higher

      Юнги не думал, что после выпускного вся его вроде как наладившаяся счастливая жизнь превратится в дерьмо. В самое вонючее в мире дерьмо, на которое глянешь — и даже жить больше не хочется, главное развидеть. Развидеть. Развидеть. И никогда больше не вспоминать. От греха, как говорится. На часах, скорее всего, уже раннее утро, а, может быть, всё ещё глубокая ночь — не имеет значения. Теперь.       Плавные движения бёдер, полное владение собственным телом, заигрывающие взгляды сверху вкупе с закусанными красивыми губами и — о господи — эта родинка на бедре. Парень даже протягивает руку вперёд, чтобы коснуться, но копошение рядом возвращает Юнги в реальность. Мин всё ещё чувствует пропитанное алкоголем дыхание на своей щеке, чувствует тяжесть чужой головы на своём плече, слышит даже эти тихие слова, которые адресованы и не факт, что ему.       — Свободные, блять, отношения, — Сокджин тянется к столику, на котором стоит ещё парочка полных до краёв бокалов с абсентом, но останавливается и садится ровно, выпрямляясь в спине. Юнги никогда не видел Сокджина таким, ведь он всегда был «примером для подражания», «замечательным сыном», «лучшим учеником», но никак не «ужравшийся в доску Ким — мать его — Сокджин». Хотя Юнги его даже отчасти понимает: тоже в курсе об их с Намджуном дерьме.       Виляющая шикарными бёдрами с прекрасной родинкой над коленочкой стриптизёрша больше не привлекает внимание. Юнги понимает, что всё их притворство, что всё, вообще-то, ок — сыграло с ними злую шутку. Да и идти с отчаявшимся или разбитым, или отчаянно-разбитым Сокджином в бар было глупостью. Сразу ведь было ясно, что напьётся. Не в первый же раз, потому что всё далеко не ок, даже на троечку не тянет. На единичку с минусом и то еле-еле. За эти пару месяцев с момента выпуска из школы произошло сразу много непонятного дерьма, и тот факт, что никто не попытался это исправить — лишь добавляет пару сотен восклицательных знаков к единичке с минусом.       — Свободные, сука, — Сокджин замахивается и бьёт по столику перед собой. Стаканы с абсентом слегка съезжают по влажному столику к краю, но остаются целыми. Сокджину хватит. Ему бы воздухом свежим подышать, да ещё хорошенько всё обдумать, так ли он понял вообще? Может, страдает только зря. Юнги поднимается на ноги, надевая поверх своей толстовки ещё одну тёплую кофту, и потягивается: зная Намджуна, Сокджин всё понял правильно. Дурацкий Ким Намджун с его дурацкими заскоками и вечно витающей в облаках самооценкой. Дибильный Ким Намджун, который статус друга променял на Хосока, с которым торчат вечно в студии. Музыка, видите ли. Ким — идиот — Намджун, который сначала был ванилькой такой, что смотреть тошно было, а потом при всех и сразу, глядя Сокджину в глаза, заявил: «Я тебе ничего не должен. У нас свободные отношения».       Юнги пытается выбросить всякий хлам из головы и помогает Сокджину подняться, закидывая его руку себе на плечо: ему уже давно хватит. Ещё с того момента, как Юнги поднял трубку посреди ночи и услышал сквозившие отчаянием «забери меня отсюда» и «меня обижают» пьяным голосом прекрасного сына Сокджина слова.       — Не будь бабой, — рявкает Юнги, когда слышит частое шмыгание носом и уже успевшее всех задолбать «я ведь люблю его», но Джин на это не реагирует, лишь хватает со столика бокал с абсентом и пытается вылить в себя, но Мин перехватывает его огромную руку, забирая спиртное и роняя парня на диван. Джин смотрит ошалело, а потом с пьяным вызовом в глазах и громко-громко:       — И не буду.       Юнги тихо смеётся, наблюдая, как Сокджин клюёт носом, так же тихо ругая Ким — грёбаного — Намджуна красноречивыми трёхэтажными конструкциями, и сам же глотает проклятый абсент непредусмотрительно большими глотками.       На улице нет и намёка на рассвет: огромное чёрное полотно над головой без единой звезды, как бывает только в городе, бледная луна и треклятый ветер, продувающий под распахнутое юнгиево пальто. Холодно. Жёлтые фонари уныло освещают улицы, неподалёку пьяная толпа людей гогочет над очередной тупой шуткой. Юнги вспоминает, как пару часов назад нежился после вкусного ужина своей матушки в собственной кровати и обречённо вздыхает — Сокджин что-то бормочет над ухом и плачет. Как самая настоящая девочка с разбитым сердцем.       — Постой аккуратно, я вызову такси, — Юнги подводит Сокджина к стене, думая, что тот сможет удержаться на ногах, но парень лишь съезжает по стенке вниз прямо на холодный грязный асфальт, а идея вызвать такси отпадает сама собой.       Мин Юнги листает контакты в собственном телефоне, грустно подмечая, что со многими этими людьми уже давно не общается, а с оставшимися всё слишком сложно: имя бывшего лучшего друга находится в самом конце списка.       — Я позвоню Намджуну, — Юнги смотрит прямо Сокджину в глаза с мёртвым спокойствием. Джин порывается подняться на ноги и к чёрту забрать мобильный у проклятого Мин Юнги, но снова падает на землю, больно прикладываясь затылком о бетонную стену. Перед глазами всё плывёт, но даже так он видит, как Юнги прикладывает телефон к уху, слышит, как раздаются длинные гудки, и голос Намджуна тоже слышит.       — Намджун-а, — Юнги слегка раздражён, когда отчётливо слышит громкий смех Хосока на заднем плане, какой-то непонятный скрип и хлопок, а затем наступает тишина. Тяжёлая и давящая тишина, разбавляемая дыханием в динамик, — забери Сокджина, он напился и не может самостоятельно передвигаться.       На том конце телефона лишь что-то щёлкает (Юнги думает, что это зажигалка), но больше ничего. Ни «да», ни «нет». Намджуну реально всё-равно.       — Он тут сопли развёл, как баба ноет сидит, — Мин кидает беглый взгляд на сжавшегося у стены Сокджина, которого, кажется, тошнит, — и его тошнит. В ответ усталое «где вы» и ещё один хлопок, а после — рычание мотора и чей-то голос на фоне. Юнги быстро диктует адрес и сбрасывает звонок. Его это тоже всё порядком заебало.       Когда приезжает Намджун — Сокджин всё ещё ноет и вытирает сопли рукавом своего пальто. Он так и сидит у стены на грязном асфальте, так и бормочет несвязные друг с другом фразочки себе под нос. Подаренная на совершеннолетие родителями Намджуну тачка наконец-то пригодилась: Юнги смотрит неодобрительно, как он вылезает из машины в одной рубашке и торопливым шагом идёт к ним навстречу. Мин наклоняется, чтобы помочь подняться Сокджину, но крепкая хватка на его плече сама за себя говорит «не надо».       — Иди в машину, — Намджун забрасывает руку Джина себе на плечо и бережно перехватывает за талию, поднимая над землёй, — я сам. «Всё-таки не всё равно» — Юнги бьёт рукой себе по лицу и идёт в сторону намджуновой машины — «два долбоёба».       Сокджин больше не ноет и не бузит, и взгляд у него более-менее ясный. Даже немного шокированный. Юнги думает, поставь его сейчас на землю — он определённо бы сам дошёл до намджуновой машины, но этот актёришка ещё больше цепляется за ворот рубашки Намджуна и тычется лбом в шею. Соскучился. У Намджуна, несмотря на их свободные отношения, взгляд тёплый-тёплый, а руки прижимают тяжёлое тело ближе к себе — тоже соскучился. «Реально долбоёбы» — думает Юнги и открывает дверцу машины.       Открывает и закрывает, снова открывает и смотрит на сажающего в машину пьяненького Джина Намджуна взглядом «это что, блять, за херня?». Намджун не отвечает, только пожимает плечами и пристёгивает Джина ремнём безопасности. Так надо. Юнги снова смотрит на заднее пассажирское сидение и перехватывает чужой, полный безразличия взгляд. Ну да. Кто бы сомневался. Руки в карманах пальто плотно сжаты в кулаки, когда парень садится в машину, буквально прилипая к окну. Будто бы гаражи и грязные подворотни шикарное зрелище. А ведь и правда.       Но спустя минут пятнадцать начинает ужасно клонить в сон: Юнги откидывается головой на спинку сидения и медленно скользит по салону автомобиля взглядом, чуть дольше задерживаясь на ладони Намджуна на бедре Сокджина. Как будто так и надо. Свободные же отношения. Намджун пристально следит за дорогой, и только теперь Мин подмечает, что едут они хрен-знает-где.       — А куда мы? — Юнги зевает и прогибается в спине. Косточки хрустят, а тело расслабляется. В горле всё ещё жжёт от выпитого абсента, а в целом всё в порядке. Блаженство.       — За Хосок-хёном, он в студии остался закончить работу, — Намджун почему-то не реагирует на его вопрос, и отвечает почему-то Чонгук. Смотрит в упор своим равнодушным взглядом и не моргает. Юнги смотрит в ответ, потому что хер он ему проиграет. Но Чонгук отворачивается сам.       Хосок-хёном, блять.       Юнги больше ничего не спрашивает, только смотрит на намджунову руку на сокджиновом бедре и почему-то завидует. Да-да, именно завидует, потому что между этими двумя дерьмо исключительно из-за их обоюдной тупости, а у Юнги дерьмо в жизни — отдельная история. И он ни в чём, особо-то, и не виноват. Всё Чонгук. Точнее, чёртова чонгукова ревность. Намджун заворачивает за угол и тормозит у видавшего века здания. Задняя дверь машины со стороны Юнги тут же открывается, впуская внутрь ледяной воздух и широкую улыбку вместе с лисьим прищуром паковских глаз.       — О, — Чимин тянет это «о» искренне удивлённо, но улыбаться не перестаёт, — привет, хён!       Дверь машины всё так же открыта, тепло поспешно выходит на улицу, а Намджун вытаскивает из-под себя куртку и накрывает ею Сокджина.       — Вы либо залезаете, либо идёте пешком, — рявкает Намджун, вполоборота глядя на Юнги, — двигайся давай, на улице не лето. Юнги сперва двигается, позволяя Чимину залезть в машину, а потом понимает к у д а он подвинулся. Горячее бедро Чонгука упирается в его так тесно, что хочется отодвинуться. Выйти и пойти пешком, но справа его зажимает Чимин и лезть через него — значит быть облапанным с ног до головы. Юнги только выдыхает и ошалело смотрит на лицо улыбчивого Хосока, который ему подмигивает, а после — пытается усесться на сидение. Юнги двигается к Чонгуку вплотную, чуть ли не залезая на него, а сам Чон вжимается в дверцу автомобиля, предусмотрительно заблокированную. Чонгук поднимает руку и забрасывает её Юнги на плечо, прижимая ближе, потому что Хосок особо не церемонится — толкает Пака в бок, удачно усаживаясь на выбитое место. И плевать, что машина уже забита, как консервная банка — Хосок продолжает пихать Чимина, говоря подвинуться.       — Давайте Джин-хёна в багажник положим, — Чимин тыкает пальцем в переднее сидение и шипит, когда Хосок больно щиплет за бок, — он всё равно пьяный, даже и не вспомнит.       Намджун перегибается через коробку передач, поправляя съехавшую с ног Джина куртку, и поворачивается к Чимину.       — Не хочешь прогуляться пешком? — Намджун выгибает бровь и говорит на полном серьёзе. Запал Пака сразу стихает, и парень обидчиво дует губы. Сраная дискриминация. Кому-то всё, а кому-то пешком через полгорода. Показавшийся Тэхён лишь неловко улыбается и закусывает губу. Странная собачонка Хосока. До сих пор за ним хвостиком бегает.       — Сядешь ко мне на колени? — Чонгук шепчет это на ухо, слишком горячо выдыхая: — хён.       Это было, вроде как, тихо, но почему-то сейчас на Юнги смотрят все: даже Сокджин с переднего сидения повернул голову в его сторону и с насмешкой в глазах улыбается. Грёбаный Чон Чонгук, ну кто просил, твою-то мать?       — Да нет, всё в порядке, я пешком дойду, — Тэхёну неловко, он говорит это негромко, но всё внимание переключается сразу на него. Юнги облегчённо выдыхает, делая вид, что не обращает внимания на чонгуков нос, уткнувшийся ему в висок. И, вроде как, да, иди-ка Тэхён ты пешком, а ещё лучше Чимина с собой забери, но знание того, что Ким Тэхён живёт недалеко от их бывшей школы, а это ну очень далеко отсюда — давит на совесть. Юнги только шипит себе под нос говорящее само за себя проклятое «блять» и скидывает руку Чонгука с своего плеча, забираясь к нему на колени.       — Поехали уже, — Юнги упирается затылком в крышу машины, а Тэхён говорит счастливое «спасибо» и слишком громко захлопывает дверь. Джин смеётся — это видно по его подрагивающим плечам, а Намджун только улыбается. «Друзья, вашу мать».       Намджун едет никому непонятными дорогами — через гаражи, какими-то неизвестными проулками, где угодно, но не по трассе. И Юнги хочет его убить, медленно расчленить и выпотрошить, потому что горячие руки под его курткой на боках обжигают. Мин ёрзает на чужих коленях, пытаясь освободиться от грубой хватки, но делает только хуже — Чонгук упирается лбом в его спину и дышит глубоко. Тепло его дыхания Юнги чувствует даже сквозь куртку, но ничего не предпринимает — только закусывает губу и молча смотрит на него через зеркало заднего видения.       — Ещё потрахайтесь здесь, — как-то обижено бросает Чимин, и Юнги вынужден перевести взгляд на Пака: тяжёлый взгляд тёмных глаз и слишком сильно сжатая в руках куртка. Он уже хочет потрепать его по волосам, и сказать, хей, Чим-Чим, успокойся, между нами уже давно ничего нет, но горячие руки до этого лежавшие на его боках под курткой, перемещаются под футболку и ложатся на живот, поглаживая тёплую кожу. Вместо придуманных слов, глядя Чимину в глаза, он только рвано выдыхает. Чёрт возьми.       — Только не в моей машине, — подъёбывает Намджун и сворачивает, наконец-то, на нормальную дорогу. Юнги смотрит в зеркало заднего видения прямо на Чонгука, чувствует, как он сжимает свои пальцы на его животе, когда сам Юнги слишком ощутимо проезжается задницей по паху, как выдыхает горячий воздух в его, юнгову, спину, и улыбается. Широко и самодовольно. У них с Чонгуком не свободные отношения, они просто в какой-то момент наорали друг на друга и перестали разговаривать вообще. Никаких обязательств, свободная жизнь. Юнги даже нравится. Особенно, как Чонгук по локоть залезает ему под футболку и сжимает сосок. Очень нравится. Юнги закрывает глаза и дышит в пыльную обивку намджуного сидения, когда Чонгук перекладывает правую руку на его бедро и сжимает. Как собственник. Нереально заводит.       Но когда открывает — весь запал пропадает, улыбка с лица и все неприличные мысли, атакующие его голову, сходят на нет, только прежнее ощущение, что его используют — больно бьют по мозгам. Юнги смотрит в зеркало заднего видения и видит, как Чонгук прижимает его ближе, трётся лбом об пальто на его спине и улыбается, глядя Чимину в глаза. Мол, моя игрушка, не твоя. А Чимин перехватывает взгляд Юнги и улыбается в ответ, поднимая брови и кивая вперёд. Чонгук смотрит прямо Юнги в глаза и невесомо касается губами его плеча.       — Вот сука, — Юнги дёргает плечом и просит Намджуна притормозить. Машина останавливается, недовольный намджунов взгляд утыкается прямо Юнги в глаза, но тот смотрит в ответ. Так надо. Сокджин перехватывает намджунову ладонь, успокаивая, и мягко гладит пальцем по ладони, пока Юнги отбрасывает от себя чонгуковы руки и перелезает на колени к Чимину. Просто потому что заебало.       Юнги знает, что Чимин улыбается, когда кладёт свои руки на его бёдра, знает, как на всё это смотрит Чонгук, но сейчас всё равно. Грёбаная ревность и Чонгук — это уже заебало до такой степени, что Юнги бы даже начал носить пояс верности, если бы она испарилась так же неожиданно, как и появилась. Но Чонгук дёргает Юнги за руку так неожиданно, что даже задремавший на плече собачонки-Тэхёна Хосок открывает глаза и пытается вникнуть в развернувшуюся драму.       — Охуел? — Юнги впервые за долгое время выходит из себя, и если бы не было так мало место вокруг — он бы врезал. Но в машине даже дышать практически нечем, поэтому Юнги лишь пальцами хватает чужой подбородок и притягивает к себе, выдыхая пропитанным спиртным воздухом в лицо: — я тебе не шлюха, ок?       — Шлюха, — усмехается Чонгук и выпускает из захвата чужую руку и смотрит глаза в глаза своим этим взглядом. Как тогда, в кабинете, когда застукал его и Чимина на коленях. Только вот тогда в сердце что-то ёкнуло, а в этот раз хочется только добить. Мин Юнги изворачивается на чужих коленях и хватается ледяными пальцами за паковскую шею, притягивая ближе и касаясь собственными губами чужих — горячих, которые тут же открываются в возмущении, но Юнги лишь пользуется замешательством — проникая в чужой рот языком. Чимин расслабляется и кладёт свою ладонь на талию Юнги, но Намджун резко жмёт на педаль газа, как-то обречённо и слишком громко, так, чтобы все услышали кричит:       — Долбоёбы.       Юнги больно бьётся головой о крышу машины и приходит в себя, Чимин смотрит на него как-то тепло, прижимает ближе к себе, но взгляд невольно цепляется за Чонгука, который смотрит в окно и кажется раз в двадцать меньше. Выглядит как смущённый мальчик-одуванчик Чонгук из средней школы. Но Юнги-то знает, что палку перегнул, поэтому собственноручно убирает от себя чиминовы руки и хочет перелезть обратно, на горячие родные колени, но Намджун тормозит так резко, что Чимин едва ли не вылетает вперёд.       — Вылезайте, — как-то нервно говорит Намджун, снимая блок с двери со стороны Чонгука, но никто не шевелится, — вылезайте, блять, быстро! Юнги смотрит, как мимо проулка, в который они свернули минуту назад, проезжает дорожно-патрульная служба. Ну теперь всё ясно, Намджун, у которого всё ещё нет прав, решил поступить благородно и выпнуть друзей посреди города в тёмном проулке, а сам — гонять полночи от копов. И не факт, что не попасться. Юнги уже что-то хочет сказать, но Чонгук открывает двери и выходит первый. Слова теряются сами собой, и он сползает с паковских коленей прямо в темноту ночного города, кидая последний взгляд на Сокджина, который так и остался сидеть в машине с намджуновой ладошкой на бедре. Чимин вылезает следом, Хосок хватает Тэхёна за руку и несётся дальше по проулку, о чём-то весело смеясь. Чёрт возьми.       Чонгук идёт в противоположную сторону спокойным шагом, а Чимин смотрит на Юнги с таким взглядом, будто сейчас расплачется от счастья, и делает пару шагов ближе. Юнги уже что-то хочет сказать: извиниться, но его запястье быстро оказывается сжато в чонгуковой ладони, и говорить что-то уже нет смысла. Наверное.       — Если хочешь остаться посреди города в половину четвёртого утра зимой — пожалуйста, — Чонгук смотрит на Чимина, как и всегда, никакущим взглядом. Вообще непонятно, что он о Паке думает, или не думает вообще. Парень не выпускает Юнги и упрямо шагает к выходу из проулка, кидая явно не Юнги, — тут до моего дома недалеко. Одолжу диван в гостиной до утра.       Юнги вслушивается в шаги сзади и послушно плетётся за раздражённым Чонгуком. Кто бы знал, как его всё это заебало. Рука, сжимающая его запястье, сама за себя говорит Юнги, что никуда он от Чонгука не денется, Чимину же — смотри на него, утопай в своих желаниях, но трогать не смей, не твоё.       До дома Чонгука и правда недалеко: буквально два квартала, пронизывающий ледяной ветер и замёрзшие пальцы на руках. Чонгук поворачивает ключ в замочной скважине и пропускает вперёд сперва Юнги, а затем заходит сам, не обращая внимания на нервно топчущегося в дверях Чимина.       — Заходи уже, — через спину бросает Гук и снимает куртку, вешая её на плечики и убирая в шкаф, — родители на работе. Гостиная справа. Диван весь твой, плед должен лежать там же.       Чимин только неловко кивает и стягивает с себя куртку, оставляя обувь прямо у порога. Юнги не успевает даже снять с себя пальто, только разуться, как Чонгук хватает его под локоть и идёт к лестнице.       — Мы просто поговорим.       Стоит Юнги подняться вслед за Чонгуком по лестнице и войти в его комнату — взгляд цепляется за всё ещё лежащие на столе книги и блокнот, которые он тут забыл давным давно, хочется посмотреть, что ещё здесь не изменилось, но Чонгук хлопает дверью и вжимает в неё тонкое тело Мин Юнги, как-то осторожно обнимая за плечи и пряча собственное лицо в изгибе чужой шеи, слегка сгибаясь в спине.       — Ну что, доказал? — голос у Чонгука какой-то забавно-печальный, Юнги даже слегка улыбается, легонько сжимая в кулаке чонгукову футболку на плече.       — Понравилось?       — Понравилось, — Юнги отвечает честно. Даже когда Чонгук со всей своей силой бьёт кулаком в дверь — не прекращает грустно улыбаться. Глаза у Чонгука чёрные-чёрные, в них эта его грёбаная ревность и детская обида. Хочется обнять, приласкать, но язык всегда работает быстрее мозга.       — Если тебе нужна игрушка, чтобы выёбываться перед Чимином — выбери, пожалуйста, другую, — Юнги говорит это тихо настолько, что сам не уверен, что услышал. Зато его услышал Чонгук, и остановившийся за дверью с поднятой рукой Чимин. — Я не твоя собственность, или я тебе нужен только для того, чтобы покрасоваться? И нужен ли вообще?       — Ага, — только и говорит Чонгук. А Чимин за стеной почему-то решает, что это вот — его шанс. Что нужно брать. Как только Юнги оттуда выйдет — брать, прекращать быть мудаком и… губы вообще-то до сих пор приятно покалывает. Но вместо криков, ударов и матов, Чимин не слышит ничего. Кроме какого-то копошения и тихого «аккуратнее» и «иди ко мне».       — Ага, — говорит Чонгук и наклоняется ближе, выдыхая в самые губы «нужен», «до боли в сердце нужен», «очень». Но ничего не предпринимает, потому что боится сделать что-то не так, боится потерять снова, поэтому только касается ладонью чужой щеки и морщится от боли. Юнги перехватывает чужую руку, смотрит на покрасневшие, содранные об дверь костяшки и почти невесомо касается их губами.       — Аккуратнее, — он отпускает чонгукову руку и цепляется пальцами за чужую шею, — иди ко мне.       Чонгуку повторять дважды не нужно: он льнёт, словно провинившийся котёнок, обнимает руками и ногами, и целует по-детски невинно, едва касаясь чужими губами своих. Но потом в его голове что-то щёлкает и он грубо толкает Юнги к стене, наваливается всем своим телом и уже грубо трахает его рот своим языком.       — Ещё хоть раз ты к нему подойдёшь. Ну да, как Юнги мог забыть. Грёбаная чонгукова ревность так просто не испарится из их жизни. Но то, как Чонгук грубо сжимает его волосы на затылке — очень даже нравится.       — А то что? — Юнги смотрит прямиком в чонгуковы глаза и усмехается, но в ответ получает лишь больнючий укус на шее и сильную хватку на бедре. Чонгук почти что вытряхивает Юнги из его пальто и толкает на пол, прижимая чужие руки над головой и практически укладываясь сверху.       Взгляд у него злющий, поцелуи грубые, а рука под футболкой делает только больно. Юнги пытается уйти от прикосновений, подсознательно понимая, что впервые видит Чонгука таким: грубым, властным, а не смущённого мальчика, которого если и зажмёшь где — сразу «ну тут же люди». Тот факт, что не он зажимает Чонгука и делает ему приятно, а совершенно наоборот — удивляет и приводит в восторг: Юнги выгибается в спине, льнёт ближе, и когда Гук всё же отпускает его руки — зарывается пальцами в чужие каштановые волосы.       Чонгук стягивает футболку через голову, расстёгивает джинсы и смотрит на Юнги: взмокшего, возбуждённого Юнги, который ладонью ведёт по подтянутому животу вверх, задирая футболку и открывая вид на выпирающие рёбра и розовые пятна сосков. Губы у Юнги красные-красные, припухшие от поцелуев, на шее красуется синеющий след от укуса, и Чонгук попросту зависает. Машинально ведёт по бедру Юнги вверх, через плотную ткань джинсов сжимая половинки «самой шикарной в мире задницы» и размашисто лижет шею, то опускаясь к ключицам, то засасывая мочку уха. Юнги только и делает, что скребёт короткими ногтями по чужой голой спине и приглушённо постанывает. И теперь его даже не заботит, кто кого трахнет. Ему дико нравится такой Чонгук.       Чонгук опускается всё ниже и ниже, оставляя горящие следы от губ практически в е з д е: целует под ключицами, всасывает горошинку соска в рот, обводя её языком, мажет языком по рёбрам и прикусывает под пупком. Юнги выгибается в спине, сильнее сжимает волосы Чонгука и стонет. Уже громко и раскрепощённо, потому что нравится. И плевать на то, что их, возможно, слышит Чимин. На всё плевать.       Чонгук стаскивает джинсы с божественных тонких ног и слегка прикусывает нежную кожу на внутренней стороне бедра, а потом всасывает, оставляя пятнами алеть засосы. И в каждом его движении читается «моё, моё, моё», но это только распаляет желание. Парень зубами цепляется за резинку боксёров и тянет вниз, когда как Юнги приподнимает задницу, чтобы было удобнее, а затем самолично стягивает с себя футболку. Лежать вот так — абсолютно обнажённым перед Чонгуком сейчас как-то смущающе, а оценивающий взгляд только заставляет безбожно краснеть. Юнги пропускает сквозь пальцы чужие мягкие взмокшие волосы и сжимает в кулаке на затылке и тянет вниз, мол, давай, действуй. Чонгук снова кусает под пупком, касается одними губами ниже: оставляет лёгкий поцелуй на головке, а потом берёт в рот, пытаясь взять сразу глубже, но, задыхаясь, выпускает, легонько задевая зубами.       — Блять, — Юнги шипит сквозь зубы и вжимает лицо Чонгука в собственный член, который ловит губами, вдувает щёки, делает всё возможное, чтобы Мин Юнги было хорошо. Но Юнги не хорошо, Юнги просто охуительно: он боится посмотреть вниз, как любимые им губы обхватывают его собственный член, как глаза Чонгука с блядским блеском смотрят на него, потому что он уже на грани.       — Твою мать, — Юнги жмурится сильнее и напрягается всем телом, потому что палец в его заднице — это слишком, но Чонгук только целует в бедро и просит расслабиться, раздражение волной обрушивается на него, и он уже во все глаза таращиться на Чонгука, который, кажется, и не собирается убирать свою руку подальше, — Расслабиться? Посмотрим, как бы ты себя вёл, если бы тебе в жопу палец пихали.       И только потом Юнги понимает, что сказал. Глупость. И сразу в голове возникают картинки смущающегося Чонгука со слезами на глазах, который просит прекратить, а потом стонет под ним буквально везде. Юнги любил его везде: и на кровати, и в душе, даже на кухонном столе. Пока родителей не было дома, разумеется. А затем утром спускался вниз со своей комнаты и не обращал внимания на глупые подколы отца, который сидел на том самом месте, где…       — Сука, вытащи, — Юнги дёргается наверх, но Чонгук крепко удерживает его за бёдра, не давая и сдвинуться с места и притягивает Мин Юнги за эти самые бёдра к себе. Мин уже думает, что быть геем — это ужаснее всего, если тебе кто-то в задницу засунул член. И больно так, что слёзы скапливаются в глазах, но Юнги не моргает, чтобы ни одна слезинка не упала, ведь он мужик, а мужики не плачут.       Но Чонгук закрывает глаза плотно-плотно, до разноцветных пятен, а потом открывает и видит Юнги. Взмокшего, с затуманенными глазами, в которых блестят слёзы, с искусанными губами и засосами по всему телу. Он нагибается к самым губам и шепчет тихо-тихо, но искренне.       — Я люблю тебя.       А после — целует, и шепчет сквозь поцелуй своё «люблю, люблю, люблю», а Юнги сжимает его щёки в ладонях и мажет поцелуем по щекам, подбородку, кусает губы, когда Чонгук срывается, теряет самообладание и втрахивает его в грёбаный ворсистый ковёр. Хочется накричать, послать на хуй, и сделать много-много гадостей, но Юнги лишь выгибается и стонет так громко, что, кажется, слышат соседи, когда Чонгук упирается головкой в простату.       — Ещё, — хрипит Юнги и упирается лбом Чонгуку в плечо, но тот его кажется не слышит. Вбивается в юнгиево тело, надрачивает ему, как Мин любит, плотным кольцом обхватывая член, и стонет, потому что это пиздец. Всему: его жизни, жизни Мин Юнги, Чимину, который, он надеется, уже давно спит. Юнги, как коала, обхватывает Чонгука целиком руками и ногами, скрещивая их на спине, дышит в шею и падает обратно на пол, когда предоргазменная судорога пробивает его тело. Он тяжело дышит, лежит с закрытыми глазами и размазывает ладонью собственную сперму по своему животу. Сквозь какую-то дымку он слышит, как громко стонет Чонгук и валится на него сверху, накрывая губы буквально на мгновение, а потом шепчет, как заклятие заевшее «я люблю тебя».       Юнги открывает глаза и обхватывает руками тяжёлое тело сверху, прижимая к себе ещё ближе, словно пытаясь слиться в одно целое.       — Я тоже тебя люблю. Очень.       Они лежат в обнимку неизвестно сколько, пока Чонгук не поднимается на ноги и не помогает встать Юнги с пола, у которого ноги дрожат и подкашиваются, а поясница приятно ноет. Чонгук подхватывает Юнги под коленями и доносит до кровати, в которой Мин с удовольствием зарывается в одеяло, которое пахнет чем-то родным, по которому он так давно скучал.       — Может, чай? — Чонгук садится рядом, убирает выбившиеся прядки волос за ухо и смотрит самыми влюблёнными глазами.       — Это сначала нужно было предлагать, — усмехается Юнги и оставляет лёгкий поцелуй на ладони Чонгука, — но не откажусь от кофе.       Чон улыбается, целуя Юнги в лоб, застёгивает джинсы и целует в губы, снова оставляя на них это сладкое «люблю». Комната, освещённая одним только прикроватным светильником, кажется слишком маленькой, Чонгук запинается об оставленные на полу вещи и открывает двери, сразу же их закрывая. Щёлкает по выключателю в коридорчике и смотрит на Чимина, который сидит напротив двери в его комнату и курит.       — Здесь не курят, — улыбается Чонгук и выхватывает из чужих губ сигарету, втягивая в лёгкие едкий дым.       — Ага, — Чимин поднимается на ноги и обходит Чонгука, быстро спускаясь по лестнице вниз. Чонгук едва ли успевает досчитать до семи прежде, чем хлопнет входная дверь.