higher

       Чонгук одержим.        Юнги понимает это почти сразу, когда после обеденного сна с раскалывающейся на части головой в намджуновой квартире идёт открывать дверь. Он точно не помнит, когда успел сблизиться с Намджуном настолько, что теперь каждые выходные проводит в его хатке среди нескончаемого срача, кучи незнакомых людей и предчувствия какой-то нерешаемой проблемы. Юнги даже думать не хочет о том, сколько он вчера выпил, что сегодня каждый светлый момент его жизни закрашен ярким пигментом, обещающим страдания, боль и … Чонгука.        Юнги в отчаянии.        На нём кроме этого самого отчаяния только одна длинная футболка грязно-белого цвета, едва прикрывающая его в кровь сбитые вчера об асфальт бёдра, тонкую полоску нижнего белья и чёртовы воспоминания, от которых мутит. Тошнит, кружит голову, и если бы это было возможным — Юнги предпочёл бы амнезию, нежели стоять в дверном проёме в намджунову квартиру, откуда, к слову, несёт духотой и вонью, и созерцать, как Чонгук, будто бы в замедленной съёмке, тянет к нему свои загребущие лапы.        От школьной формы несёт детской наивностью, прошлым и горьким одеколоном его отца. Чонгук — единственный из их компании, кто до сих пор учится в школе, единственный, у кого есть планы на светлое будущее и какой-нибудь пафосный университет. Единственный, кто бесит Юнги имманентно, одной только мыслью — намёком.        — Я скучал, — слащаво тянет Чонгук, зарывается носом в засаленные волосы на чужой голове и ведёт ладонью по пояснице вниз. Знает, что Юнги так не любит, но делает всё равно, и почти не морщится, когда получает больнючий тычок под рёбра.        — Жить надоело? — у Юнги голос хриплый, возбуждает до чёртиков, и сам его вид — провоцирующий, если не считать залегшие тени под глазами и едкий запах перегара, от которого хочется избавиться — если не душем, то хотя бы ножом. Чонгук улыбается, наклоняется ближе, почти впритык — почти не замечает мата со стороны едва очнувшихся после пьянки людей и выдаёт самое страшное, что только мог себе представить Юнги. Волосы на руках, голове и где только можно встают дыбом. Категоричное «нет» тонет среди шума дверного звонка.        — Твою же мать, — шепчет себе под нос Юнги и скатывается по стенке вниз. …        — Чего он? — спрашивает застрявший в дверном проёме Хосок и кивает головой в сторону расплывшегося в кресле Юнги. На него без слёз не взглянешь: худой, замученный жизнью, с синяками (целыми галактиками) на ногах и прикрытыми глазами он был больше похож на трупа. В крайнем случае — законченного наркомана, жертву домашнего насилия и впавшего в кому психа. Сокджин, приехавший вместе с Намджуном десятью минутами ранее, сводит брови к переносице и пожимает плечами.        — Чего он? — спрашивает он у Намджуна и выталкивает Хосока в коридор вместе с коробкой. А Намджун не знает, он боится даже пошевелиться, потому что оказывается между двух огней — интересующимся состоянием Юнги Сокджина, и Юнги, который хочет просто сдохнуть. Желательно в тишине, одиночестве и рюмкой в руке.        — Чего ты? — Намджун присаживается на подлокотник, кладёт ему руку на плечо и легонько сдавливает. Их отношения далеки от понятия «дружба до гроба», и шанс получить в ответ что-то вроде трёхэтажной матерной конструкции растёт в геометрической прогрессии.        Но Юнги в ответ только стонет. Обречённо и долго, скидывает Намджунову руку с плеча и едва ли не плачет.        — Этот пиздюк решил меня убить.        Догадаться о ком идёт речь несложно — Чонгук сидит напротив, в своей гладенькой школьной форме, простым карандашом что-то исписывает в тетради и смеётся. Тихо, но пробирающе до костей. Намджун хочет спросить ещё что-то, но Юнги открывает глаза и выдаёт обречённое:        — Он хочет познакомиться с моими родителями.        Намджун улыбается: чёрт бы побрал молодое поколение, мозгами любого изведут. …        Юнги долго смотрит на Чонгука: как тот причёсывается у зеркала минут пятьдесят, как постоянно поправляет свою форму и нюхает лацканы школьного пиджака. Он вроде нервничает: перечитывает написанную речь пятьдесят раз, что-то бормочет себе под нос и Юнги начинает беспокоится. Что написано в бумажке он знает: Юнги знает всё вплоть до жестикуляции и мимики, но что творится в голове у этого малолетнего больного извращенца он не знает. Просто с опаской поглядывает: замечает-подмечает какие-то изменения, что-то решает, но не успевает прийти к выводу, когда его одевают-умывают и силком вытаскивают из квартиры.        На улице жаркий июль: солнце беспощадно обжигает кожу, на небе, как назло, ни одного облачка и желание скончаться прямо здесь так велико, что ни разу не проигрывает самой извращённой пытке. Юнги думает, что умер — трагически погиб пару веков назад на поле боя с врагами, а не трясётся сейчас в не менее забитой людьми маршрутке и ни истекает потом, как кровью после колющего ранения.        Юнги заранее заносит этот день в чёрный список. Он никак не реагирует на зажимания в углах, навязчивые поцелуи и чего-либо в этом роде, потому что за это светит как минимум статья? Чонгук всё в той же проклятой школьной форме. За его спиной рюкзак с учебниками и тетрадками, в глазах детский азарт, а перед носом широкая лужайка дома, где Юнги уже больше двух месяцев не бывал. Интересно, насколько постарели его мать или отец? Наверняка остались такими же ненавистниками всего живого. Юнги передёргивает.        — Не скажи ничего лишнего, прошу, — Юнги вцепляется в руку Чонгука прямо у ворот дома и смотрит в глаза. В его собственных — сплошное отчаяние. Юнги сглатывает вязкую слюну и вспоминает текст чонгуковой речи. Там нет ничего про любовников, секс или наркотики. Только про чистейшего вида дружбу. Но ощущение опасности только усиливается, когда Чонгук уверенным шагом втискивается на лужайку и не меняя решений несётся к крыльцу. Юнги устало тащится за ним.        Даже когда прямой (о боже, красивый, божественный) палец вжимается в кнопку звонка двери, а изнутри доносится заученная до каждой нотки мелодия — он спокоен. Спокоен, даже когда слышит тяжёлые шаги изнутри. Спокоен, даже когда Чонгук наконец отпускает его руку и поправляет галстук на школьной форме. Но окончательно теряется перед лицом отца: он выглядит удивлённым, немного шокированным, но на сына даже не смотрит. Внимание поглощено обаятельным Чонгуком — Юнги понимает.        Поворачивается немного — вполоборота, чтобы видеть лицо Чонгука. Голова всё так же раскалывается, ненависть к всему живому никуда не пропадает, но вот Чонгук будит в нём тёплые чувства. Чёрт возьми, какой же он красивый сейчас.        — Здравствуйте, — Чонгук кланяется самым вежливым образом и выпрямляется, чтобы смотреть прямо в глаза человеку напротив. Отец Юнги не говорит ни слова: сегодня выходной и вероятнее всего он пригубил один-другой стаканчик вина, — я Чон Чонгук.        Он кланяется ещё раз, Юнги замечает, как расслабляется отец и почти впадает в истерику, когда Чонгук открывает рот снова.        — И я временами ебу вашего сына.        Не только на крыльце воцаряется тишина — везде. Не слышно даже машин с проезжей части. У господина Мина дёргается глаз: он перебирает трость из одной руки в другую и на всякий случай переспрашивает.        — Чо?        — Нгук, — отвечает Чон и получает первый в своей жизни настоящий хук с левой.        Юнги впервые соглашается с отцом.