Сказочница

— Я их столько пропустила… — Тсунаеши потянулась рукой к небу и грустно улыбнулась. Кавахира только вздохнул. Несмотря на пребывание в аду, его воспитанница не забыла о своей традиции встречать закаты. Только в последнее время она с каждым разом становилась все более грустной. Она говорила, что мир, наверное, на нее обиделся. Она говорила, что уже не может дотянуться до закатов, до звезд в темном небе и до высокого-высокого неба. Она говорила, что она сделала миру больно. И всем живущим в мире — тоже. Дяде Фиэрро (он не живет в мире, который хранит Тсунаеши, но он тоже зависит от нее), принцу, на которого смотрит безумие, Реборну, которому очень не хватает света, всепрощающей Арии, малышке Юни, которой должно быть уже лет восемь или девять, Зан-Зану, Бьякурану с ангельским крыльями... Тсунаеши опустила руку. — Мне так жаль. — тихо, почти одними губами, прошептала девушка и опустила голову, завешивая лицо волосами. И пусть хранительница и говорила, что теперь не может дотянуться до вечернего неба, Кавахире так не казалось. Она была все той же Тсунаеши. Дитя заката, как назвал ее Талбот. С золотыми искрами в ярких карих глазах, с закатными искрами в волосах, солнечной улыбкой и по-настоящему необъятным, как само небо, сердцем. — Тсунаеши… мне действительно было нелегко без тебя, но ты никогда не причиняла мне боли. — Правда? — с надеждой спросила девушка. — Мне — уж точно. — усмехнулся шаман. — А у остальных сама можешь спросить. Я же завтра не успею оглянуться, как ты от меня к ним сбежишь. «Потому что гармония принадлежит людям, Фиэрро», — говорила Сепира. Да, гармония принадлежит людям. В любом виде. Будь то камни, истощающие даже сильнейших, кольца, ломающие жизнь невинным, или вечное дитя, каждый вечер встречающее закаты. Сепира не была человеком, но искренне любила их. И отдала жизнь за этих неблагодарных существ и за истощающие сильнейших камни. Талбот — не человек. Но он всегда интересовался людьми. Жизнь у него осталась, но ему пришлось отдать практически все за возможность жить рядом с людьми и за ломающие жизни кольца. Фиэрро не знает, как относится к людям. Он не хочет никак к ним относиться на самом деле. Да и сам он не человек… Он бы посмеялся в лицо тому, кто осмелился спросить бы у него, отдал бы он жизнь ради человеческого рода. Но вот ради Тсунаеши он бы сделал все. Только делить ее с людьми все равно было сложно. Хранительница ласково улыбнулась. — Но ведь я все равно вернусь к тебе. — заверила она. — Я всегда буду возвращаться сюда. Мой дом здесь. И всегда здесь будет, — девушка прислушалась к чему-то и взглянула на вдруг почти незаметно засветившуюся темную пустышку. — Ой… Она светится. Это значит, что у Бермуды что-то произошло? Кавахира хмыкнул. Может, и произошло. А может, это значит, что этому повелителю тьмы нечего делать. Или вовсе ничего не значит. *** — Привет. Бермуда поднял голову. — Тсунаеши? Что ты здесь делаешь? — Стою. — просто ответила девушка, перекатившись с пятки на носок и обратно, и, склонив голову набок, с любопытством спросила: — Ты не рад, что я пришла? — Я всегда тебе рад. Просто не ожидал тебя так скоро увидеть у себя в гостях. Бермуда никогда не считал, что его пристанище — то место, где вообще должна быть Тсунаеши. Пламенно-живая хранительница живого мира не должна быть в месте, где царят лишь тьма, холод да пустота. Но она все же появляется. За что Бермуда благодарен. Он не чувствует тепла, но тепло Тсунаеши невозможно почувствовать. Наверное, он все-таки немного зависим от этого. И от хранительницы в целом. — Моя пустышка светилась. Я подумала, что что-то случилось. — Ничего страшного. Сегодня только несколько пленников пытались сбежать. Больше ничего. — Пленников… — грустно повторила девушка. — Они заслужили свое наказание, Тсунаеши. На свободе они могут причинить вред многим людям. — уловив настроение гостьи, поспешил исправить ситуацию Бермуда. — Кстати, раз уж ты тут, не хочешь сыграть со мной в шахматы? Я не хочу, чтобы ты так быстро ушла. Заодно расскажешь, как у тебя дела. — Я не умею играть в шахматы. — Я научу. Это не сложно. — Хорошо... — девушка кивнула, все-таки немного отвлекшись от грустных мыслей о пленниках, и чуть улыбнулась. Бермуда не чувствовал тепло, но то, что стало светлее, ему однозначно не показалось. Глаза-то у него все еще работали и он им доверял. *** — …Нет, мне нравятся люди, но иногда мне кажется, что они сумасшедшие настолько, насколько это вообще возможно. — сонно рассуждал Мукуро, закрыв глаза. — Почему? — удивилась Тсунаеши. Иллюзионист широко зевнул, прикрыв рот рукой и лениво повел плечами. — Потому что странные у них игры. Есть детские игры, а есть взрослые. И взрослые игры иногда такие страшные… — Мукуро почувствовал мимолетное напряжение, но тут же снова расслабился. Тсунаеши сидела рядом, слушала его и дарила гармонию. — И иногда в эти страшные взрослые игры тянут и детей. Например, меня втянули. А потом ты меня спасла… Помнишь? И ее, фиалку, тоже хотят втянуть в страшные игры. — И ты не можешь ей помочь? Конечно, может. Мукуро усмехнулся. Ему даже предлагали это. Только вот его помощь никак не связана с освобождением фиалки. Она все так же останется в семье, потому что дар иллюзиониста — редкая вещь. И фиалке уже никак не отвертеться. А Мукуро может стать ее учителем. Тогда фиалка сможет гораздо быстрее осознать свои силы и гораздо меньше навредить себе и другим… Но становиться для кого-то учителем иллюзионист не хотел. Во-первых, ему было только пятнадцать, а во-вторых, он сам еще только начинает всему учиться. Какой из него учитель? Да и зачем ему это. Он просто помог фиалке сохранить жизнь. Разве это означает, что он теперь должен постоянно за ней присматривать? — Если я ее брошу, я стану таким же, как и все остальные люди, вокруг нее… — невпопад ответил Мукуро. Хотя скорее просто озвучил мысли, которые в голове не умещались. — А у тебя есть желание ей помочь? Иллюзионист задумался. Фиалке? Бледной, молчаливой, замечающей все девочке с глазами, которых нет ни у кого ни в человеческом мире, ни вне его? Девочке-призраку, до которой никому до недавнего времени не было дела. Да и нет дела… только до ее силы. — Да. — Тогда поступи так, как желаешь, — улыбнулась Тсунаеши, погладив друга по волосам. А у Мукуро почему-то именно тогда все сумбурные мысли выстроились в порядок. Действительно, почему бы не поступать так, как хочется. А как ему хочется, он, кажется, разобрался… — Кстати, а кто фиалку тянет в страшные игры? — вдруг спросила Тсунаеши. Иллюзионист только усмехнулся, раздумывая, рассказать хранительнице только про десятое поколение Вонголы или еще и проговориться, что скоро это десятое поколение (сборище подростков старшему из которых шестнадцать) скоро собирается навестить Вария для проверки на вшивость, так сказать?.. *** — Зан-Зан! Это правда?! — Тсунаеши появилась в Варии как всегда неожиданно, но на этот раз она была в не настолько спокойном расположении духа, как всегда. Занзас проследил, как девушка прошлась босиком по ковру, даже не пытаясь замечать лежащие кое-где острые осколки, когда-то бывшие стаканами или еще какой посудой, и села на стол, внимательно посмотрев ему в глаза. — Зан-Зан? — напомнила о себе Тсунаеши, видимо, решив, что он слишком задумался, раз не отвечает. — Мелочь, ты почему опять босая? — Я оставила сандалии дома, — ответила девушка. — Но ты не ответил мне. Это правда, что ты вместе с другими собираешься сражаться с Вонголой? Так же нельзя! Мы же говорили… и ты согласился, что… — Успокойся, а? Никто ни с кем не конфликтует и сражаться не собирается. — уверил хранительницу Занзас. — По крайней мере, я вместе с другими не собираюсь. Насчет всего остального мира не знаю. Но это уже ты им претензии предъявляй, я тут не при делах. Триста лет мне эта твоя Вонгола не нужна. Тсунаеши шмыгнула носом. — Точно? — Абсолютно. Девушка радостно улыбнулась, расслабившись и, Занзасу показалось, что даже начав светиться изнутри. А еще Занзасу показалось, что кто-то в окружении Тсунаеши слишком много болтает и надо этому болтающему язык вырвать. Чтобы думал, можно ли пугать хранительниц мира и о чем говорить и кому.