Thuit altarien

Аисты сидят на крыше И вытягивают шеи. Они всех выше, И им виднее. Аисты — воздушные маги. Им многое тайное понятно: Почему у одного бродяги На щеках багровые пятна. Аисты кричат над домами, Но никто не слышит их рассказа, Что вместе с духами и шелками Пробирается в город зараза.

***

Вязкий и клейкий туман, словно смола, окутал окраинную часть Софии, как это обычно и бывало. Стук шагов по разломанной брусчатке тонул в остальных звуках, издаваемых небольшой группой людей, медленно бредущих вдоль полуразрушенных домов. Они шли робко, уже не замечая того, что оглядываются почти через каждые два-три шага, будто опасаясь, что позади может оказаться враг. Их бледная кожа смотрелась на лицах особенно болезненно, когда взгляд падал на практически черные круги, залегшие под усталыми и потухшими глазами. Надежды в этих взорах не было, лишь сухая уверенность в правильности своих действий. Двое из них — юноша и девушка — еле переставляли ноги, влачась за своими спутниками нехотя, но двое крепких мужчин (которые на самом деле лишь на пару лет их старше) практически тянули молодых за собой, но по их обычно невозмутимым лицам было видно, что это действие давалось обоим нелегко, ведь все четверо знали, что ждет провинившихся перед Собранием. Эдме даже не поднимала уставшей головы, лишь смотрела себе под ноги, которые переставляла с великим трудом — двое с половиной суток без сна давали о себе знать; девушка была даже не в состоянии ответить на тихий вопрос своего друга, который был задан просто так, без особого смысла, лишь для того, чтобы не было так удушающе тихо — улица пустовала. Баллиоли еле держала глаза открытыми, ведь тяжелые веки так и норовили опуститься, от чего девушка окунулась бы в такой желанный и сладостный сон. Однако, Эдме понимала, что отдыха ей не видать еще очень долгое время — впереди еще назревало собрание, на котором решится дальнейшая судьба девушки и ее друга Изуки. Простая ошибка, которую многие повстанцы допускали и до них на вылазках, стала роковой. Эдме вместе с Шуном пропустили карету с врачами, разрабатывающими вакцину от страшной болезни, с каждым днем все больше и больше распространяющуюся по Софии. Вампирам она была уже не страшна, однако людям, их еде, она серьезно угрожала, а массовое вымирание целой расы, которое уже в скором времени оставило бы жителей ночи без питания, им было крайне не выгодно. — Одна карета, одна чертова карета, — снова произнес Хьюга, который время от времени повторял эту фразу, ведь сейчас жизнь одного из его близких друзей висела на волоске. — Мы все равно ничего не смогли бы сделать, — ответил Изуки, подняв взгляд своих пронзительных черных глаз на Хьюгу. Тот лишь покачал головой из стороны в сторону, отрицая сказанное другом. — Вам все равно придется отвечать перед Макото, — грустно заявил Теппей, слабо улыбнувшись, хотя не было в этой ситуации ничего, что могло бы вызвать улыбку: ни оплошность Эдме и Изуки, ни погода, висящая над городом уже не один век, ни осознание того, что сейчас люди слабы, как никогда раньше, сил выживать у них практически не осталось, чего уж говорить о противостоянии невообразимо сильному и жестокому народу. Эдме ничего не отвечала. Она лишь тихо брела позади всех, даже не поднимая взгляда на небо — какая разница, куда смотреть, если что сверху, что снизу все одинаково грязно и серо.

***

Маленькая душная комната, пропахшая табаком и потом, сейчас была еще теснее, чем обычно, ведь в ней собралось большое количество повстанцев. И это не удивительно — грядущее разбирательство вызвало у людей неутолимый интерес, который удовлетворить могло лишь одно — непосредственное присутствие на суде. Эдме стояла у стены без окна, прислонившись к ней спиной, и смотрела на свои сложенные в замок руки; девушка так и не подняла взгляда на людей, которых невероятно подвела. Баллиоли прекрасно понимала свою вину, однако даже и не думала раскаиваться, потому что знала не хуже любого, кто находился в комнате заседаний — она не виновата. По мере прибывания все новых и новых зрителей, становилось слишком шумно для такого маленького помещения, но никто и не думал прогонять народ. Сегодня каждый повстанец знал, над кем будет проходить суд, а еще догадывались, что Макото не оставит это просто так, поэтому обязательно применит одно из своих любимых наказаний для дезертиров и предателей, обреченных на ужасную смерть или же более ужасное дальнейшее существование. Скрип старой двери возвестил о прибытии самого ожидаемого человека сегодняшнего вечера — Ханамии Макото, вошедшего в душное помещение так, будто бы являлся правителем Софии и входил он не в одну из комнат, принадлежащих единственному и не особо хорошему людскому кабаку, а в собственные покои после завершения всех государственных дел. Простым движением сильной руки мужчина поправил подол фрака, добытого им у вампира как трофей, однако такой неприметный жест заставил каждого находившегося в помещении замолчать. Макото прошел к центру комнаты и сел на специально приготовленный стул у деревянного стола с подкосившимися ножками. Теппей и Хьюга, все это время стоявшие в нескольких шагах от Эдме и Изуки, взяли своих друзей под руки и подвели прямо к Ханамии, устроившемуся на своеобразном «троне» с лицом, выражающим напускную скуку — будто бы у главаря повстанцев были более важные дела, нежели вынесение приговора двум молодым людям, попавшим «под горячую руку». — Баллиоли Эдме и Шун Изуки, — произнес мужчина зычным голосом, и оба повстанца одновременно подняли на своего предводителя поникшие головы. Тот окинул их довольно равнодушным взглядом, в котором можно было прочитать и некоторое разочарование; однако зрительный контакт длился всего несколько секунд — Макото было все равно на то, как и что чувствуют Эдме и Шун, — вы осведомлены об обвинении, выдвинутом против вас? — Осведомлены, — ответил за двоих Изуки, и Ханамия удовлетворенно кивнул головой. Прокашлялся, из-за чего Эдме не смогла сдержать ехидного смешка, за который она поплатилась десятками недоброжелательных взглядов. Однако, девушке было уже все равно, ведь она не хуже любого в этой крохотной комнатке понимала, что если она вернется домой живой и целой — это будет великое счастье. — Тогда, перед лицом нашего народа, которому вы поклялись служить до последней капли крови, я объявляю наше заседание открытым, — несколько устало проговорил Ханамия и чуть развернулся в сторону подсудимых, чтобы лучше их видеть, — отдаете ли вы себе отчет в том, что, возможно, обрекли на вымирание нашу расу? И тут же за этими словами последовала недовольная брань и возмущенные крики присутствующих — каждый пытался заявить громче всех, как недоволен и разочарован в молодых повстанцах, не сумевших справится со своим заданием. И если Изуки опустил уже немного красные от слез глаза, то Эдме наоборот: расправила плечи и гордо посмотрела в саму толпу, как бы вызывая любого, кто выдвинет в ее сторону обвинение, на бой. — Отдаю, — громко ответила девушка, каким-то невероятным образом сумевшая перекричать тот шум, который подняли недовольные люди, — однако, я не думаю, что наша с Изуки операция увенчалась бы успехом — нас было всего двое, а в конвое было, как минимум, четверо вампиров. Нам было бы легче просто выйти и сдаться им, нежели попусту геройствовать. — Ты просто трусливая девка! — выкрикнула какая-то женщина, которая неделю назад просила Баллиоли о том, чтобы она присмотрела за ее детьми. — Я бы посмотрел на вас, окажись вы на нашем месте! — громко ответил ей Изуки, тут же «очнувшись», когда он услышал, как на Эдме полились неоправданные нападки. Люди еще больше всполошились, однако, Макото прервал их, подняв руку, как бы призывая всех замолчать. — Я правильно вас понял? — холодным тоном спросил лидер повстанцев, — вы предпочли сохранить свои шкуры вместо получения вакцины? Я никогда не ожидал подобного от вас, ведь я был уверен в каждом повстанце, завербованным мной. — Мы не говорили о том, что поставили свои жизни выше других, — ничуть не смутившись, ответила Баллиоли, — просто это было бы нецелесообразной растратой человеческих ресурсов с нашей стороны. Людей, способных хоть как-то сопротивляться вампирам, практически нет. Каждая жизнь на счету. Вы об этом не подумали? — Я думаю лишь о том, как вернуть человечеству его былую силу и величие, — гордо произнес Ханамия, и наградой ему стали одобрительные выкрики наподобие: «Я был полностью уверен, когда говорил, что Макото приведет нас к вершине!». Изуки на это лишь обреченно вздохнул и убрал с глаз мешавшую челку закованными в кандалы руками. — Что же, — заключил Макото, выслушав большинство высказываний в сторону обвиняемых, — думаю, вам обоим стоит понести наказание, соответствующее вашей провинности. И с последними словами Ханамия достал из-за пазухи нож, настолько хорошо вычищенный и наточенный, что он блестел даже при слабом свете свечей. В комнате тут же воцарилось молчание, нарушаемое лишь взволнованными вздохами. Вожак повстанцев медленно подошел к Эдме и невесомо провел оружием у нее по шее. Шун же, видя манипуляции своего лидера, встрепенулся и тут же кинулся было защитить свою подругу, однако его намерения предугадал Хьюга, который бросился сдерживать друга, чтобы тот не усугубил ситуацию еще больше. Изуки пару раз попытался вырваться из крепкой хватки, однако оставил попытки из-за нехватки сил. Баллиоли же не издала ни звука, не пошевелила ни одним пальцем, гордо ожидая дальнейших действий Макото. — Тебе не кажется, что сейчас твоя гордость неуместна? — спросил главарь повстанцев, практически прислонившись щекой к ее скуле. Девушка лишь вздернула подбородок, ничего не ответив. Ханамия хмыкнул, а затем отошел от Баллиоли на шаг. Лишь на долю секунды Эдме показалось, что наказание ее все-таки минует. А затем Макото спросил у девушки абсолютно безразличным голосом, — на что тебе глаза, если ты ими даже не пользуешься? И в эту же секунду одним резким и точным ударом вожак повстанцев вонзил свой клинок в глаз Эдме. Громкий, полный боли и муки вскрик пронесся по затихшей комнате, словно отдаляя Баллиоли от других людей на тысячи и тысячи километров. Горячие слезы вперемешку с кровью потекли по бледным щекам, и девушка упала бы навзничь, если бы Изуки не сумел подхватить её. — Думаю, этого на сегодня достаточно, — почти великодушным тоном заявил Ханамия, — ты же, Изуки, будешь наказан совершенно иначе: твоя мать подхватила чуму, поэтому лекарство, которое мы скоро добудем, она получит самой последней. На этом на сегодня все. Покиньте помещение. И люди молча, нарушая тишину лишь шарканьем ног, ретировались, спеша оказаться от этого страшного места как можно дальше. Макото бросил на двух молодых людей равнодушный взгляд, а затем дал своей свите команду следовать за ним — прочь из душной комнаты. Изуки и Эдме остались вдвоем в маленькой и грязной комнате, в сводящей с ума тишине, которая нарушалась лишь тяжелыми всхлипами девушки — у нее просто не было сил на то, чтобы разреветься в полный голос. Шун бережно вытирал слезы и кровь с лица Баллиоли, шепча какие-то успокоительные слова, которые вряд ли могли помочь девушке. Однако, он был рядом, он помогал Эдме хотя бы чуть-чуть преодолевать шок и ту мучительную боль, причиненную Ханамией. Изуки наклонился к бледному лицу возлюбленной и приник к ее холодным губам, оставив на них невесомый, но очень значимый поцелуй. Девушка положила свою ладонь на предплечье юноши, и тот аккуратно поцеловал и кисть. Они сидели на полу так всю ночь, тихо плача и нуждаясь друг в друге, несмотря на то, что находились даже ближе, чем когда-либо.