сплетен. Воровато оглядываясь на скрывающуюся за тучами луну, подслушивают чужие вздохи, пропитанные мучительными всхлипами. Довольно сверкая в непроглядной мгле, ехидным шёпотом передают ветру слухи, что тут же разносятся по верхним этажам многоэтажек и теряются в неодобрительно шелестящей листве. Холодно. Дрожащими руками откидываю одеяло и бреду на кухню, хорошо отточенным движением щёлкая кнопкой электрического чайника. Добираюсь до ванны и подставляю ладони под горячую воду, умывая лицо с дрожащими, почти синими губами. Закрываю кран и обессиленно склоняюсь над раковиной, руками опираясь о холодные бортики. Медленно поднимаю взгляд, и сначала вижу лишь тёмные круги, скопившиеся под тусклыми глазами. Вздрагиваю и отстраняюсь, в ужасе отступая назад. За плечами вырос неустанно маячащий повсюду силуэт. Оглядываюсь и, нервно сглотнув, обнаруживаю, что ванна пуста. Вновь смотрю в зеркало, больше не обнаруживая ничего, выходящего за рамки понимания. Трясусь от странной смеси страха и истерики внутри, а выбежав, громко хлопаю дверью, опрометью бросаясь на кухню. По телу пробегает ватага мурашек. Чувствую, как холод сковывает движения, но заканчиваю приготовление чая, не обращая внимания на внушительное количество кинутого сахара и навязчивое ощущение чьего-то дыхания на собственном затылке. Вытаскиваю ложку, но рука вдруг особенно резко дёргается, заставляя выронить некрепко зажатый между онемевшими пальцами предмет и опрокинуть кружку на пол. Стекло пронизывает сеть трещин, тут же разделивших его на некрупные осколки. Считаю от четырнадцати до нуля на немецком в попытке выровнять рваное дыхание. Воля даёт слабину, и я пячусь назад, отступая к спальне. Чувствую себя ребёнком, прячась в ворохе толстых одеял от бархатного с насмешливыми нотками смеха, прочно засевшего в голове. Отползаю к стене и осторожно выглядываю из-под плотного полога. Темнота скалится рядом ровных зубов. Закутываюсь плотнее, когда словно издалека раздаётся резкий звон. Не обращаю внимания, всецело сконцентрировавшись на когтистых руках со скрюченными пальцами, тянущимися к моей щеке. Сердце пропускает удар, смиряясь с неизбежным. — Василиса, — скребущим шёпотом по натянутым струнам нервов. Тяжело вздохнув, медленно сажусь на кровати и покорно закрываю глаза, почти физически ощущая удивление в чужом взгляде. Не вечно же мне убегать, верно? — Я больше не могу. Сухой надтреснутый смех уносит последние отголоски желания бороться, и тьма принимает меня, отчаявшуюся и не сопротивляющуюся, в морозные объятья. — …Василиса? Резко распахиваю глаза и тут же отворачиваюсь. Проклиная спутавшиеся в ногах одеяла, пытаюсь скрыть не вовремя охвативший тело озноб и добраться до ванной. Чужое тело преграждает мне путь, а я, усердно протирая глаза и лихорадочно думая, что делать, стараюсь сделать голос как можно более недовольным: — Не вовремя, Ляхтич. Не мог дождаться утра? Кровать прогибается под чужим весом и мне приходится спрятать лицо в руках, за сонным сопением пытаясь скрыть настоящую панику. — Дверь была открыта. — Правильно, Марк. И её ещё никто не закрывал, так что проваливай, или… — Что? — в скучающем тоне проглядывают нотки веселья, и мне неожиданно хочется широко улыбнуться. При чём, желательно, одновременно заливая чужое плечо подкатывающими слезами. — Кем бы ты ни стала, вряд ли кто-то будет всерьёз бояться тебя, рыжая, — спокойно и подчёркнуто беззлобно добавляет он. — Просто позоришь Огневых своей мягкотелостью. — Вот уж не твоя забота. — Что снилось? Приоткрываю тёмный глаз и с облегчением замечаю, что в комнате царит кромешный мрак. Подтягиваю колени ближе к себе и, рискнув, поднимаю веки. — Так заметно, что мучаюсь кошмарами? — Ты кричала, как резанная. — Нужно перестать смотреть ужастики на ночь. — Серьёзно? Тяжело выдыхаю, тоскливо скользя взглядом по тёмному силуэту против слабого неестественного света мерцающих в окне звёзд. — Это тебя не касается. Тихо соплю, посчитав свой ответ исчерпывающим, и собираюсь улечься, наслаждаясь минутами отдыха от ненавистного холода, отступившего, стоило Марку присесть рядом. Щека готова прикоснуться к сбитой подушке, но я замираю, ошеломлённо чувствуя смазанное тёплое касание на виске. Медлю в непонимании, и этой заминки хватает, чтобы тёплые губы накрыли мои. А затем… Тихо вспыхивают изумрудные цифры, медленно начиная закручиваться в спираль вокруг. Я всё-таки плачу, чувствуя, как сильные руки осторожно скользят по спине, а из-под кончиков пальцев вырываются растекающиеся по коже вспышки тепла. Эмоции захлёстывают с головой, стоит оказаться под лучами его солнца, и я нежусь в ласке, отогревающей безнадёжно замерзшее сердце. Жалобно всхлипываю, отрываясь для жадного глотка воздуха, и чувствую горячее сбившееся дыхание над своим ухом. — Глупая фейра, — в голосе явственно читается насмешка. Чужая ладонь исчезает со спины и на миг воцарившуюся тишину обрывает громкий щелчок пальцев. — Попалась. Не успеваю сообразить и осознать произошедшее — над головой вспыхивает холодный огонёк, в мгновенье ока разогнавший темноту. От неожиданности прищуриваюсь, впрочем, найдя в себе силы не отвернуться. Я больше не могу. Зелёные знаки ускоряют свой ход, бурным потоком отделяя весь остальной мир. Без линз, Марк. Глаза в глаза. Ты ведь этого хотел? — И ты… тоже. Цифры вспыхивают особенно ярко перед тем, как рассыпаться на тысячи мелких искр. Ляхтич внимательно и непривычно-серьёзно рассматривает меня, придерживая указательным пальцем подбородок, а затем обречённо выдыхает. Не могу прочесть весь спектр чувств в его глазах, но отчётливо различаю тщательно скрытое разочарование. Растягиваю губы в ядовитой ухмылке, внутренне воя от боли. — Как тебе, Ляхтич? Нравится цвет? — с удовольствием растягиваю наполненные желчью слова, чувствуя, как по рукам пробегается остерегающая волна мурашек. — Может, тебе понравится, если я расплачусь и буду умолять тебя ответить? — внутренности скручивает тугим узлом, но я лишь тихо хриплю, сумев окончить фразу. — Думаешь, легко мне сдержаться, игнорируя возможность убить тебя? Ненавижу, слышишь? Я тебя ненавижу! — сгибаюсь пополам от собственных слов, словно проткнутая стальным прутом, с горьким ликованием заметив, как по лицу светловолосого невольно пробегается болезненная гримаса. Силюсь выпрямиться, когда Марк поднимается и, не удостоив меня взглядом, выходит из комнаты. В прихожей негромко хлопает, протяжно скрипнув, ветхая дверь. Обессилено падаю на постель, чувствуя, как кожу неприятно стягивают разводы высохших слёз. А затем наступает другая тьма. Впервые за долгое время я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.