Thuit altarien

Стук от шагов эхом раздаётся по пустынному коридору. На окнах висят тяжелые бордовые шторы — сейчас день, а нам, вампирам, ни в коем случае нельзя попадать под солнечные лучи. Если только не хотим умереть. А это желание преследует меня довольно долго, ведь моя любовь делает вид, что меня не существует с тех самых пор, как узнал о моих чувствах. Аомине Дайки — один из лучших служащих Софийской Канцелярии и некогда мой друг, ставший за последний век самым дорогим для меня существом, по иронии судьбы, отделившийся от меня настолько, насколько возможно, чтобы каждый день ранить моё сердце так, будто бы его вырывают из груди. Холодные каменные стены, на которых висят портреты многочисленной вампирской элиты, выглядят настолько мрачными и удручающими, что даже мне, жителю ночи, порой трудно справиться с этим напором. Хотя, на улицах Софии мало что отличается от внутреннего устройства замка. Тёмные и грязные (вычищенные и аккуратные лишь те, что находятся ближе к центру — остальные пребывают в невероятном запустении, потому что вампиры не так уж часто туда наведываются. По крайней мере, так думают жители отдаленных районов), они показывают все состояние нашей страны в целом — «Богом покинутая», как говорит человеческое население Глицинии. Одно название красивое да центральный район, остальное же медленно сгнивает и разрушается, исчезает вместе с человеческой расой. Я так говорю, потому что знаю этот город изнутри слишком хорошо — такова моя работа. Быть членом Софийской Канцелярии означает не только носить красивую форму, быть приближенным к императору и узнавать различные слухи об элите. Порой нам нужно и отправляться в самые зловонные и отвратительные части Софии, чтобы добыть информацию о повстанцах — людях, имевших власть до Великого Переворота, произошедшего около двухсот лет назад. И я беспрекословно выполняю любые приказы: будь то разведка или же доставка во дворец дюжины уже начавших разлагаться трупов. Поэтому я не могу сдержать ухмылки, когда про нашу Канцелярию говорят, как о первых лизоблюдах императора. Мы не расстилаемся перед правительством, лишь кланяемся, как и подобает верным подданным. С гордо поднятой головой. Лакеи открывают передо мной тяжелые двустворчатые двери, и я захожу в кабинет наследника нашей империи — Акаши Сейджуро. Прохожу к своему креслу, кивнув каждому присутствующему в помещении. Про себя отмечаю, что Аомине снова опаздывает. — Ты позже обычного, Кисе, — говорит наследник своим высокомерным и холодным тоном, — хотя, Аомине всё-таки, как всегда, превзошел всех. — Он сейчас проводит время со своей невестой, — тут же встревает в разговор Момои, пытаясь оправдать друга, — она только недавно оказалась в Софии, поэтому ей нужно время, чтобы освоиться. — Это не отменяет того, что Аомине проявляет неслыханное неуважение ко всем нам, — возражает Акаши-младший, — личная жизнь никак не должна затрагивать дела Софийской Канцелярии. Делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Проводит время со своей невестой. Каждое слово подобно солнечному лучу — нестерпимо больно жжет моё и без того израненное сердце. И чем дальше, тем хуже. Не знаю, есть ли у нас душа, но если бы она и была, то ненадолго — любовь к Аомине Дайки выжгла бы её всю дотла, оставив чёрный пепел. — Ладно, думаю, уже можно начинать, потому что дело не терпит отлагательств, — говорит Сейджуро, — Аомине потом прояснит детали. Мидорима, что по повстанцам? — Сейчас известно, что повстанцы разделились на две категории: пропагандисты и активисты. Первые подзуживают мирных на активное противостояние власти, однако, ни одна их кампания пока что не увенчалась успехом. Но их настырность несколько настораживает — не стоит недооценивать пропагандистов. Вторые же — основная головная боль правительства, не говоря уже о нас. Каждодневные поджоги, набеги на наши обозы, а иногда и открытое нападение. Впрочем, все это вы знаете и без меня, — Шинтаро поправляет челку, а затем поднимает взгляд на Акаши, — но вчера мне удалось взять одного из участников сопротивления в плен. Пока что он молчит, но я уверен, что очень скоро мы получим много новой информации. Наследник чуть улыбается и кивает головой. Переводит взгляд на Куроко — самого лучшего разведчика из всей нашей Канцелярии — и спрашивает: — Как обстоят дела вне Софии? Вампир сглатывает и поднимает свои голубые, словно чистое июньское небо, глаза на Акаши-младшего. Ни для кого не секрет, что Тецуя ненавидит свою работу — он бы гораздо более охотно предпочел жить не в собственном огромном поместье чуть дальше Софии, а в городе, в небольших апартаментах, но зато будучи свободным от этой грязи, что практически приросла к каждому служащему Софийской Канцелярии. — Нам с Момои удалось выведать не так уж и много информации, хотя мы и использовали наши способности на полную силу. Люди недовольны ситуацией в стране, боятся вампиров, жаждут человеческой, во всех смыслах, власти. Но это и так известно каждому жителю Глицинии. Никто ничего не успевает ответить, как раздается шум от тяжёлых шагов, а затем двери открываются, и в кабинете появляется Дайки: немного растрепанный, в форме нараспашку, без галстука. Аомине единственному было глубоко все равно на то, как он должен выглядеть. Для него нет никаких законов и границ. И это одна из его самых любимых мною черт. Даже не осмеливаюсь заглянуть любимому в глаза, ведь уже прекрасно знаю, что не найду там ничего, кроме железной стены, специально выстроенной для меня, чтобы я чувствовал себя ненужным. По сути, так оно и есть — Дайки я безразличен. То, как оказалось, шаткое чувство дружеской привязанности исчезло без следа не один век назад, стоило мне только признаться в своих чувствах. — Аомине, как всегда, слишком много себе позволяет, — устало выдыхает Акаши и прикрывает глаза ладонью, — есть какие-нибудь новости? — Абсолютно никаких, — пожимает плечами Дайки и откидывается на спинку кресла, сложив пальцы в замок. Наследник смеривает его недоверчивым взглядом, который явно не предвещает ничего хорошего. Я внутренне сжимаюсь от страха за Аомине, которому совершенно безразлично и мнение остальных, и мнение самого наследника империи. Сейджуро прищуривает глаза, и в кабинете на несколько минут повисает гробовое молчание. Никто не смеет издать и звука: Мидорима спокойно наблюдает за Акаши, Мурасакибара смотрит на каждого из нас равнодушным взглядом, вероятнее всего, думая о том, как бы поскорее отправиться на трапезу, Момои чуть вжимает голову в плечи, а Куроко не поднимает взгляда, уставившись в какие-то бумаги. Наконец наследник хмыкает и встает со своего места. Медленно шагает вдоль наших кресел, заложив руки за спину, но когда он доходит до Аомине, останавливается и опирается ладонями на спинку сиденья вампира. Тот же не предпринимает никаких действий, лишь ждет дальнейших манипуляций Акаши-младшего. — Я бы на твоем месте не позволял себе подобных вольностей. Сношение с дамами ни в коем случае не должно быть в ущерб твоим главным обязанностям. Иначе мне придется сократить ваше общение, — в голосе Сейджуро звучит металл, и меня искренне удивляет то, что Дайки совершенно спокойно хмыкает, хотя в его глазах я вижу нескрываемую ярость. Акаши делает взмах рукой, давая тем самым знак, что заседание окончено. Первым кабинет покидает Аомине, за ним спешит и Сацуки, желая успокоить друга. Куроко аккуратно собирает все свои документы и на выходе из зала отдает наследнику бумаги. Тот кивает головой, принимая их, а затем направляется в сторону своих покоев, расположенных за залом заседаний. Мидорима неслышно выходит следом за Мурасакибарой, вероятнее всего, направляясь к своему пленному. Я встаю из-за стола самым последним, бросаю в сторону зашторенного окна усталый взгляд, а затем спешу в сторону выхода, чтобы отправиться в свое поместье.