Все начинается с единицы

У Кагоме было три напасти, от которых не скрыться, не убежать, не провалиться под землю. Три напасти, которые обращали её жизнь в тягучее болото. Первая – Кикио-нее-сан. Старшая сестра, с которой беспрестанно сравнивают. Не подлежащая нареканиям мико с лицом сошедшей с небес богини. Вторая – Каэде-чан. Младшая сестра с заразительным смехом. Даже с трудом добытые сладости она без нарекания отдавала Каэде, а также скидывала на хрупкие детские плечи все работу с травами. Третья – деревня, связавшая жреческим долгом. Не могла Кагоме бросить обязательства и окунуться с головой в охоту на демонов. В первую очередь, она – жрица, а не охотник. Прежде всего – спасение душ. Да только свою бы как-то спасти. Кикио она приветствует громко, принимая из рук старшей мико лук и пустой колчан. Принимает и спешит в дом, дабы поставить оружие в свободный угол, подцепить ведро и отправиться за водой. Смеркается. Деревенские с улыбками привечают мико, болтливые женщины у колодца обращаются к ней как к давней подруге. Насильно девушку втягивают в неспешно текущий разговор. Стиснув зубы, Кагоме кивает невпопад, отчаянно молясь, чтобы пересуды не коснулись её. Но тщетно. Вскользь брошенное сравнение с Кикио отзывается глухой болью в груди. Но Кагоме топчет цветок гнева и обиды до того, как он распустится, и продолжает улыбаться. Нельзя же злиться на то, что тебя, среднюю из трёх сестер, сравнивают со старшей. Легендарной жрицей Кикио. Хранительницей Шикон но Тама. Красавицей с острым взглядом тёмных глаз. Никто из деревенских сходством не попрекал, но Кагоме против воли чувствовала себя виноватой. Горечь и негодование она с лихвой могла излить на бродячих монахов, что часто просили у могучей мико помощи. Уж они явно скрывали за «Вы так похожи на Кикио-сама» презрительную насмешку. Кагоме неосознанно, словно так и надо, пыталась догнать Кикио. В силе. В стати. Тщетно. Как и молитвы в стайке суетливых деревенских женщин. Торопясь домой, мико желала только одного: развести огонь в очаге, вдохнуть терпкий запах трав и послушать рассказы старшей сестры, мягко обнимая сонную Каэде. На пороге, сжимая ручку ведра, Кагоме остановилась. Неспешно сняла сандалии и украдкой глянула на скоро темнеющее небо. За фигурой мико сомкнул пасть жаркий летний вечер. В очаге потрескивает огонь, бурлит закипающая вода в котле. Бледная в темном сумраке Кикио неспешно счищает с овощей налипшую грязь, Каэде старательно рубит очищенные на мелкие кусочки, а Кагоме следит за варевом. Неспешно водит деревянной ложкой по кругу, клюя носом и лениво борясь с сонливостью. Тишину, столь обычную для ужина в узком семейном кругу, прерывает Кикио. - Йокаи, - неспешно начинает жрица, и сестры обращаются в слух, не отрываясь от своего занятия, – низшие слишком близко подбираются к границам деревни. Кагоме закусывает губу под ойканье Каэде. Не признаваться же, что совсем недавно лично выпустила очищающую стрелу в мелкую тварь, что выполза из леса средь бела дня. - Это правда, Кикио-нее-сама? - К сожалению, да, Каэде. И причина тому камень, - Кикио вертит бледно-розовую мраморную бусину в грязных от земли пальцах с болезненным выражением лица, что призвано скрыть подступающие к глазам слёзы. - Мне... - Кикио-нее-сан, - перебивает средняя, выпрямляясь и вставая на ноги, - Каэде ждет репу. Мико устало смотрит на Кагоме, что смущенно отводит глаза и утыкается в мешочки с травами. Дрожат уголки губ. Кикио улыбается. Каэде благоразумно молчит. Неприятная всем тема опускается, Кикио неспешно рассказывает о злом духе, которого изгоняла совместно со странствующими монахами из старого особняка на Западе. Для Каэде это страшная сказка со счастливым концом. Хотя малышка уже видела йокаев, для неё эти существа оставались гостями из темных уголков разума. Для Кагоме истории старшей - источник знаний и забава. Хоть она и сама пару раз выступала как мико-помощник в подобной охоте, этого было мало. С нескрываемым восхищением впитывала каждое слово, каждую деталь. В надежде, что ей это обязательно пригодится. Девушка находила подобных тварей лишь мишенью для охоты, а не страшными монстрами. Обе сестры то и дело не сдерживали шумные вздохи, слушая неторопливый сказ. А варево закипало, призывая отвлечься от болтовни для трапезы. Кикио отложила палочки и кивнула собственным мыслям. Дождавшись, пока младшая сестра соберет грязную посуду и соберется нести во двор, двинулась следом, оставляя Каэде один на один с новым котлом и ступкой. Кагоме подвязала рукава рубахи и сгрузила миски в ледяную воду. Не сразу она заметила старшую сестру, стоявшую по праву руку. То ли неоправданно глубоко задумалась, то ли сгустившийся сумрак сыграл с ней злую шутку. Было душно и жарко, но вода, касающаяся стертых пальцев, приятно успокаивала разгорячённую кожу. Сестра молчала, и девушка ждала очередного нагоняя. Живот скрутило от страха и сердце забилось в горле, когда Кикио все же заговорила. - Кагоме, завтра снова придут монахи. Когда я возвращалась, до меня дошли слухи, что на Востоке живет йокай, обращающий людей в камень. Не думаю, что хооши так легко справятся с ним без помощи мико. - Но, разве это не территория Храма?* - У них своих дел полны рукава, - Кагоме видела на устах красавицы сестры усмешку столь же редко, как и искреннюю улыбку. - Тогда, Вы снова покинете нас на неопределенный срок, старшая сестра? – сожаление. Девушка сожалела о том, что жрица не задержится в родном доме дольше, чем на одну ночь. Как бы она не отпиралась, болело и сердце и душа. - Мне нужно... очистить камень, Кагоме. И чем раньше, тем лучше. Я хотела бы попросить тебя отправиться вместе с хооши. Посуда рухнула обратно в ведро с водой. Тонкие руки мелко подрагивали. Она не ослышалась? Великая непобедимая Кикио предлагает ей, непутевой младшей сестрице, отправиться с монахами и одолеть страшного йокая? Ей, что не может поставить прочный барьер и способной только ловко и точно пустить стрелу? В голове не укладывалось. Глухой стук сердца о клеть ребер отзывался на не верящий шепоток в сознании. Кикио могла бы справиться и с очищением камня, и с неведомой тварью, не прилагая усилий. Но она предпочла уступить сестре, сосредоточившись на иной задаче. Кикио позволила показать себя. И цветок гнева на мгновенье вновь вспыхнул в груди снопом искр. Но какой бы гордячкой Кагоме не считала старшую, сомнительно, чтобы она посчитала уничтожение йокая пустяком. Злого умысла здесь тоже быть не могло. Так что и этот порыв Кагоме растоптала, ни секунды не сомневаясь. Она и раньше отправлялась в путешествие с хооши, но недалеко и лишь для того, чтобы убедиться, что твари покинули очищенный дом или сохранность барьеров вокруг святынь. Стычки же с йокаями происходили только в лесу, где их было мало и они были слишком слабы, пугаясь даже света священных стрел и мягкой очищающей ауры мико. Кагоме использовала их лишь для отработки навыков стрельбы из лука. Единственной дисциплины, в которой она не уступала старшей сестре, а, может, даже чуть-чуть превосходила. По крайней мере, Кагоме хотела в это верить. - Ты не шутишь? Я с хооши... изгонять йокая?! Это ведь не шутка, сестра? Кагоме сжала ткань юкаты не в силах поднять глаза. Неужели, правда? А сможет ли справиться? Хватит ли сил совладать с настоящим йокаем, а не той швалью, что ошивается рядом с деревней? - Ты боишься, Кагоме? Девушка поднимает взгляд на сестру. Во тьме с трудом можно различить её силуэт, тающий в тенях. Только белая рубаха ярким пятном выделялась на фоне темных бревен. Кикио смотрел в небо, на острый полумесяц, скользящий меж спутанных кудрей туч. - Нет, но... Можно ли мне? Могучая мико казалась догорающей лучиной. Хрупкой, рассыпающейся на части от малейшего дуновения ветерка. Точно в подтверждении её слов, поднявшийся горячий ветер разметал копну черных волос. Видение тела сестры, покрывающейся горящими изнутри трещинами, было настолько живым и ярким, что Кагоме бросила попытки выловить вымытую посуду и бросилась к жрице, прижимая ту к своему горячему телу. Кикио была холодна как вода, что жгла кожу мгновением ранее. Объятия удивили Кикио. Ей бы отстраниться, сославшись на жар и духоту, но тепло тела Кагоме обволакивает точно шёлк. Лелеет, нежит, позволяет расслабиться и глубоко вдохнуть. Вдохнуть сухой, пропахший костром и травой воздух. Так пахла младшая сестра, прижимающая к вздымающейся груди. Кикио бы спросить, что нашло на пылкую девицу, но так и не разомкнула губ. Потому что долг жрицы не позволяет склонить своей головы и лишний раз улыбнуться даже своим родным. Тяжело. Но тяжесть долга Кикио хранила, как мать хранить дитя. Бережно, изо всех скупых человеческих сил. Тешила себя. Пустоту, зияющую в душе бездонной ямой. И в яму она затягивала тепло родной души. Быстрый стук сердца и судорожное дыхание успокаивали. Кикио вспоминала, как оглушенную ревом твари, так же прижал к груди ханьо с собачьими ушами. Воспоминание отрезвляет, и одним резким движением жрица освобождается из пут сладкой неги, где измученная гордыней и славой, она находила спокойствие. Кикио молчит. Кагоме тоже. - Лучина догорает, - робко произносит Каэде, зябко ведя плечами. Кикио чинно заходит в дом, покуда Кагоме поспешно собирает посуду и утварь со двора.

***

О-фуда, которые протягивала Кикио Кагоме обжигали духовной силой. Кагоме несмело приняла их, смотря на сестру с опаской. Не потому, что боялась зла или проклятия. Неприятное предчувствие сдавливало горло. Старшая шёпотом давала указания, когда и какое заклятье лучше использовать. Кагоме была рада, что никто из хооши, отвлеченных любознательной Каэде, не слышит напутствий жрицы, а потому не ведают о неважных успехах в защитных чарах. Монахи не из тех, что частенько захаживали в их деревню. Кагоме могла показать себя во всей красе, не боясь насмешек и снисхождения. Ох, многих сил стоило подавить восторг и предчувствие дивной охоты. Серьезно кивнув, она спрятала листы на груди, в вырезе рубахи. Колчан полон. Четки на запястье отзывались на малейшее прикосновение святой силы. Хоть Кикио и отрицала волнение, да взгляд был привычно холоден и колюч, все же старалась, как могла, прикрыть слабые места неразумной младшей. Во взгляде, пылающем и искрящемся, не хотелось вскоре увидеть страх и слабость. Если это случиться, Кикио не сумеет ничем помочь. Есть отвары, притупляющие память, обволакивающие воспоминание непроглядной дымкой. Но скрепить разбитую душу они, увы, не способны. Кагоме все же не сдержала улыбки. Но старалась всеми силами подавить малейшее проявление эмоций. Как это делала старшая сестра. Монахи склонились пред жрицами. Кикио даже не взглянула последний раз на сестру и удалилась. Каэде повисла на руке и просила возвращаться поскорее. Ожидаемо. Что Кагома могла просить у Кикио? Пожелания удачи? Нет. Ничего. Самое лучшее пожелание успеха грело грудь и руку. Кагоме могла только пообещать самой себе, что не ударит в грязь лицом.

***

Она брала пример с Кикио. Не торопилась, выверяла каждый шаг. Стрела уже на древке лука, и Кагоме готова была натянуть в любое мгновение. Выбить искры яростно сияющей святой силы, несущей погибель йокаям с острым наконечником стрелы. Идти на шаг быстрее, чем хооши, жадно вглядываясь в неестественный сумрак лесного массива. Словно могла рассмотреть хоть что-то среди переплетения ветвей. В глазах рябило, но ничто не могло остановить, отвлечь от цели. Уничтожить чудовище. Спасти души тех, кто пострадал от его когтей. Юная мико не слушала тихих переговоров монахов за спиной, упрямо ступая вперёд. Охота поглотила с головой. Казалось, даже мир стал ощущаться острее. Запахи, цвета, чужая сила. Затихло шумное дыхание взмыленного пса, на которого сейчас вопреки всему походила жрица, биение сердце предательски ускользало от внимания. Набирает шаг, чтобы метнуться темной вспышкой в зеленую гущу. Окрик хооши остался незамеченным, коснулся азартного разума вскользь. В ореоле темных волос и бледно-розовом свете силы Кагоме выглядела пугающе. Вздымающаяся от напряжения грудь и сбитое, тяжелое дыхание. Пред нею лишь раненая лисица со свертком в единственной руке. Красивое лицо, залитое кровью, теряло налет человечности, обращаясь в хищный оскал. Но мико видела лишь страх во влажных от слез глазах. Лицо Кагоме дрогнуло. Стрела направлена в самое сердце. Темное страшное сердце твари. Не человека. С мольбой и ужасом следящей за каждым её вдохом. Она может отпустить тетиву. Силы хватит, чтобы наконечник пробил мягкую плоть. Это было легко. Омерзительно легко, что Кагоме ужаснулась. Медленно, нарочито медленно, девушка опускает лук и утирает со лба испарину. Лисица скалит зубы, но нападать не спешит. Знает же, что не сладит. Возможно, существо пострадало от падали, что прячется в тенях и обращает деревню за деревней в каменные руины. Искало спасения, приюта, защищало свою ношу. Девушка с болью сжала руку в кулак. Ей нельзя предлагать помощь йокаю. Даже если к изодранному вороту кимоно лисица прижимает тихо пищащий сверток. Как некогда дрогнула чужая ледяная маска на лице, вздрагивает все естество. Рука поднимается. Как острый росчерк хладного лезвия клинка, взметается белоснежный рукав рубахи жрицы. Дрожащий палец указывается на Север. Лисица понимает без слов. Вновь принимает трогающий людей образ несчастной красавицы и торопливо бежит, не оставляя следов. На Север. На Север. Где не пройдут сегодня мико и хооши. Где будет безопасно хотя бы несколько часов. Когда Кагоме нагоняют монахи, она вновь непоколебима и напряжена. Не говоря ни слова, они продолжают бесцельную погоню. До самого рассвета, находя лишь обращенных в камень лесных зверей. Тварь кружила им головы, путала следы, сбивала с верного пути. Кагоме пылала. Изнутри, сжигая хрупкие мостки рассудительности и внимания. Кипела кровь. Сердце клокотало в горле, а дыхание, ранее глубокое и могучее, обжигало и без того сухие губы немилосердным жаром. Злость, азарт. Невыносимая мука носит в душе своей палящий цветок ярости. Алый, как рассекающая небо полоса рассвета. Горячий, как летний зной, царапающий соленую влажную кожу дыханием. Темный, как чешуя твари, пробирающейся меж стволов. Если бы не светлый перелив вялого утреннего солнца, Кагоме и не приметила извивающееся тело. Крики монахов, готовящих сдерживающий барьер. Трепет пламени в груди заглушает любой посторонний звук. Кагоме следит за зеленью бездушных глаз. Вспыхни. Искрам не оцарапать каменной клети, не спалить каждую песчинку. Сколько силы не приложи, можно только скользить горячими языками по замкнувшейся ловушке. Резать. Сжигать. Кромсать. Бесполезно. Стрелы отскакивают от гладкой чешуи невообразимо огромного змеиного тела. А те, что вонзаются меж листов природной брони, не наносят твари никакого вреда. Несусветная глупость воевать огню с камнем. Кагоме никогда и не слышала о таких тварях. Устрашающе больших. Излишне умных. С тремя хитрыми сощуренными глазами. С телом, точно веревка, обвивающим каждую тень в досягаемости взора. И в сердце, опутанное нитями собственной лжи, он тоже может пробраться. Пламя утихает, покрывается льдом, замирает и затихает. Прикидывается спокойным и вдумчивым. Да, острые пики из чистого льда могут оцарапать камень. Но разве они не так же хрупки, как фарфор? Кагоме лихорадочно думает, как бы поступила старшая сестра. Замирая на месте, прекращая погоню за тем, что без сомнений быстрее. Застывает, закрывая глаза. Стрела вспыхивает так ярко, что даже вздрагивает. Отпустить тетиву. окай не видел таких созданий. На человечку было больно смотреть. Но она не сильно докучала, даже, несмотря на ужасный зуд и ноющую боль там, куда вонзились стрелы. Вновь отвлекаясь на очередную волну неприятных ощущений, йокай даже не задумывается о том, что новая, выбивающая из воздуха искры стрела вонзается в глаз. Могучее тело сотряслось, а оставшиеся целыми глаза налились кровью. Камень, точно вышедшая из берегов река, стремиться к застывшему в ледяном плену пламени. В свете зари камень остается все тем же. Серым, смертоносным, могучим. Пламя разбивается от малейшего касания. Лед трескается, кусками отваливаясь от шипящего тела цвета рассветного солнца. Застыв на месте, готовя новую стрелу, Кагоме вздрагивает от страха и сковывающего пальцы ужаса. Раскрыв широкую пасть, тварь несется прямиком на неё. С острых длинных клыков брызжет яд. Мико усилием воли заставляет себя не дрожать, сжимает лук и стрелу в одной руке, а другой выхватывает о-фуда, жгущие кожу. Выкрик заклятия срабатывает вместе с барьером хооши. Демон бьется о невидимые стены, шипя от боли, причиненной облепившими глаза и голову заклятиями. Сверкающая стрела, пусть обломанная, все еще переполнена святой силой, искрится в кровоточащей глазнице. Но не все тело гада попало в барьер. Мощный хвост с острым когтем на самом кончике метался меж деревьями. Жрица вскинула руку, разомкнула пересохшие уста. И пропустила удар, полоснувший по белоснежному рукаву рубахи, вспарывая тонкую бледную кожу. Разрывая блеснувшие в воздухе четки. Алые капли разметались по обрывкам рукава, в туманном свете рассыпаясь по траве зернами граната. Слепящая, дурманящая боль сковывает было руку, но девушка не сдается. С криком, полным ярости и проклятий, она вгоняет еще одну стрелу в пасть демону. Барьер послушно пропускает святую силу и её сосуд. Змей теряет и второй глаз, в припадке кидаясь на дрожащий воздух. Кагоме с мрачным удовольствием наблюдает его агонию, сминая дрожащими пальцами кровоточащую рану. Один из монахов старается поймать изувеченную руку жрицы, дабы осмотреть рану. Этого мгновения хватает, чтобы змей испустил такое количество миазмов, разрушающих барьер, что у мико внутри все сжимается от омерзения. Она все ещё боится колдовской зелени глаз, блеснувшей так яростно и жестоко. Камень сдавил очаг. Пламя задыхалось в тугих объятиях. Но не гасло. Отчаянно взмывались вверх искры и языки, точно ленты. Жар бился о клеть, просился наружу. Но камень, пусть раскалывающийся от малейшего дуновения, бил по самому сердцу. Пламя не могло погаснуть. Но рухнувшие в очаг осколки избегало. Кагоме поминала, что не победила. От взгляда единственного уцелевшего глаза заледенело сердце. Рана отозвалась новой, необычной болью и тяжестью. Змей ринулся прочь, в ускользающий от солнечных лучей мрак. Мико устало отдалась в руки хооши, что бережно осматривали травму. Кто-то осмелился похвалить за храбрость и помощь. Но сестра легендарной Кикио не ответила. Второй раз она метила в пасть. Подвели дрогнувшие руки. Подвела мятежная душа. Ей никогда не стать похожей на Кикио. Вороне не стать похожей на лебедя.

***

Кагоме рассталась с хооши у края родного леса. Те отпустили мико, покуда будут заниматься охотой за раненым йокаем. Жрица лишила тварь главного – уверенности в могуществе. А еще пары глаз, что облегчало задачу в разы. Впрочем, не только это являлось причиной столь раннего возвращения девицы. Рука повиновалась с трудом. В таком состоянии вряд ли бы пальцы послушно натянули тетиву. О точности выстрела не хотелось даже думать. Поклонившись и закинув лук на плечо, Кагоме двинулась по знакомым с детства тропам. Но долго еще раздавался над ухом звон колец посохов хооши. Жрица обернулась, но монахи уже давно скрылись из виду. Оставшийся путь обещал быть спокойным и неспешным. Кагоме никуда не торопилась. Баюкала раненую руку, вдыхала пыльный глубокий запах изможденной пеклом листвы. Сладковатый аромат цветов дурманил и кружил голову. Пьяная легкость умаляла боль и усталость, дарила то едва ощутимое чувство безопасности. Пусть и ложное, но так необходимое после ночной схватки с йокаем, чьи глаза будут долго будить мико по ночам. От воспоминаний о чудовищном взгляде разум прояснился. Кагоме сбросила радостную негу и торопливо зашагала по вытоптанным тропам. В чаще, где тропа становилась едва заметной, а трава местами достигала колен, Кагоме подстерегала новая напасть. Завязка мешочка, где она спрятала собранные бусины разорванных четок, лопнул. Часть Кагоме успела поймать на лету, но несколько укатилось в траву. И хотелось оставить их, но даже великая Кикио не смогла бы раздобыть столь хорошо обработанный камень для новых четок по мановению руки. Да и бросать дар старшей не позволяла совесть. Тяжело вздохнув, жрица устремилась в траву. Поиски увели далеко, к корням деревьев, где обнаружилась странного вида нора. От ямы разило гарью и паленым мясом. Кагоме с ужасом поняла, что спасти её в случае беды, смогут только о-фуда и те простые заклинания, что она смогла изучить. Совладав с собственным страхом (не столь успешно, как того хотелось, дрожь еще сопровождала каждое движение, но оцепенение исчезло), жрица сунулась в нору. Если бы не блестящая там бусина, ноги её на земле ямы не было. Земля оказалась влажной. Да и не земля то, а грязь. Сандалии плотно увязли, а таби окрасились в коричневый. Девушка скривилась. Нора оказалась достаточно просторной*, чтобы Кагоме могла, ссутулившись, осмотреться. Она уже успела поднять бусину и оставалась внизу из болезненного любопытства. - Здесь есть кто... живой? Мико и сама не верила, что задает нелепый вопрос. Но стон стал неожиданным ответом. Кагоме рухнула наземь, прямо в грязь, во все глаза уставившись на измученного человека, что лежал на земле в нескольких шагах от нее. Долг жрицы не позволил бросить раненого. Интерес не позволил убежать. А предчувствие тайны таяло на языке сладкими ягодами. Кагоме была столь юна и неопытна, что позволила страстям затмить глас разума. Никогда она еще так быстро не бегала, скользя грязной обувью, прижимая к груди распахнутый мешочек с бусинами и сжимая плечом другой руки болтающиеся лук и колчан. Никогда не стремилась кому-то помочь. Так Кагоме встретилась с Онигумо. Но даже это еще не стало началом.