Thuit altarien

Ночь. Город угомонился. За большим окном Тихо и торжественно, Как будто человек умирает. Но там стоит просто грустный, Расстроенный неудачей, С открытым воротом, И смотрит на звёзды. «Звёзды, звёзды, Расскажите причину грусти!» И на звёзды смотрит. «Звёзды, звёзды, Откуда такая тоска?» И звёзды рассказывают. Всё рассказывают звёзды.

***

В помещении, где меня держат, очень холодно и сыро. Все то время, что я в сознании, меня окружает одно и то же: каменные стены, находящиеся друг от друга на слишком малом расстоянии, которые невероятно сильно давят на меня, да так, что сделать вздох иногда тяжело. Эдме всегда говорила мне, что я слишком впечатлителен по отношению к помещениям. Вот сейчас я убеждаюсь в правоте подруги. Как она там? Как Изуки? Сколько боли я причинил своим товарищам, попав в плен к вампиру? Я бы мог тогда попытаться сразиться с тем мертвецом, но я не стал этого делать ради друзей, иначе они не смогли бы выбраться. Хотя, наверное, я сделал это для себя, потому что если бы остался на свободе, зная, что двое повстанцев, двое самых дорогих для меня людей, взаперти у вампиров, я просто бы сошел с ума. И я отличный пример того, что эгоизм до добра не доводит. Усмехаюсь над своими же мыслями и поднимаю голову, чтобы выглянуть в крохотное окно, открывающее вид на ночное небо. Правда, решетки не дают разглядеть тот маленький кусок небосвода более отчетливо, однако, я рад и этому, ведь меня могли заколотить в какой-нибудь гроб и поставить в склеп, чтобы я там сдох от голода и жажды, а потом сгнил на радость господствующей расы в Глицинии. О, Глициния! Как же я желаю взглянуть на тебя, освобожденной от этих поганых вампиров, чистой и свежей, такой же прекрасной, какой была два века назад. Я всегда с придыханием слушал истории наших бабушек, которые те услышали от своих, о том, как славно жилось людям в нашей стране в те далекие годы. София была городом, в который люди ехали не для того, чтобы быть поближе к кормежке и чуть большей безопасности, чем на окраинах, а из-за процветающей науки и неповторимой архитектуры. Нужно отдать вампирам должное, они тоже стремятся к знаниям и не представляют своей жизни без прекрасного, но они возомнили себя Богами, которые могут выбирать, за чем следить, а что оставить без внимания, спокойно наблюдая за медленной и мучительной гибелью. Я любил архитектуру и той части города, в которой мы жили, ведь там можно было разглядеть отголоски былого величия. Но то лишь отголоски — в центре, где за каждой колонной следят, как за своим собственным оком, чистота и блеск, и я слишком хорошо понимал этот контраст. Состояние города — это не просто отличный пример отношения нынешней власти к нашей расе, это еще и олицетворение противостояния людей и вампиров: нищие и слабые против прекрасных и сильных. Впервые в своей жизни я увидел вампиров в семилетнем возрасте. Я тогда вместе с матерью и ныне покойным отцом пришел на празднование, организованное правителем нашей страны. Такой невероятно щедрый жест со стороны Акаши Масаоми насторожил людей, однако, некоторые все же решились прийти на площадь, где и проходило само действо. Тогда вампиры устроили настоящее шоу: были и непередаваемой красоты танцы, ведь вампиры помимо своей совершенной внешности обладают и поразительной грациозностью, чего не станет отрицать никто; были и настолько прекрасные песни, что я даже не удержался и расплакался — настолько я проникся одной из них. Я уверен, что это была песня, сочиненная еще в те времена, когда люди жили в Глицинии, не опасаясь за собственные жизни, и это произвело на меня еще большее впечатление, чем могло бы. Вампиры знали и даже исполняли некоторые людские произведения — это о многом говорит, на самом деле. Это значит, что мы все-таки не просто еда и рабочая сила, но и такие же существа, имеющие право на жизнь и на искусство. — Мне кажется, ты не в том положении, чтобы лгать мне, — звучит холодный голос вампира, в чьем плену я нахожусь, в унисон со скрипом открывающейся двери. Секунда — и я уже чувствую сильную боль в животе и спине, к которой меня прижало из-за удара. Позволяю себе только зашипеть от боли, хотя мне нестерпимо хочется плакать, но не из-за физических страданий, а из-за невыносимой жалости к самому себе. Поднимаю взгляд на пленителя, и в его глазах вижу изумрудное пламя ярости, хотя в остальном ничто не выдает его злобы. — Я сказал тебе все, что знаю, — хрипло отвечаю вампиру, стараясь держать голову высоко, но это дается мне с великим трудом, ведь я настолько обессилен, что еле нахожу в себе резервы энергии просто на то, чтобы поддерживать «беседу» с Мидоримой. — Да неужели, — рявкает безупречное чудовище, но затем сам же себя и одергивает, отходя на шаг, но не прерывая зрительного контакта, от которого с каждой секундой мне все больше становится не по себе. Такое ощущение, что вампир одним лишь взглядом медленно и мучительно подавляет во мне человека, оставляя на его месте лишь животное со стандартным набором инстинктов, главным из которых является желание выжить. Я понимаю, что возможно уже сейчас мое сердце перестанет биться, ведь я и в самом деле солгал Мидориме. Я не выдал местонахождение главного штаба повстанцев, хотя это обеспечило бы мне, по крайней мере, безболезненную смерть. Но я не был бы настоящим повстанцем, если бы рассказал все, что от меня требовали, после долгого избиения и всего лишь одного укуса. Даже не смотря на то, что лишь в малых дозах яд вампира причиняет колоссальную боль, которую мало кто способен выдержать. Думаю, окажись на моем месте матушка, она бы уже давно скончалась. Поэтому я бесконечно благодарен Небесам за то, что в плен попал именно я, а не кто-либо из дорогих мне людей. Опускаю голову, чтобы не смотреть в эти страшные глаза, однако долго у меня не получается этого делать. Вампир сам подходит ко мне практически вплотную и двумя пальцами, грубо и резко, поднимает мое лицо на один уровень с его, так, что я попадаю в плен зеленых омутов, будучи не в силах оторвать взгляд — я загнан в угол. — Я же знаю, что вы, люди, не жалеете своих жизней друг для друга, хотя, как по мне, лучше сохранить свою, нежели продолжить бесполезное существование в теле слабого и никчемного человечишки, — шепчет вампир, — отвечай, где эпицентр повстанческого движения, и тогда я дарую тебе безболезненную смерть. — Как щедро, — усмехаюсь я и чуть задираю подбородок, — я не настолько наивен, чтобы поверить в вампирские сказки, которыми вы кормите нас уже на протяжении двухсот лет. Забота о слабейших? Если забота — это истребление рода человеческого и отношение к нему, как к скоту, то вы действительно держите слово. Я скорее позволю воронам выклевать мое сердце, чем расскажу тебе, бесчувственному выродку, о том, где находится наш штаб. Делай со мной все, что захочешь. — Что ж, твой выбор, — пожимает плечами вампир и в следующий миг припадает ледяными губами к моей шее. Я чувствую, как его тонкие и невероятно острые клыки пронзают мою кожу, как жгучий яд растекается по моим венам, и я уже не в силах сдерживаться, поэтому запрокидываю голову назад и кричу. Кричу так, будто мне заживо сдирают кожу, будто под мои ногти медленно вводят тысячи игл, и мое сердце, измученное и слабое, бьется так быстро, словно в следующую секунду я умру. И я жду. Жду, когда вздохну последний раз, и в моей глотке будет клокотать кровь от изуродованных ударами и изощренными пытками легких, жду, когда сердце в последний раз причинит мне нестерпимую боль, жду, когда последнее, что увидят глаза, будет прекрасный профиль безжалостного монстра, чья кожа в лунном свете отливает мрамором. Какой чарующий констраст: бесподобная внешность и ужасающая сущность.