Broken

Октавия не любила Рождество и Новый год, но ради детей старалась сделать эти дни волшебным. Еще в ноябре она приказала Кикимеру найти самую пушистую и сладко пахнущую свежестью леса елку. Поиски длились около месяца — и ближе к концу декабря, когда Октавия, сгорающая от раздражения из-за предпраздничной суеты собиралась уже взорваться, потому что до сих пор ничего не было готово, Кикимер принес в дом пышную двухметровую пихту, от которой пахло морозом и тягучей смолой. Дерево поставили в комнате с гобеленом — в тот угол, где от Ориона и Вальбурги тянутся две веточки к некогда выжженному на зеленом пятну и портрету успевшего похорошеть и расцвести Регулуса. Он, кстати, в украшении Гриммо очень активно участвовал. В одной руке держа граненый стакан с огневиски, Регулус ловко левитировал разноцветные гирлянды на визжащие от ужаса и такой степени неуважения к себе, великим и ужасным, портреты на главной лестнице. — Молодой человек, что вы себе позволяете?! — кричала тонким, срывающимся на вопль, голосом сгорбившаяся старушка Кассиопея Блэк. Регулус на это только кривил линию губ и пьяно ухмылялся. — Создаю волшебство, бабушка, — неловко поклонившись, Регулус прищурился и обвел взглядом коридор. По перилам лестницы тянулись хаотично развешенные им бусы мигающих разными цветами гирлянд: в середине, возле крутого поворота наверх, они паутиной цеплялись за вереницу портретов. Одинаково недовольных и раздраженных маггловскими игрушками. Регулус довольно оскалился и поднялся на второй этаж, где его со скрещенными на груди руками встретила мать. Вальбурга, одетая в черное длинное платье, красноречиво смотрела на неловко хватающегося за перила сына. Она сверлила его взглядом как тогда в детстве, когда он разбил коленку перед летним выступлением с фортепианной вариацией на дне рождения Сигнуса. Их глаза на мгновение встретились — и Вальбурга, сдвинув брови к переносице, отвернулась и задернула шторки. Ей не нравилось то, что творилось с Регулусом последние несколько месяцев. Он давно пристрастился к выпивке — около двух лет назад, но после отъезда мальчиков в Хогвартс и переезда Октавии с Гриммо Регулус каждое утро начинал со стаканчика огневиски. Сначала говорил, что это помогает ему взбодриться, — поздней осенью и зимой в Лондоне стоит страшная темень, через свинцовое небесное полотно не пробивается ни один солнечный лучик, а ему нужно работать, поэтому он приводит себя в чувство действенным способом. Но вскоре этот действенный способ он начал использовать и как снотворное, и «на удачу», и «для блеска в глазах». С дня одиннадцатой годовщины пленения Сириуса Регулус пил каждый день. Минимум по бутылке. Антипохмельное зелье творило чудеса — наверное, только благодаря нему Регулус не потерял лицо аристократа. — Регулус, скоро приедут дети, — голос Октавии раздался где-то за ухом, Блэк обернулся и застыл, увидев Октавию на середине лестницы в атласном изумрудном платье, которое подчеркивало все изгибы на ее попышневшем теле. — Сделай что-нибудь со своим внешним видом. Вряд ли Ригель и Деймос будут счастливы увидеть своего отца с растрепанными волосами и в посеревшей рубашке. — Сириус наверняка так сейчас и выглядит, хотя не уверен, что в Азкабане вообще дают рубашки. Наверное, у него симпатичная аристократичная роба, — с наглой ухмылкой пропел Регулус и прислонился спиной к стене. В следующее мгновение Регулус распахнул осоловелые глаза и накрыл ладонью горящую щеку. Октавия, лицо которой не выражало ни одной эмоции, стояла напротив с неестественно выпрямленной спиной и сжимала в одной из рук палочку. — Теперь я вижу подтверждение тому, о чем говорила леди Блэк. Ты жалкий, закомплексованный мужчина, застрявший в теле мальчишки, который не может даже допустить мысль о том, что он в чем-то хуже своего брата. Но знаешь в чем правда, Регулус? Сириус всегда был лучше тебя, поэтому я выбрала его. Поэтому я его жена. Поэтому Деймос и Ригель наши с ним дети. И завтра я все им расскажу, потому что больше не могу тебя видеть и играть с тобой в семью мне противно. Стук каблуков потонул в ворсе ковра — с первого этажа донеслись писки и смех. Тонкие детские голоса заполнили каждый уголок этого одинокого дома и захлестнули Регулуса волной. Он по стеночке дополз до своей комнаты и, закрыв дверь, зарыдал.

***

— Мам, ты представляешь, мы в Хогвартсе видели горного тролля! Ну не видели, просто слышали, он ходил по подземельям, — сбивчиво затараторил Деймос, улыбаясь Октавии во все тридцать два. — И как же разрешилась ситуация? — картинно удивилась Октавия, умело сделав вид, что не слышала эту историю от Северуса. Она взяла на руки взбудораженного Деймоса и посадила его себе на колени. — Всех спас великий Гарри Поттер, — закатив глаза, выплюнул Ригель. Он сбросил с плеча сумку и плюхнулся в широкое кресло, которое стояло рядом с украшенной елкой. Она переливалась белыми огнями и была увешена серебристо-зелеными игрушками со стеклянными змейками, воронами и лисами. — Ни одна история в Хогвартсе не обходится без него и его шайки. — Редж, — с укором посмотрев на брата, обиженно буркнул Деймос. — Он хороший друг, только ты не хочешь это увидеть и понять. — Тебе, как представителю древнего рода, должно быть стыдно за то, что ты общаешься с таким отребьем, как Поттер и Грейнджер, — фыркнул Ригель и отвернулся к портрету Финеаса Найджелуса Блэка, который висел над камином. Статный волшебник в черном костюме с удовлетворением кивал, слушая речь своего потомка. — Ригель, ты не можешь указывать Деймосу, с кем общаться. Он свободный человек, — возмутилась Октавия и потрепала младшего сына, сидящего у нее на коленях, по волосам. — Он не свободный человек, а часть древнейшей семьи и должен жить по ее правилам, иначе его ждет это, — он махнул на выжженное пятно в том месте, в котором некогда был портрет Андромеды Блэк. — Если ему нравится сношаться с грязнокровками и предателями рода, он ничем не лучше их. — Довольно! — рявкнула Октавия и осторожно сняла со своих колен младшего сына. — Я воспитывала тебя другим: с уважением относящимся к своему происхождению, но не унижающих других за то, кто они такие. Когда-то я была как ты. Мой отец слепо верил в превосходство чистой крови — и я следовала за ним. Это нежелание открыть глаза и увидеть, что мы, чистокровные, ничем не лучше тех, кому не так повезло с родословной, принесло мне и моей семье множество бед. Я потеряла брата, а потом… и всю семью, к которой меня учили относиться трепетно и с благоговением. Люди, которые ставили превыше всего кровь, не сделали ничего, когда Темный Лорд пытал меня. Мой отец, настоящий фанатик и его верный последователь, просто стоял и смотрел, как и все остальные. И единственные, кто помогал мне в изгнании, — грязнокровка Лили Эванс и предатели крови Джеймс Поттер и Сириус Блэк. Эти люди не смотрели на то, кто я такая, они относились ко мне как к человеку, тогда как я унижала их и ненавидела все время нашего обучения в Хогвартсе. И сейчас мне стыдно за то, что я была настолько жестока. Октавия подошла к старшему сыну, который крепко вцепился в пухлые подлокотники дивана, и рывком обнажила рукав зеленого платья. Испещренная десятками потемневших шрамов зловещая Темная метка серела пятном на белоснежной коже и вгоняла в ужас одним своим видом. Ригель, конечно, слышал о Темной метке. И о Лорде. Но никогда не верил, что они существовали — думал, что это сказки для детей, которых хотят уберечь от темной магии. Он ошарашенно смотрел на мать, хватая ртом воздух и не зная, что сказать. Грудь сдавило от ужаса. Сердце трепетало при виде мощной выцветшей татуировки в виде змеи с черепом. — Люди, которые сделали все, чтобы эта метка появилась на моей руке, отвернулись от меня, когда узнали о том, что я влюблена в предателя крови. Они сделали все, чтобы сделать мою жизнь кошмарной. Они грабили, убивали и пытались меня достать всеми возможными способами. А те, кого я презирала, встали на мою защиту. Лили, Джеймс и Сириус. Сириус, любовь которого изменила меня навсегда, стал моей опорой. Я влюбилась в него и была готова идти с ним на край света. Случилось кое-что, из-за чего мы вынуждены были разлучиться, но зато у меня сейчас есть вы — маленькие копии моего любимого человека. Единственного, кто поверил мне и в меня. Сириуса Блэка, моего мужа и вашего отца, — Октавия взмахнула рукой и развеяла чары на гобелене. Те, что держались одиннадцать лет. Тонкая веточка соединила ветвь Октавии с Сириусом, а потом протянулась дальше, к Деймосу и Ригелю. Мальчики сидели, не шевелясь. Они боялись открыть рот и просто ошарашенно смотрели на мать, на душе у которой впервые за много лет стало спокойно. — Я люблю вас, мои мальчики, — Октавия дернулась, чтобы поцеловать Ригеля, но он оттолкнул мамину руку, вывернулся и побежал наверх, в свою комнату. — Значит, я всегда видел правильный гобелен… — прошептал Деймос, завороженно глядя на зеленое полотно. — Да, прости, что скрывала, — Октавия обняла младшего сына и подарила ему поцелуй в макушку. — Взрослые совершают множество глупостей, тогда мне казалось… что это было правильно. — Все, что ты сделала, было правильно, потому что это было ради нас, — Деймос неловко потянулся к маме и зарылся в ее темных волосах, вдыхая аромат древесного парфюма.

***

В каморке было сыро и темно, в нос бил запах чего-то прогорклого и тухлого. Сириус поморщился и посильнее закутался в прохудившееся тюремное одеяло. Где-то там, за маленьким решетчатым окном, метровые волны лизали неприступные каменные стены. Соленый воздух вперемешку с вонью тюремной камеры крутил желудок и вынуждал освободить его от мерзкого варева, которое в Азкабане называли «праздничным картофельным пюре». В такие дни, когда на большой земле наступал очередной год, Сириусу становилось невыносимо отвратительно от того положения, в котором он оказался. Кто-то, кто посадил его сюда, сейчас с счастливой улыбкой пьет огневиски и закусывает свежеприготовленной индейкой с брусничным соусом в окружении своих детей и родственников, открывает шелестящие подарки и радуется очередной бутылке коньяка. А он вынужден спасаться от пробирающего до костей мороза тонким одеялом с дырками и согреваться лишь своими воспоминаниями. О доме, матери, брате, друзьях, Октавии. Он с болью вспоминал только о ней. Все остальные образы выцвели и стали… никакими. К ним он больше ничего не испытывал: ни жалости, ни ненависти. Только Октавия разжигала в нем костер чувств — тех самых чувств, о которых он за эти одиннадцать лет успел позабыть. Дрожащими почерневшими от слоя грязи пальцами он вытащил из нагрудного кармана своей робы маленький квадратик колдографии. На ней Октавия, еще школьница, улыбается и машет кому-то за колдокамерой. Ее белоснежные волосы взъерошены, а точеную фигуру облепляет форма для игры в квиддич. Она поймана, как снитч, камерой Сириуса, который хотел запечатлеть хотя бы какой-то момент из совместного счастья. Будто чувствовал, что оно будет недолгим. — С Новым годом, любовь моя, — потрескавшимися губами прошептал Сириус и поцеловал улыбающуюся девушку на снимке.