Broken

Октавия с тяжелым сердцем вернулась на Гриммо, вытирая слезы ребром ладони. Она была убеждена, что встреча с детьми пройдет хорошо, но… что-то снова пошло не так. Северус в очередной раз оказался прав. Он рьяно отговаривал Октавию от посещения в Хогвартса — считал, что детям, которые только покинули родной дом, будет сложнее привыкнуть к незнакомой обстановке и новым людям, если они сразу увидят маму после приезда. Особенно он переживал за состояние Деймоса. Все-таки, проведя с ним большое количество времени, Снейп не мог не заметить некоторую сентиментальность мальчика и привязанность к семье. И, конечно, понимал, что по нему приезд Октавии ударит намного сильнее, чем по жизнерадостному и легкомысленному Ригелю. Мальчиков он, несмотря на свою показную суровость, любил, и не хотел, чтобы первые дни в Хогвартсе оказались для них пронизаны терзаниями. Октавия, не желая разговаривать с портретом Вальбурги, трансгрессировала из гостиной в собственный кабинет на втором этаже. Она не собиралась надолго задерживаться на Гриммо — последние несколько месяцев она провела здесь только ради мальчиков, играя с Регулусом в счастливую семью. Сейчас же ее сюда привели дела. Отъезд детей в Хогвартс воспринимался Октавией как благо. Как минимум потому, что теперь ей не придется притворяться. После того случая несколько лет назад, когда она по глупости решила поцеловать Регулуса, их отношения стали напряженными. Первое время Октавия не хотела с ним видеться и общаться вообще, пересиливала себя, чтобы выдавить улыбку рядом с детьми и Регулусом. Потому что младший Блэк был ей противен. После всего, что он сделал, после двух шансов, которые она ему дала, он все равно поступил так… Отчетливая ноющая боль начинала колоть грудь каждый раз, когда она переступала порог Гриммо. Теперь вся эта ненастоящая семья казалась предательством. Огромным предательством не только Сириуса, но и самой себя. Октавия смотрела на зачарованный ей же фамильный гобелен, на эту веточку, которая соединяла ее и Регулуса, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Каждый гребаный раз. Она неосознанно сжимала кулаки и впивалась острыми ногтями в чувствительную кожу ладони, оставляя на ней красные лунки. Эта боль отрезвляла, давала пощечину и… лечила. Возможно, Октавии казалось, что, причиняя себе боль, наказывая себя за решение молодости, она так искупает вину перед Сириусом. Перед единственным человеком, которого любила и любит. Отчего-то она была убеждена, что сможет вытащить Сириуса из Азкабана, или хотя бы увидеться с ним в стенах тюрьмы. За эти годы Октавии удалось стать востребованным магвокатом в области бракоразводных дел и защите подозреваемых в колдовстве в присутствии магглов. К ней обращались чистокровные маги, чтобы не попасть в Азкабан, а Октавия, каждый раз смотря их дела, грустно хмыкала с мыслью о том, что пока другие в Азкабан попасть не хотят, она страстно желает только этого. После очередного отказа Фаджа в посещении Сириуса, Октавия даже задумалась о том, чтобы использовать непростительное, чтобы попасть в Азкабан как узница, а не как посетитель. Но после войны она была слишком миролюбива и не могла поднять палочку даже против того же Фаджа. Боль, которую она испытала после потери брата от Авады Кедавры, и от мучительных пыток Круциатусом на полу отцовского кабинета, и от всепоглощающего чувства вины после наложения Империо на Джеймса, никому бы не пожелала пережить. Непростительные оставили глубокий кровоточащий шрам на ее сердце, и никто не заслуживал получить такой же на своем. Октавия рухнула в кожаное кресло, которое стояло у стены, и устало накрыла лицо руками. Чувство бессилия и титанической усталости ломали ее тело. Только сейчас, оказавшись один на один с собой и собственными чувствами, Октавия поняла, как сильно устала. Все эти годы с самого Хогвартса она не была собой. Ни одного дня не жила для себя. Сначала жила для отца и Лорда, потом для Сириуса, а сейчас — для детей. Она все время притворялась и умело играла роль той, которую все они хотели видеть. Лишь изредка Октавия могла показать слабость перед Сириусом, но сейчас его нет рядом. И, возможно, не будет никогда больше. Октавия истерично всхлипнула и обняла себя руками. Она так делала всегда, когда ей становилось невыносимо горько на душе. Возможно, для нее это была единственная возможность почувствовать — или хотя бы представить — тепло его рук. Слезы неконтролируемо брызнули из глаз, стоило ей подумать о Сириусе. Она любила его. Так сильно, что не могла это даже выразить словами. Она любила Сириуса. И ей ужасно не хватало его беззаботности, безбашенности, беспечности и заботы. Она каждый день видела его копию, — Регулуса — но он не был живым. В нем не было того задора и дурачества, которые были в Сириусе. Регулус недостаточно храбрый, решительный и уверенный в себе. Регулус недостаточно хорош для того, чтобы забрать ее сердце. И даже их болезненная для Октавии внешняя схожесть с Сириусом не могла залатать дыру в сердце девушки. Потому что Регулус никогда не был и не станет таким, как Сириус. Такие, как Сириус, одни на миллион. Вторых таких не бывает. Они как всепоглощающие черные дыры, которые засасывают на свою орбиту все окружающие небесные тела, стоит им оказаться вблизи их влияния. Сириус был таким. И есть. Один раз столкнувшись с ним, никогда уже не сможешь отпустить его. И Октавия не могла отпустить. Несмотря на то, что Северус часто говорил о том, что Сириус никогда не вернется из Азкабана живым, и просил подругу подумать о себе, а не зацикливаться на том, кого уже, вероятно, вернуть не получится. В ответ на это Октавия только хмыкала и переводила тяжелый взгляд на Северуса, как бы говоря: ты сам не можешь отпустить Лили, так зачем даешь такие советы мне? И это было справедливо. Совершенно. И он, будто понимая это, поджимал губы и бросал взгляд на острые носы своих черных ботинок. Таких же черных, как его сердце. Октавия захлебывалась слезами и до болезненной белизны сдавливала кожу. Она стала миссис Блэк, но провела большую часть своей жизни без своего мистера Блэка. Точнее, не с тем мистером Блэком. И это осознание резало без ножа, сжигало остатки самообладания и уничтожало всю веру в возможность счастливого будущего для себя. Если Сириус не вернется, будет ли Октавия вновь счастлива? Так же, как была тогда, когда он впервые ее поцеловал в раздевалке после матча? Будут ли когда-нибудь его теплые руки, отчаянно нуждающиеся в том, чтобы чувствовать ее невообразимо близко, вновь обнимать ее? А, может, даже если он освободится, не сможет простить ее за то, что случилось в тот роковой вечер и… уйдет навсегда, разбив ей сердце во второй раз. Октавия не хотела думать о втором варианте. Ей казалось, что все их обиды почти двенадцатилетней давности не будут иметь никакого смысла, когда они вновь увидятся. Когда Сириус увидит Ригеля и Деймоса. Мысль о сыновьях отрезвила Октавию, и женщина, всхлипнув и вытерев слезы тыльной стороной ладони, встала с дивана. Она подошла к столу и, порывшись в ящиках, наконец нашла небольшую шкатулку, от которой веяло сильной родовой магией. Пальцы дернулись и застыли в нерешительности над резным замком в форме бегущей лисы. Несколько секунд Октавия просто стояла, чувствуя, как колотится сердце, и смотрела на резные узоры, собирающиеся в надпись «Собственность благородного рода Смит». Родовая магия звала. Октавия ощущала, как она зазывающе покалывает подушечки пальцев, пробирается под одежду и змеей скользит по нежной коже прямо к бьющемуся в груди сердцу. Она чувствовала, как по всем жилам разливается отчаянная тоска и потребность, ужасная потребность в том, чтобы прикоснуться. Прикоснуться к кольцу. Октавия подалась всем телом вперед, зачарованно смотря на шкатулку. Рельефная лиса впилась в пальцы. Женщина с силой нажала на нее, до белизны, и, начав уже проворачивать замок, резко отдернула руку. Октавия отступила на несколько шагов от стола и, отвернувшись, сделала глубокий вдох. — Держи себя в руках, — прошептала она и одним движением сунула шкатулку в сумку.

***

Несколько месяцев назад она обнаружила в «Пророке» новость от Департамента магического правопорядка — они сообщали о том, что в доме Адама Эйвери, бывшего союзника Темного Лорда, был найден тайник с темными артефактами, и в связи с этой находкой Департамент готовится провести рейды по домам всех уличенных в связях с Пожирателями смерти с целью изъятия незаконно хранящихся темных артефактов. «Незаконно хранящимися» они называли все предметы, которые хранили знатные волшебники. Увидев эту новость, Октавия тут же приказала спрятать все наследие Блэков — даже книги. А сама впервые за много лет задумалась о том, что случилось с артефактами из ее родового поместья. В первый год после окончания войны Министерство проводило рейды среди Пожирателей и фактически разграбляло знатные семьи. Она видела колдографии из собственного дома: переворошенные бумаги, вспоротые стулья, перевернутые столы и изрезанные стены. Авроры забирали все. Среди изъятого у Смитов она заметила медальон с волшебной розой, который подарил ей Том на пятнадцатый день рождения, зачарованные отцом часы с бегущей лисой вместо минутной стрелки, древние фолианты и мамины платья. Они брали все, до чего могли добраться. Радовало только то, что никто из них даже не догадывался о тайных хранилищах. Октавия не могла отвести взгляд от расплывшихся черными чернилами по желтовато-серой бумаге слов. «Скоро будет проведен рейд». Больше десяти лет судьба собственной семьи ее не волновала, но тут… отчего-то сильно заколотилось сердце. Она подумала о том, что министерские артефакторы могли найти способ открывать даже скрытые тайники, и все внутри похолодело и рухнуло. Она не могла позволить министерским псам забрать у нее наследие. То, что принадлежит ей по праву крови. Министерство и так слишком многое у нее забрало. И Октавия решилась на то, чтобы вновь переступить порог своего дома. Камины для нее были открыты. Но она прекрасно понимала, что это не знак принятия ее обратно в семью, а требование Министерства — каждый работник Правительства имел право беспрепятственно посещать дома бывших Пожирателей смерти. Сама Октавия была вынуждена открыть камин дома Альфарда для Министерства. На Гриммо она бы никого не пустила.Никогда. За ней следили меньше других, несмотря даже на то, что она дочь бывшего министра магии, и без вопросов приняли этот адрес в качестве ее постоянного места жительства. Во время профилактических проверок, которые Министерство проводило раз в два месяца, Октавия переезжала к Альфарду и создавала видимость того, что это ее единственный дом. Родовое поместье встретило ее изрезанными потускневшими зелеными обоями, разломанным на две части огромным дубовым столом, холодом и затхлостью. Октавия шагнула в размякшее месиво из отсыревших листов, которые были рассыпаны на полу, и невольно взглянула в дверной проем — туда, откуда по обыкновению появлялась высокая стройная фигура мужчины с темными волосами и красными глазами. Женщина сунула трясущиеся ладони в карманы синего пиджака и заставила себя отвести взгляд от теперь уже пустого дверного проема. По коридорам, напевая, гулял беспечный ветер, ведя в танце дырявые шторы из итальянского бархата. Он направлял тяжелую ткань, заставлял исполнять пируэты и грубо прогибаться в спине. Октавия вся внутренне сжалась, вжала голову в ворот пиджака и опустила взгляд, когда из-за поворота показался коридор, ведущий в отцовский кабинет. Она отчаянно замотала головой, пытаясь отцепить от своего тела цепкие лапы страха и паники. Отца больше нет. И Тома здесь больше нет. Этот дом пуст. Больше никто не причинит ей здесь вреда. Никто. Октавия вдавила ногти в розовую кожу ладони до белизны, оставляя после себя отчетливые полукруги. Пройдя вперед, она застыла у белоснежной двери. Липкий ужас проскользил по позвоночнику и веревкой затянулся на горле. Она шумно сглотнула. Ноги будто прилипли к полу, провалились под доски и застряли там. Перед глазами пронесся тот день — как Беллатриса, сдирая ее кожу в кровь, тянет за спутанные волосы в этот кабинет, а там, за закрытыми дверями… — Ауч, — вскрикнула Октавия и накрыла ладонью предплечье, почувствовав сильное жжение метки. Как в тот день, когда Том, смотря ей прямо в глаза и улыбаясь, посылал в нее Круциатус за Круциатусом. Разрывал ее тело и душу. Вынимал из нее правду по кусочкам. Разрушал. Она гипнотизировала взглядом дверь, не решаясь войти. Она порывалась сделать шаг, но что-то тянуло назад. И она продолжала стоять. И стояла бы так долго, если бы ветер не распахнул белые двери и не вернул бы ее в тот самый день. Страх сковал тело, когда взгляд упал на ковер. Внутренности сжались. По телу пробежали мурашки. Октавия накрыла рукой щеку, почувствовав фантомное касание Тома. — Мерлин, прошло уже больше десяти лет, — прошипела она и, прочистив горло, сделала неуверенный шаг вперед. Октавия старалась не смотреть на центр комнаты, избегать всех мест, которые могли вызвать неприятные воспоминания. Она неуверенно пробиралась к книжному шкафу, который растянулся на противоположной от входа стене. Метку отчаянно хотелось расчесать — так, что Октавия накрыла ее ладонью и с силой сжала. Темная пелена кружила голову и звала взглянуть страхам в лицо. Все губительное, что случилось с ней в этом доме и в этой комнате, ужасно желало пробиться в сознание. Воскреснуть бесплотным духом. Вернуться оглушающим криком. Октавия в один рывок оказалась у шкафа, стараясь игнорировать зовущее окружающее пространство. Казалось, что каждый предмет в этой комнате получил разум и звал, звал, звал… Хотел, чтобы она обернулась и погрузилась в цепкий ужас того октябрьского вечера. Но она стойко держалась — осматривала книжные полки в поисках той самой книги, о которой говорил отец. «История Италии» с золотым корешком нашлась не сразу — она стояла в ряду красивых древних фолиантов невзрачным кирпичом. Октавия осторожно взяла ее в руки и пролистала до 257 страницы — той, на которой говорилось о царствовании Октавиана Августа. Она достала палочку и произнесла девиз семьи «Семья. Честь. Слава». Итальянские слова ощущались инородными телами на языке, не хотели выходить мелодично изо рта, а превращались в нестройный забор из звуков. Портрет Октавиана вдавился в книгу и показал серебряную иглу. Октавия взяла ее и осторожно уколола палец. Багровая капля упала на страницу и, впитавшись в коричневые листы, провалилась под буквы, начиная вырисовывать углубление. Прошло всего несколько секунд — и Октавия увидела маленький бронзовый ключ с фигурной головкой. Она отложила книгу и, все еще не смотря на центр комнаты, подошла к столу. — В столешнице, — женщина опустилась под стол и мазнула окровавленным пальцем деревянную поверхность. В ту же секунду на ней появилась щелочка-скважина, в которую Октавия вставила ключ и провернула по часовой стрелке. Что-то внутри стола загудело и затикало, и через мгновение из него выехал потайной ящик, в котором лежала резная шкатулка с замком в виде лисы. Она сразу же почувствовала манящую темную энергию, исходящую от шкатулки. Ей оставалось только догадываться, что отец спрятал внутри, но это что-то звало и манило, хотело завладеть ее душой. Октавия была почти уверена, что в ней и фамильный перстень отца — его не было на нем в день суда и среди улик он тоже не значился. Вывод один: Дарио Смит спрятал все в тайник. Наверное, надеялся, что все сойдет ему с рук. Со шкатулкой в руках Октавия вылезла из-под стола и застыла. Дыхание перехватило. Слова застряли где-то в горле. В дверях с нечитаемым выражением лица стояла мать. Изабелль заметно постарела — от статной, роковой красотки, которая сводила с ума всех мужчин, осталась лишь серая, худая тень. Она, укутавшись в палантин, стояла в дверном проеме и смотрела бесцветными глазами на дочь. Октавия не двигалась — она не знала, как ей стоит реагировать на все это. Напасть? Кинуться в объятия? Уйти, не сказав ни слова? Они не виделись уже очень много лет, и Октавия больше не ощущала в груди потребности в материнской ласке и теплоте. Нуждалась она в ней тогда, когда осталась совсем одна. Сейчас же забота о собственных детях перекрыла нужду в родительской любви. Фигура матери для нынешней Октавии была настолько незначительна, что ей самой казалось, что она без труда смогла бы поднять на нее палочку. — Что ты здесь делаешь? — стальным голосом начала Изабелль. Напряжение чувствовалось кожей. — Не слишком радушно для матери, которая не видела собственную дочь больше десяти лет, тебе не кажется? — хмыкнула Октавия, ощутив ее враждебность. Изабелль вошла в комнату и закрыла за собой дверь, отчего Октавия только сильнее напряглась и сжала палочку в ладони. — Ты сломала мою жизнь. Ты и твой муж, — выплюнула Изабелль и бросила полный ужаса и скорби взгляд. — Из-за вас я потеряла мужа и брата. Всех, кто мне дорог. Вся моя жизнь разрушилась из-за тебя! — она, зарыдав, кинулась вперед и вцепилась пальцами в столешницу. — Он мог меня убить, а ты не сделала ничего. Просто стояла и смотрела, — холодно прошипела Октавия, посмотрев матери прямо в глаза. Без страха. Только с болью, которую хранила все эти годы. — Ты стояла и смотрела, как друг твоего мужа пытает меня! Ты мирилась с его присутствием в доме и не видела ничего плохо в том, что он делает. В том, как он смотрит на меня. В том, как он меня трогает. Тебя не смущало ничего. Никогда. И после этого ты говоришь, что это я сломала тебе жизнь? Я, которая боялась сказать что-то против воли отца и Лорда все эти годы? — Что я могла сделать? Что? Броситься под луч Авады Кедавры? — закричала она, выпучив серые глаза, которые от слез казались красно-черными. — Да! Если бы мои дети оказались в беде, я бы погибла сама. Погибла, но спасла их. Попыталась бы спасти. А ты не сделала ничего! — желваки ходили в раздражении. Октавия с ненавистью смотрела на мать. Она не хотела вспоминать обо всем этом. О детстве. Юношестве. О Томе Реддле и том, какую роль в ее жизни он сыграл. Она просто хотела это забыть, как страшный сон, кошмар, который уже закончился. — Единственный, кто виноват во всем, — это ты. Ты допустила все это. И смерть Эдмонда, и смерть дедушки, и мой побег. Ты и твое честолюбие. Увидев, как ее глаза наполнились слезами, а руки затряслись, Октавия сжала губы в линию и, уличив момент, шагнула в сторону двери. Это действие не нашло сопротивления. Изабелль крепко сжимала худыми пальцами столешницу и сотрясалась от плача. — Надеюсь, когда-нибудь тебе будет так же больно, как и мне, — прошептала она, когда Октавия уже стояла у двери. — Мне уже в сотню раз хуже, — буркнула Октавия и почти что бегом бросилась к камину на первом этаже.

***

Сжимая лямку сумки в руках, Октавия буравила взглядом аккуратный памятник из камня, на котором было выбито «Эван Розье». В горле стоял ком. Она стояла и смотрела на освещенный желтым светом фонаря могильный камень и не могла поверить своим глазам. Она упала на колени и провела подушечками пальцев по буквам, остановившись только на дате смерти. — Прости меня, Эв, — прошептала Октавия и закрыла глаза. Слез уже не было. Они будто разом закончились. Октавия взяла опавший с дерева желто-красный кленовый лист и трансфигурировала его в красивый букет из алых роз. Эван любил розы. Она положила их на могильный камень и, опустив взгляд, сжала кулаки. На душе была какая-то звенящая пустота. Ни тоски. Ни трепета. Ничего. Просто пустота. Октавия списывала это на переизбыток эмоций за сегодняшний день — все-таки всего час назад она вернулась из Хогвартса, где в последний за этот год раз виделась в сыновьями. — Ах, вы уже здесь, Октавия, — женщина обернулась, услышав знакомый голос. Перед ней, закутавшись в теплую мантию синего цвета, стоял Дамблдор и добродушно улыбался. Так, будто это не он назначил встречу на кладбище. — Я мог бы пригласить вас в более приятное место, но мне показалось, что вам будет интересно, где упокоен ваш друг. Непросто было его найти. — Спасибо, — выдавила Октавия, не зная, как на это все реагировать. — Вы принесли то, о чем я вас просил? — Октавия кивнула, показав на сумку, которую ощутимо тянула тяжесть шкатулки. — Мы вместе добьемся больших результатов, вот увидите. — Вы знаете, что я делаю это не ради вас и наших «результатов», а ради своих детей. Они не должны прочувствовать то, от чего я страдала все эти годы, — сказала Октавия и посмотрела внимательно на ухмыляющегося Дамблдора. — Ну конечно, — он спрятал шкатулку в полах мантии и трансгрессировал, оставив Октавию наедине со своими мыслями.