Все начинается с единицы

У Кикио не должно быть слабостей. Великая жрица не смеет мечтать о том, чтобы позволить себе малейшую вольность. Долг и гордость тяжелым камнем тянули в бездонный омут. Но все же не миновала противоречивая человеческая суть. Первой слабостью были сестры. Неусидчивая, громкая Кагоме с объятиями нежными точно шелк. Улыбающаяся и счастливая Каэде, что всегда неловко подвязывает рукава кимоно. Вторая – гордость. Ни одной жизни не хватит, чтобы описать терзания, разрывающие душу жрицы. Гордость сметала все на своем пути, оставляя лишь сухую непригодную землю, редко орошаемую даже весенним дождем. Третья стала тайной за семью печатями. Кикио любила ханьо с собачьими ушами той трепетной и нежной любовью, от которой давно должна была отказаться. И отказалась. Но глупое, неразумное девичье сердце горячо обжигало грудь, а скулы окрашивало алым от одного неловко брошенного взгляда. Лишь только гордость и долг держали в узде влюбленную жрицу. Но надолго ли? И не обернется ли трагедией противостояние? Мико боялась. Слабостей и того, что в омут страданий её затянет вместе с сестрами. Утро Кикио начиналось с молитв. Нет, не благодарила она Богов под сенью храма. Просьбы слетали с губ жрицы. В святой силе, что мягко обволакивала мутный камень в пальцах, искала или ответы, или спасение. Меж просьбами шептала слова прощения. За то, что погрязла в мирских делах. И долго, долго каялась мико в предрассветный час, прежде чем покинуть пристройку и окатиться себя с первыми багряными росчерками небес ледяной водой с головы до пят. Если бы только вода могла смыть сомнения Кикио. Но на пороге дома её лицо, прежде осунувшееся и мрачное, стало нелюбимой сестрами фарфоровой маской. Возможно, стоило доверить секрет самым дорогим и близким, но гордость! Проклятая гордость ласкающим шепотом требовала отмести прочь подобные мысли. Прежде всего Кикио жрица. После старшая сестра. И лишь затем женщина, что отказалась от любви и будущего ради долга. Коим упивалась, мечтая укрыть свои раны, подобно старухе, мажущей дряблое лицо медом. Оставляя лишь пустую гордость. Гордость. За стать, за ум, за силу и благородство. Кикио умела врать даже себе. Свидания с Инуяшей, ставшие обязательным ритуалом (Кикио высчитывала дни по их встречам), тоже были гордостью. Изломанной, пугающей, но гордостью. Она старательно делала вид, что примерялась к упрямому мальчишке, искала лучшее время, чтобы выпустить стрелу. Но все так же жалась к его груди, делая вид, что близость не может взбудоражить её естество. Что интересуют лишь йокаи, отважившиеся подойти к деревне и окрестностям. Даже глупый и недогадливый Инуяша знал, что жрица врет. Запах, сходный с дурманом летних цветов да биение сердце выдавали человечку с потрохами. Глупый ханьо и сам был не прочь сжать в когтистой ладони прядь черных волос. Ради чувства, ради мгновений, что заставляли забыть о долге и будущем, она готова врать всем. Даже любимым сестрам. Встреча с Инуяшей могла и не состояться, не будь у Кикио уверенности, что Кагоме справится с демоном. Когда она услышала из уст монахов о невиданной твари, новая охота была вопросом времени. Великая жрица и сама не сможет ответить, было то только ради Инуяши или сестра и правда уже доросла до подобного? Но это уже не важно. Захватив с собой колчан и лук, мико торопится в лес, оставляя Каэде смотреть за домом. Младшая провожает долгим задумчивым взглядом. Несмотря на малость зим и весен, девочка догадлива. Вздохи старшей обретают зыбкую форму, незнакомую ребенку. Только Каэде знает, что Кикио ничего не делает просто так. И спина её, ставшая лишь едва заметным пятном среди полей, все так же пряма. А девочка с высунутым от усердия языком метет тропинку от пыли и грязи. Кикио не разбирает дороги, ноги сами ведут к поляне, где чертыхается юноша в алом одеянии. Словно всерьез собираясь забрать его жизнь, жрица вскидывает лук и выпускает искрящуюся стрелу. На лице безупречное негодование. Неужели не услышал громкой поступи охотника? Но ханьо с насмешкой ловит стрелу на лету. С шипением она ломается в его ладони, обожженной святой силой. - Если хотела меня убить, нужно мыться тщательнее, девка, - бросает наглец, дергая мохнатым ухом. - И чем же от меня несет, ханьо? Она роняет лук на траву, вперив взгляд в широкую грудь, к которой прижимают когтистые руки. От Инуяши веет паленой плотью, но Кикио льнёт ближе, утыкается носом в складки одежд, забываясь на сладостно тягучее мгновение. В объятиях пса она была женщиной. Хрупкой и любимой. Холодные ладони касаются затылка, путаются в темных волосах пальцы. Инуяша ведет носом чуть выше уха, едва заметно морщится и улыбается, обнажая заостренные клыки. - Травами и цветами. Кикио задыхается от нежности. Руки скользят по спине ханьо, коротко сжимают ткань. Она бы согласилась остаться в сладостном мгновении до скончания лет. Жреческий долг царапал разум острыми когтями, но жизнь, полная забот и усталости, казалась утренней дымкой. Росой, что легко слетала с тончайших травинок от малейшего ветра. С Инуяшей Кикио могла позволить себе многое. Даже мечтать. О верности и ответной нежности. О том, что в доме на самой окраине деревни глупый и вспыльчивый ханьо будет звать её, забавно поджимая губы. Что падать она будет в сильные горячие руки. Что зов её достигнет ребенка, играющего во дворе. Мико бы зарыдать, размазывая слезы по лицу. От боли и тоски укрыться в алых веерах рукавов, спрятать печаль и сомнение за вуалью серебряных волос. Но гордость горькой травой застряла меж зубов. Каждый вдох приносил мерзкий вкус в самое сердце. Соврала бы Кикио, если откажется от своего сана. Ей пристало гордо сиять белоснежной искрой среди зловонных тел. Точно снегом, орошать сомны врагов светом священных стрел. Хранить любовь и страсть под ледяными оковами сосредоточения и контроля. Девушка уперлась ладонями в грудь юноши, что мягко терся об её волосы. Толчок вышел слабым, неуклюжим. Жрица боролась с собой. Разум, чистый и прозрачный как замершая вода, упрямо твердил о долге, о камне, что спрятан в складках хакама. А сердце, медленно тлеющее и чуткое, молило забыть обо всем. Как бы Кикио хотелось, чтобы Инуяша тоже страдал от любовного жара. Ханьо достаточно заглянуть в темные глаза, чтобы понять, что объятия затянулись. Но даже он, не блещущий умом, не смог не заметить дурманящего пламени во взгляде. Жрица совсем не хочет выбираться из плена рук. А Инуяша не хотел её отпускать. Но гордость мешала обоим. С горечью, не имеющей ничего общего с привкусом трав. Его чувство имело тот тошнотворный привкус слез, неизвестно, кем пролитых. Им самим или ледяной жрицей. - Ты говоришь ерунду, глупый ханьо. Здесь все пропахло ими. Инуяша делает вид, что смертельно обижен словами любимой жрицы (недовольно цыкнул и пробормотал ругательства), но ладони, с трудом пойманной, не отпускает. Кикио не смотрит на него, вглядываясь в тени деревьев. Ханьо мягко перебирает бледные пальцы в своих, стараясь не ранить острыми когтями. Уши плотно прижаты к голове. И если бы не серебро волос, не блеск золотистых глаз, он мог бы сойти за человека. Инуяша восхищался стойкостью слабых человечков. Бессильных, но остервенело борющихся за место под знойны светилом. Что жгло глаза и тела. Мир людей и йокаев мало разнился, так? Все стремились к силе. Все. И даже ханьо. Он хотел быть чистокровным йокаем. И не страшиться ни старшего брата, ни какой другой твари. Но не думал он о том, что то страстное чувство в груди так просто не исчезнет. Что, даже став полноценным, не сможет отпустить Кикио. Ханьо мог бы стать человеком. Слабым. Никчемным. Но с ней. Тогда ей не придется страдать от того, что полюбила йокая. Взор толпы не будет застелен пеленой ненависти и отвращения. Хотелось и силы, и покоя. В руках холодных и нежных, ласкающих лицо бережно и заботливо. - Ты все еще ищешь камень, Инуяша? – роняет жрица совсем тихо. - Я найду его. И стану самым сильным йокаем. Вот увидишь, даже ты не сможешь сладить со мной! - грубит ханьо, но получается так наигранно и неестественно, что даже доверчивая Каэде бы не поверила. Кикио же слышит почти сорвавшееся с его губ признание любви. И, тяжело вздохнув, открывает самое заветное и страшное желание. - Хотела бы я, чтобы ты стал человеком, а не полноценным йокаем. Инуяша склоняется к лицу любимой жрицы, грубо и неумело сминая её губы, боясь оцарапать клыками тонкую кожу. Кикио отвечает на поцелуй едва ощутимо, не отнимая ладоней от щек. А ханьо признается себе, что соврал. От Кикио пахнет снегом и кровью. А еще скверной. Но кто он такой, чтобы честно признаться? Глупый, глупый ханьо. Неполноценный йокай, что в душный летний день вновь прижимает к себе ледяное тело благочестивой мико. Расставание приносит тоску. Но светлую, мягкую, обволакивающую сердце теплом. Кикио ощущает усталость, провожая быстро скрывшуюся фигуру в алом взглядом. Она невольно вспоминает объятия сестер и позволяет себе улыбнуться. Грусть и неясное беспокойство охватывают с головой. Вновь погружают в кокон из древесной коры. Долг. Гордость. В груди отчетливо бьется ледяная глыба. Губы сжимаются в тонкую линию. Так и должно быть. Не место чувствам и слабостям. Только грязь и скверна, что мчится к свету святой силы, точно сигнальному огню. Мечта поглотить, утащить и уничтожить. Если пожертвовать собой мико могла, то жизнь сестер и жителей деревни были превыше всего. Но так ли это? Кикио с ужасом понимала, что отдала бы все за исполнение одного единственного желания. Она желала быть непобедимой. Пусть ради этого и сама обратилась в чудовище. Гордое, надменное чудовище. Камень обдало жаром, но жрица не заметила этого, торопясь вернуться домой до темноты.

***

Каэде не могла снова уснуть, утирая с щек дорожки слез. В ту ночь, когда Кагоме отправилась с хооши, девочке приснился кошмар. Сначала ничто не предвещало беды. Чудился ей их старый дом на окраине деревни. Ласковый прохладный ветер уносил за собой выгоревшие листья. Кагоме мела дорожку, напевая. Сама же Каэде сидела на крыльце, болтала ногами и кусала спелое яблоко. День стремился к закату, когда у забора появилась старшая сестра. Лицо её закрывала настоящая маска. Белая маска с искусно вырезанными глазами и ртом. С Кикио во дворик явился и ледяной зимний ветер. Пахнуло снегом. Кагоме, как и Каэде, застыли не в силах сделать и шага. Никогда еще младшая из сестер не ощущала подобного ужаса. С морозом пришла тревога. Кикио не спеша приближалась к дому, загребая соломенными сандалиями землю, пачкая белые таби. Стоило ей поравняться с Кагоме, как маска треснула, рассыпалась серебристой пылью. Треснуло и лицо жрицы, только по бледным щекам струились слезы. Полные алые губы тяжело приоткрылись. Мольба застыла на лице Кикио отвратительной гримасой. Каэде сбросила оковы холода и кинулась к сестре, но едва короткие пухлые пальцы коснулись изящной ладони, старшая выгнулась дугой. На белой рубахе алым бутоном расцвел цветок ликориса, распавшийся потоком листьев клена, облепивших лицо и тело Каэде. Когда она разлепила глаза, тьма уже подобралась к очищенной тропе. Тьма. Липкая тьма ударила девочку по руке, сжала изящный стан Кикио и утянула её в самое сердце. Жрица тянула руку к свету, хваталась пальцами за воздух. В глазах, внимательных и чутких, отразился животный страх. Исчезла. А мрак извивался, растягивалась, обращаясь величественным лесом теней, без единого лучика света. Каэде искала сестрицу Кагоме. На ощупь, срываясь на крик и слезы. Проснулась она лишь тогда, когда черные тропы вывели её к священному древу, где меж корней, натянув тетиву застыла Кагоме, плененная серым камнем. Лозы сорняков с нежными бледными цветками обвили грозную фигурку. Изумрудный мох укрыл её босые ноги бархатным одеялом. Во сне Каэде рухнула наземь, а в реальности подскочила на футоне. От страха сердце стучало в ушах, а тело содрогалось от жутких образов, осевших в памяти. Кикио рядом не оказалось, хотя сестры и жались по ночам к друг другу в поисках тепла и покоя. Даже строгая старшая позволяла утыкаться носом в мягкое плечо. Совладав с собой, девочка собиралась отправиться на поиски исчезнувшей мико, но уже в холодной услышала её голос. И чужой, незнакомый, грубый. Мужской. Скудных сил младшей хватило лишь на то, чтобы уловить отголоски сущности ночного гостя. Он точно не был человеком. Но тогда почему Кикио еще не прогнала йокая? Каэде не успела даже всерьез задуматься, когда услышала гулкие шаги. Она не растерялась, тихо юркнув обратно под одеяло, прижимая колени к подбородку. Вернулась Кикио. - Почему ты не спишь, Каэде? - Мне приснился дурной сон, Кикио-нее-сама, - честно признается. Кикио опускается рядом с ней, вздыхает украдкой и прикасается прохладной ладонью к показавшейся из-под одеяла макушке. - Расскажи мне, Каэде. И твои страхи уйдут. Девочка забывает о том, что видела и слышала, вновь поглощенная образами кошмара. Прижимается лбом уже к коленям Кикио и рыдает. Сквозь всхлипы и плач, рассказывая о своих переживаниях до самого утра.

***

Кикио встречает Кагоме на пороге с ведром воды и подвязанными рукавами. Младшая сестра приветственно кланяется ей, но выглядит обеспокоенной и встревоженной. Старшая молча принимает поклон и следует вглубь дома. С шипением вода скользит по стенкам разогретого котла. Каэде неспешно перебирает пучки трав, с трудом поднимая голову, чтобы взглянуть на вернувшуюся жрицу. И громко вскрикивает. Ткань, обернутая вокруг руки Кагоме, грязна от крови и земли. Девочка бросается к ней, осторожно разматывая нехитрую перевязь под тяжелым взглядом старшей из сестер. Рана не кажется серьёзной, кровь давно запеклась, скрывая тонкий длинный порез. Но воспаленная кожа пульсировала тупой ноющей болью. Каэде строго приказала сестре не двигаться. Кикио же, никогда ранее не обращавшая внимание на подобные ранения сестер, обмакивает чистую тряпку в ведре ледяной воды. Бережно стирает попавшую под повязку грязь и смешанную с неё кровь. Кагоме смущенно смотрит в пол. И Кикио думает, что виновата сама. Желания и страсть затмили разум, затуманили некогда ясный взор и отравили душу терпким ядом надежды. Жрица мрачно радуется тому, что просила Инуяшу не являться пред ней, пока камень не будет чист. А сейчас стоило бы заняться рукой Кагоме. - Кикио-нее-сан, - зовет Кагоме. Старшая сестра склоняет голову к плечу, не проронив ни слова. Слушает. – Там, в лесу человек... - Ты боишься мертвецов, Кагоме? Они не страшны, покуда их тела не подчиняются йокаям иль куромико. А ветви Гошинбоку надежно укрывают нас от таких сильный йокаев. - Но он жив, старшая сестра! – вспыхивает младшая, боясь посмотреть в глаза Кикио. – И ему нужна помощь. Ожоги... Все тело в грязных тряпках, а кожа похожа на сушеные яблоки. Она содрогнулась от ужаса. Образ изувеченного тела не желал покидать разума и сбивал девушку с толку. Жрица хотела бы спасти слабого человека. Донести до очага, подарить новую жизнь. Но испугалась. Не сделает ли только хуже? Тогда вспомнились пучки трав, сушащихся в стенах отчего дома. Однако Кагоме знала о травах совсем ничего и могла с искренней заботой убить страдальца. И снова болезненный укол по самолюбию. Единственное, что она могла попробовать сделать, - попросить совета у старшей сестры. Мудрой Кикио. Что тихим голосом, подобным заливистому звону колокольчиков, говорит о том, что казалось младшей гнусной ложью. Не брезговавшей забраться и в её мягкое гулко стучащее сердце. - Отмоли его душу, Кагоме. Проведи с ним последние дни. Не нам решать, кому умирать, а кому жить. Честно исполняй свой долг, - прекрасное лицо ужесточилось. Кагоме хотела плакать. Какое же благое дело, если их долг твердит одно и то же. Молись. Очищай йокаев. И снова молись. Гнев искрился в душе редкими всполохами, озаряя все темные уголки, дразнил. Бредил больную жажду ударить женщину, что давит на неё своей гордыней и долгом. Долгом жрицы, что так возвышен и пуст. Слез не было. Лишь удивительно сухие глаза, пылающие на раскрасневшемся лице. - Да, таков мой долг, Кикио-нее-сама, - мягко бросает Кагоме, осторожно забирая онемевшую от холода руку из ладоней сестры. Каэде посыпает алый росчерк порошком из трав, накрывает вымоченном в чем-то мерзко пахнущем полотном и плотно стягивает чистой тканью. Кагоме поспешно прячется за занавеской, сменяя грязную рубаху и хакама на старую юкату. Бледно-зеленую из грубого хлопка, с такими же блеклыми цветами персика у кромки и рукавах. Каэде просит быть осторожной, а Кикио устало вздыхает. Мико прекрасно понимала, что младшая сестра спешит к раненому человеку. Все же у нее всегда было излишне чуткое сердце. Внешний вид сорвавшейся с места Кагоме говорил о многом. Все надеялась вытянуть чужую душу с того света. И Кикио могла только усмехаться, скрывая лицо за волосами, низко склонившись в пустой пристройке над камнем Четырех Душ. Это будет хорошим уроком. Иной раз следует остаться безучастной, закрыв глаза, и беззвучно шептать молитвы. Жрица с тоской сминала жемчужину в ладонях. Камень оставался холодным, почти окрасившись в бледный грязно-розовый оттенок, как и руки, тщетно пытавшиеся согреть хоть что-то. Камень. Чужие руки. Собственное сердце. Только губы жгло огнем от воспоминаний о встрече с Инуяшей. Она жила своим долгом. Но Инуяша вдохнул в душу нечто совсем несвойственное образу легендарной жрицы.

***

Каждый день Кагоме уходила ранним утром и возвращалась к обеду, а после, чуть только повеет вечерней прохладой, исчезала вновь. Каэде не раз спрашивала, нужна ли сестре помощь, но та с улыбкой толкала её к Кикио. К старшей сестре, что мрачно взирала на затянувшиеся «исчезновения». Не знала Кикио что же заставляло провожать девушку с тяжелым сердцем. День ото дня тревога росла. Игра сестры в спасительницу не волновала Кикио. Личность, окутанная жаром смертоносного пламени, постепенно обретала ясность. Хооши, все так же любезно искавшие у великой жрицы совета и помощи, рассказывали о многих бедах и страданиях мира. О разбойниках, что не уступают в жестокости Йокаям. О тех, кого называли тварями во плоти брата*. И о том, что некоторых из них постигла божественная кара. Например, жадного Онигумо, чье тело предали огню некогда верные товарищи*. Вопреки законам и клятвам, Кикио желала зверю смерти. Мучительной, тяжелой. Но страха за сестру не скрывала. Жрицы не могли убивать. Жрицам нельзя убивать. Жрица должна быть чиста и невинна. Шальная мысль закралась в тяжкие думы. Прежде всего, в запретах, сохранившихся в истертых письменах прошлых лет, она пыталась убедить себя. Что долг и честь жрицы никогда не смогут стать едины с её мечтами. И смех. Счастливый смех тех призрачных мечтаний разбивается с громким звоном, сопровождаемым болезненным криком. Кикио вздрогнула всем телом. Крик прозвучал столь близко и ясно, что показался почти реальным. И смутно знакомым. Из собственных переживаний и мыслей жрица выбралась с трудом. Однако возглас, повторившийся гораздо яснее, заставил подорваться и заскользить таби по начищенному полу. Кричала Каэде. И Кикио, вообразившая едва ли не полчище низших йокаев, точно черное море, захлестывающее их старый дом. Но представшее перед глазами было немногим лучше. Каэде старалась поднять Кагоме, рухнувшую на пороге. Старшая жрица отдернула руку, стоило убрать темные пряди и прикоснуться ко лбу сестры. Кагоме пылала. Тело её казалось брошенным без присмотра очагом. Горячее, страшно неподатливое. Точно бревно, обтянутое бледной кожей. Плач младшей из сестер и болезненный стон Кагоме сбрасывают жуткое оцепенение. Резким движением она закидывает руку сестры на плечо и, напрягая все силы, тащит к футону. Чудом удалось уложить трясущуюся в лихорадке в постель, накрыв тонким летним одеялом. Кикио послала Каэде за водой, а сама, справившись с испугом, занялась поисками нужных трав. До самого вечера сидели у постели Кагоме. Когда Каэде свалилась за ступкой, Кикио все еще обтирала пылающее тело мягкой тряпкой. Рука её зависла над злополучным разрезом, что серел прямо на глазах. Серость едва заметно, но неуклонно покрывала руку. Кикио не сразу вспомнила ставший привычным жест Кагоме. Она постоянно сжимала и разжимала больную ладонь, задумчиво глядя на повязку. Хранительница Шикона не сразу решилась коснуться серой чешуи пальцами. Но когда коснулась, с губ её, в миг задрожавших, сорвался болезненный стон, разбудивший дремавшую рядом Каэде. - Кикио-нее-сама, что случилось? Кагоме стало хуже?! - Нет-нет, - судорожное бормотание прервал крик со двора. В деревне вести разносятся быстро, и о болезни Кагоме узнали все, от мала до велика. И каждый, каждый, кому Кагоме хоть раз улыбнулась поутру, считал своим долгом навестить дом сестёр и передать снедь или добрые пожелания. Кикио с ними говорить не желала и посылала Каэде. – Там снова кто-то пришел. Каэде устало кивнула и поспешила прочь из дома. Кикио сминала пальцами здоровую ладонь Кагоме, покусывая губы. От проклятия окаменения она спасенья не знала. Но знала, кого могла попросить найти хотя бы совет, дабы не покидать Кагоме в трудную минуту. Однако гораздо проще подумать, чем сделать. И снова душу великой жрицы разрывало на части. Двух правд не бывает. Прежде чем вернулась Каэде, Кагоме захрипела. Голос её, ранее журчащий как горная речка, ныне походил на скрип старых половиц. Глаза, неестественно блестящие в свете свечей, смотрели сквозь старшую сестру. Но мутный образ, оттененный вспышками белого и красного, был узнаваем. - Кикио-кха-кха, - уважительный суффикс поглощен кашлем и тяжелым свистящим дыханием, - помоги... - Спи, Кагоме. Сон поможет тебе лучше трав и молитв, - жрица лгала. Лгала, отводя взор пристыженных глаз. Но больная не слышала слов. А, может, и не хотела слышать. - Тому человеку... Помоги. Не могу встать. Пить. С тяжелым вдохом судорожно вздымается грудь, а пылающая ладонь сжимает мягкий кусок льда. С силой, не свойственной изнывающей от всепоглощающего жара девушке. Пламя оставляло после себя тягучую боль, разливающуюся по телу точно ледяная вода. Кагоме с трудом различала цветные пятна, мелькающие по сторонам. Но присутствие великой мико чувствовала. Нежность сдержанных прикосновений. Слепящую духовную силу, окутывающую пространство вокруг. И слышала голос, вещавший что-то у самого лица. Слова разобрать невозможно. Нарастающий гул в голове путал мысли. Она торопилась сказать то, что волновало сильнее любого недуга. Губы обожгла вода. Сладкая вода, заскользившая по небу к пересохшему горлу. Девушка пила жадно, не боясь омыть лицо, если поперхнется. И вновь провалилась в темное забытье. Кикио старательно вымачивала тряпку в отваре, отгоняя от себя отзвуки некогда сказанных слов. Она сказала Кагоме оставить умирать незнакомца. Потому что правда считала своим долгом лишь молить о спасении души несчастного? Или же её пугало то, что чистосердечная мико не сможет простить себе спасения разбойника? Который, не к ночи упомянуто, мог и забыть о своей спасительнице и со своей шайкой вырезать всю деревню. Ведь жрицам нельзя поднимать оружие против людей. Жизнь и смерть не были их спутниками. И осознание жгло Кикио душу подобно лихорадочному жару. Словно это была единственная возможность противостоять снедающим сомнения, выкручивала тряпку над бадьей, после прикладывая ко лбу Кагоме, под щебетание Каэде за окном. Плечи опустились. В сложенных на коленях руках мерцал почти очищенный камень душ. Кикио не могла без внутреннего содрогания смотреть на бесполезную безделушку и бледное, обессиленное тело под тонким одеялом. Тело, что не могло сопротивляться проклятию, несмотря на всю духовную мощь. Почему? Почему пышущая силой и здоровьем Кагоме так легко сдавалась порче? Для мико, посвятившей жизнь совершенствованию и расписанной по минутам судьбе, вопрос не имел ответа. Прежде, чем Каэде вернулась с корзиной свежих овощей, старшая жрица склонилась над сестрой, прижалась губами к горячей щеке и поднялась. - Каэде, присмотри за Кагоме. Я скоро вернусь. Девочка кивает, когда Кикио проходит мимо. Лук и колчан привычно оттягиваю плечо, а подмышкой нелегкая котомка с целебными травами и нехитрой кашей, что Кагоме кропотливо собирала и готовила для Онигумо. Кикио ни за что не сознается, что поступает так только ради сестры. Она всего лишь выполняет жреческий долг вместо неё. Провожает нечестивого человека в долгий путь по ту сторону жизни. Пусть все, и проклятая гордость, считают так. Иначе Кикио бессильно заплачет, не зная, куда деться от печали, обвившей горло грубой петлей. Жрица умело обманывала как окружающих, так и себя.

***

Онигумо не хотел умирать. И когда он услышал тихий женский голос, раздавшийся совсем рядом, не смог сдержать стона. Часто его мучительные минуты ускользающей жизни разбавлял ужасающий шепот. Йокаи стремились сожрать бессильного разбойника, но все поминали мико, что жили близ леса. Они боялись святых дев и их гнева. Того, что они выйдут на их след и истребят порождений темных желаний. Дабы не сойти с ума окончательно, пока смерть не заберет его, Онигумо рисовал в своем воображении образы столь часто поминаемых дев. Сначала они были старухами в храмовничьем одеянии, со множеством шрамов на дряблой коже. В руках у них были длинные ножи, зубы торчали меж губ, а в мутных рыбьих глазах плескалась мудрость. Разбойник видел таких лекарок, но не был уверен в единстве образов. Позже, когда боль стала невыносимой, а от голода не было сил даже дышать, родился иной образ. Стройная изящная девушка с волосами точно темные воды лесного озера. С пылким взглядом темным глаз. Призрачный образ распалил плотское желание в безобразном человеке. Уж слишком Онигумо любил женщин. Но даже так, образ, что составил больной разум, не хотел становиться реальным. И дабы узнать, чего же ему не хватает, разбойник желал встретиться хотя бы с одной из защитниц этого леса. А еще он слышал рассказы йокаев о том, что одна великая мико хранит могущественный камень. Тот самый камень, что исполняет желания. И никогда ты не сможешь отвести от него свой взгляд, лишь раз заметив. Но сказки не интересовали Онигумо, берущего все силой, однако, принесли истории о жрице необходимой остроты. Пусть образ её еще казался зыбкой рябью. Он смутно помнил, как оказался в пещере меж корней и что произошло. Лишь пожирающее тело пламя и боль. Ненависть вновь захватила его. Высокой волной забрала в бушующий черный океан гнева, обиды и боли. И желания. Хотелось повалить на грязную землю любую женщину, содрать одежду и излить ярость. Или спалить дотла очередную деревеньку, с усмешкой глядя на сгорающих заживо в деревянных клетках. Онигумо очень хотел жить. И злость его, наряду со всем смрадом души и тела, была источником силы. А потом он услышал тихий вкрадчивый голос. Образ мико словно встал пред глазами под слипшимися от гноя и грязи веками. Темновласая красавица грозно смотрела прямо на него, хотя в реальности он мог слышать только голос и ничего не видел. Жрица исправно приходила несколько раз в день. Она с содроганием касалась его тела, однако молча, без единого всхлипа или стона. Онигумо вновь почувствовал себя больше живым, чем трупом*. Мико, а он был уверен, что это она, ибо йокаи больше не тревожили его, заботилась о разбойнике, тихо причитала себе под нос, но Онигумо был еще плох и не мог разобрать ни слова. Но через несколько дней она так и не появилась до самого вечера. Убийца с досадой подумал, что та легкостью, которую он начал ощущать в теле, говорила не об его улучшающемся состоянии. А утром, пробудившись от жуткой боли в боку, он даже смог открыть один глаз и смутно различить пробивающееся пятно света среди земельного мрака. Жрица явилась вечером. Солнце еще не село, но Онигумо знал, что прошло много времени с тех пор, как он попытался открыть глаза. Сейчас он мог различить смутные очертания, а не только яркие пятна. Многие его последователи называли мико колдуньями в шкуре зайцев. И разбойник думал, что в чем-то они были правы. Уж больно скоро ему стало лучше, если вспомнить те часы непрерывной боли. Или же он пострадал гораздо меньше, чем думал? Видеть свое тело мужчина не мог, а потому уповал на любой из возможных исходов. Невыносимо хотелось жить. И вновь взяться за меч, наказывая тех, кто посмел предать. Он приоткрыл глаз, вглядываясь в застилавший свет силуэт. И тело запылало. Юная девушка, что опустилась пред ним на колени, пачкая хакама, была прекрасна. Он не мог разглядеть каждую черточку благородного лица, а наряд скрывал прелесть фигуры, но этого хватало. Он бы сжимал эту женщину не одну ночь в пылких любовных объятиях. Прикосновения отличались от привычных. Точные, быстрые, словно она желала скорее убежать отсюда. Онигумо хотел бы скривиться, но не чувствовал лица. Даже не видя так поразившего своей красотой лица, он мог угадать его выражение. Омерзение. Презрение. Жалость. Он слышал, что мико часто проводят последние дни умирающего рядом с ним. Ухаживая, успокаивая и наставляя. Если, конечно, тот был одинок. Правда ли? Скорее нет, чем да. Но даже сомнения в доброте хватило, чтобы с обожанием, вонзившимся стрелой в его темную душу, смешалось низменное желание грязно надругаться над высокомерной женщиной. Онигумо был скор на расправу. В пылкости его нрава некому было усомниться. Но и в лисьей хитрости тоже. Он умел ждать. Уходя, жрица вонзила стрелу меж корней, и слабый розовый цвет мягко искрился в ночной мгле. Онигумо проваливался в забытье, вдыхая запах трав. Жрица приходила и на следующий день. Разбойник следил за её лицом с каждым часом проясняющимся взглядом, силясь разглядеть ту нежность и заботу, что ощущал на грани вечного сна. Но не находил. Его обжигало не теплым пламенем костра, а ледяной стеной, отгородившей женщину от мерзкого человека. Это злило и будоражило. До темного трепета и запретных желаний. Жадность Онигумо не знала предела. Но в один из вечеров ледяная красавица изменилась. Едва заметно была дрожь в прекрасных руках. Едва заметна тень улыбки на алых, точно кровь, губах. Громкий крик пронзает воздух пущенной стрелой. Жрица забывает обо всем, бросаясь к просвету. Онигумо впервые слышит её имя. - Кикио! - Инуяша, - шепчет перезвон колокольчиков, сорвавшийся с языка. Убийца и разоритель смотрит на алые рукава, выкравшие мико из его темного царства. И семя зла, уже пустившее корни, расцветает зловонным бутоном. Или жрица принадлежит ему, или же никому. Только Онигумо замечает, что ушедшая святая дева не оставляет стрелы. И йокаи всех мастей вновь собираются у ложа с горящими глазами и льстивыми речами. - Поглотите же меня, - хрипит разбойник, заливаясь гулким кашлем. Хруст костей пронзает ночную тишину. Кикио же утирает белым рукавом выступившие на глазах слезы. Ханьо принес дурную весть. От проклятия окаменения заклятий нет. Разве что йокая, сотворившего это не станет. Мико склоняется над постелью Кагоме, сжимая слабую ладонь. Кагоме улыбается сквозь мучительный жар, а серая чешуя поднимается к горлу. И Кикио в отчаянии спрашивает о жуткой твари, встретившейся сестре. Жалящую гордость жрица утешает заверениями в том, что таков долг. Чудище должно быть уничтожено. Не найдя в норе меж корней незнакомца, Кикио ликует. Она не пожелала растрачивать стрелы на его защиту (на деле, забыла, лишь услышал голос любимого), так йокаи и сожрали набирающегося сил мужчину. Жрица холодно произнесла заученные до зубного скрежета молитвы и больше не возвращалась к этому месту.

***

Когда Каэде передала обрывок красной ткани*, Кикио вертела в руках очищенный камень Четырех Душ. Лук и набитый стрелами колчан вновь оттягивали плечо. Долгих три дня жрица собирала вести от хооши, внимательно выслушивая их шикигами. След из каменных статуй обрывался и путался, но жрица знала, где сможет поймать тварь, проклявшую Кагоме. И сейчас, после долгих раздумий, она собиралась положить конец кошмарному сну. Отринуть все, кроме гордости и долга, дабы не быть пойманной этой дрянью в порыве гнева. Оставалось только решить, что делать с камнем. Борясь с тревогой, вновь посетившей душу, крутила и крутила жемчужину меж дрожащих пальцев. Но сейчас она смотрела на грязный лоскут, стараясь успокоить бушующую в груди бурю. - Где... ты его нашла, Каэде? - На пороге. Услышала шум во дворе и решила посмотреть, может, кто-то решил навестить сестрицу Кагоме? – робко начала Каэде, с надеждой заглядывая в темные глаза старшей сестры. Она ведь не сделала ничего дурного? - Ты увидела, кто это был? - Только тень, что направилась в лес, - Каэде испугалась своей страшной догадки и, с тихим писков, отшатнулась. Неужели это был йокай? И он вызывает мико на сражение? Нет-нет-нет. Словно старый кошмар начинает сбываться. Девочка вцепилась в хакама Кикио, но уверенная женская рука мягко оттолкнула. Кикио смерила её на мгновение потеплевшим взглядом, но тут же отвернулась, смахнув со лба тяжелую прядь свободной рукой. - Мне нужно идти, Каэде. Ты должна быть сильной и присмотреть за Кагоме. Девочка кивнула и не смотрела боле на красавицу с удивительно ровной спиной. Показывать оказавшей великое доверие жрице свои слезы было бы недостойно. Утирая их рукавами, она бросилась к хрипящей сестрице, подавая ей кувшин с водой. Кикио спешила. Пусть власть проклятия прекратила столь быстро захватывать тело юной мико, времени было мало. Жрица спрятала драгоценную жемчужину в складках одежд, надеясь, что это станет достойной приманкой для йокая. Но торопилась она и на встречу с Инуяшей. Милому ханьо она ничего не говорила, но в тайне молилась, чтобы он все же разглядел за хладной отстраненностью потаённый страх. Как бы не бранила его жрица, пёс был чуток и больше доверял удивительно человечному сердцу, чем инстинктам. Или Кикио только тешила себя пустыми надеждами. У кромки леса сорвалась на бег. Дзори оставляли глубокий след на пыльной дороге, а частое дыхание жрицы вырывалось с тихим хрипом. Не слышала мико шелеста травы, пения птиц и грузного потрескивания веток под ногами. На поляне, что часто служила местом их свиданий, Кикио и правда застала Инуяшу. Ханьо стоял к ней спиной, но сил окликнуть возлюбленного не было. Голос вдруг перестал быть послушен ей, а горящая огнем грудь молила о лишнем вдохе. Жрица хотела подойди, но не смогла, лишь привычно опустила колчан на землю с глухим ударом. Вскинула лук, натянула тетиву, сжимая меж пальцев стрелу. И выстрелила. В мгновенье, что стрела слетела с тетивы, Инуяша обернулся. Юношеское лицо искажено в гримасе отвращения и гнева. Золотые глаза пылали алым, на щеках горящие полосы. Взгляд тяжелый и ненавидящий. Блеснули в свете пробившегося меж ветвей солнца острые когти. Ханьо сорвался с места с громким отчаянным рыком. Мико отшатнулась, отточенным движением выхватывая стрелу из лежащего на земле колчана и вскидывая лук. Но рука предательски дрогнула. Выстрел не задел противника. Женщина подняла колчан и забросила его на плечо, покуда была возможность. Кикио не могла отвести свой взор от некогда любимых глаз, казавшихся такими чужими. Отталкивающими и пугающими. Её сердце отравили страх и ненависть, вспыхнувшая под сладкий шепот гордыни. Нежели она могла ему верить? Любовь замерзала, но не исчезала. Темный лед, направляющий руку был чужд и незнаком. Злость, ставшая неожиданным союзником, позволила уклониться от выпада, но лезвия когтей вспороли белую рубаху, оставляя на бледной коже тонкие росчерки. Жрица выстрелила вновь, сделав шаг на встречу обернувшимся тварью возлюбленному. Стрела рассекла его щеку и вонзилась в дерево. Ханьо двигался ужасающе быстро. На мгновение его лицо вернулось к нормальному состоянию. Не смевшая отвести взгляд мико замерла, сбитая с толку, но тут же губы исказились в презрительной усмешке, обнажая клыки. Кикио ощутила лишь жар, разливающийся от её живота и выше. Тяжесть вмиг сковала тело. Откликнувшаяся на удар святая сила оттолкнула ханьо. В перепачканной кровью ладони Инуяша крутил сверкающий шар. Гнев вновь застилал глаза и выстрел, давшийся с трудом и лишь из могучей силы воли, вышиб драгоценную жемчужину из рук. Даже раненая, жрица приковывала взгляд. Разметавшиеся темные волосы, точно перья, скрывали ужесточившееся лицо. И Ханьо забылся, чудом скрываясь меж деревьев от очередного выстрела. Кикио успела лишь поднять из травы камень и стрелу, выпавшую из оброненного колчана. Каждое движение давалось с трудом, но красное пятно играючи мелькало перед глазами недалеко впереди. Не давая ей отдохнуть и прицелиться. Соленая испарина скатывалась со лба и жгла глаза. От сбитого дыхания горло горело огнем. Но злость и отчаяние подгоняли мико. Забыла она о том, что в деревне от жара и проклятия изнывает любимая сестра. Забыла о том, что запретила себе даже мечтать о счастье с Инуяшей. Мечты разбивались с мерзким треском, осколками раня хрупкое тело. Лучше бы она ничего не знала. Лучше бы не соглашалась стать хранительницей камня. Лучше бы не знала тепла его рук. Ничего не знала. И злилась. Злилась на весь мир и пса, жалея себя и глупое неразумное сердце. Красное пятно исчезло, стоило Кикио оказаться на поляне, где распростерло свои ветви древнее древо. Гошинбоку. Жрица остановилась, давая себе передышку и утирая выступившую на губах кровь. Соль и железо играли на языке, будоража естество. Неспешно, с трудом поднимая ноги, мико обходила дерево кругом, крепко сжимая лук. Ей нужно было лишь увидеть его. Лишь увидеть. Заметить в расплывающемся мире. И не упасть. Не упасть. Кикио глотала ртом воздух, ступая грузно и щурясь от нарастающей боли. - Инуя-а-а-аша, - взревела изможденная мико, вскинув лук и без колебаний отпустив тетиву, - песий сын. Предатель. Кикио грязно выругалась, сплевывая кровь, с упоением вкушая рычание некогда любимой твари. Ханьо не смог уклониться от стрелы, что едва была различима за потоком вложенной святой силы. Он не чувствовал боли, лишь слабость и жжение. - Кикио... мерзавка... предательница, - словно не слыша злых её слов, Инуяша сокрушенно смотрел в темные глаза любимой жрицы. И не узнавал их. Она смотрела с темным торжеством, проклиная его от всего своего черного сердца. До последнего смотрел в эти страшные глаза. Злясь, кляня свою доверчивость, но ничего не понимая. Он оказался у Гошинбоку лишь потому, что с десяток стрел так и норовил пригвоздить его к иному дереву или лишить глаз. Неужели Кикио все это придумала? За этим прислала шикигами к временному убежищу сына великого дайокая?* Зачем? Узнала, что ему давно известно о местонахождении камня. Инуяша не понимал. Он любил Кикио. Верил, что и она любила его. Но сейчас... Испугалась и предала? Как и те, другие люди, которым ханьо осмелился довериться. Убить Инуяшу Кикио не смогла. Остатки тех сильных чувств сумели подавить позывы ненависти, и свята сила лишь запечатала его. Мико уже не видела, как ветви священного дерева потянулись к телу юноши, торопясь обратно в деревню, сжимая кровоточащий бок и запятнанный проклятый камень.

***

Каэде смотрела на дорогу, сама не ведая зачем. Кагоме впервые за долгий срок спокойно заснула, свернувшись под одеялом. Не в силах смотреть на слабую измученную сестрицу, девочка сидела на пороге дома, зевая от зноя и усталости. Она толком не могла спать, боясь повторения ужасающего кошмара, забирающего дорогих сердцу людей. Так было и с родителями, ушедшими на темную тропу неожиданно и безвозвратно. Каэде боялась многого. Грома, незнакомцев, пауков. Перепутать травы или уснуть у открытого огня. Так много страхов. И ото всех оберегали старшие сестры. Только благодаря им Каэде улыбалась и смеялась, забыв обо всем. Кагоме учила её делать дудочки–свистелки из листьев, веточек и всего, что попадется под руку. Учила подвязывать рукава кимоно и как не слышать грома в грозовую ночь. Кикио сотни раз повторяла названия одной и той же травы, как применять и где можно достать. Учила плести корзины и сандалии. Гладила по макушке прохладной ладонью, убирая со лба непослушную челку. Жители деревни относились к ней как к дорогой жрице. Улыбались, баловали и журили за случайные проказы. Жизнь Каэде, полная забот, все равно казалась чудесной и прекрасной. Она умела бороться с горем и училась помогать в этом другим. Никто никогда не видел, чтобы юная мико плакала над разбитыми коленками. Чтобы она жаловалась, с усилием таская к дому тяжелые ведра, наполненные студеной водой. Чтобы с личика сходила пусть и робкая, но улыбка. Поэтому Каэде жила со своими страхами. Но, ощущая бессилие пред настоящими трудностями и бедами, чувствовала себя совершенно ненужной и бесполезной. Заметив на дороге одинокую фигуру, девочка подскочила, приставила руку козырьком ко лбу и внимательно вгляделась. Ошибки быть не могло, возвращалась Кикио. Но шла она странно, покачиваясь и шатаясь, сжимая в руке обыкновенно закинутый на плечо лук. Засомневавшаяся в том, что все хорошо, Каэде бросилась ей на встречу. Одного взгляда хватило, чтобы ужас сковал ноги и руки. Каэде замерла, смотря на старшую сестру, приближающуюся к ней. Образ из сна стал единым с реальностью, и цветы ликориса, что расцветали на белой рубахе, обвивали слабое тело жрицы, впиваясь острыми листьями в тонкую кожу. Разрывая её, давая прорасти новым цветам. Но Каэде пересилила себя. Глотая рыдания, она подхватила руку мико, помогая идти. Стоило им достигнуть порога родного дома, девочка помогла Кикио сесть и убежала за помощью, надеясь на отзывчивость деревенских. С улыбкой мико провожает её, вновь поднимаясь на ноги. Падает на колени у постели Кагоме, надеясь, что не пробудит от мирного сна. Кикио привычно сжимает теплую посеревшую ладонь в своих, перепачканных кровью и землей. С трудом наклоняется, прикасаясь губами ко лбу и просить прощения. За что? Возможно, за то, что не смогла помочь. Возможно за то, что забыла о ней. Позволила задетой гордости покорить разум и волю. Кикио сожалеет. О многом и ни о чем. Ненависть к йокаям все еще бурлит в её жилах неукротимым горном потоком, но она гораздо мягче, чем те пики черного льда, о которые она резалась раз за разом, поддаваясь гневу. В хижину вбежала Каэде, во дворе шумела целая толпа, отозвавшаяся на зов. Кикио вздрогнула и завалилась на бок, не выпуская ладони Кагоме из дрожащих от усталости и болезненного холода рук. - Каэде, - хрипло шепчет мико, кашляя кровью, – дай руку. Девочка, успевшая стать опорой сестре, дабы та не упала, протянула ладошкой вверх руку. Кикио опустила в нее камень, тихо шепча на ухо сестре свою нелепую просьбу. И поднялась, выходя на порог дома, силясь сказать собравшейся толпе хоть что-то, но силы покинули жрицу. Кикио видела лишь встревоженное лицо младшей сестры и невольно улыбнулась, надеясь, что та не будет сильно беспокоиться. Великая мико не проиграет какому-то йокаю. Хотелось бы в это верить, но не обманываться снова. Кикио не видела собравшейся на деревенской площади толпу и украсивших тело атрибутов жрицы. Не слышала рыданий Каэде и потрескивания ветвей, медленно снедаемых пламенем. Это было ни к чему мертвой жрице. Не в силах больше смотреть на то, как огонь уносит с собой старшую сестру, Каэде, вопреки долгу и правилам, уходит, сжимая в маленьких ладошках Камень Душ. Кагоме все еще спит, а потому девочка складывает камень в тканевый мешочек и привязывает его верёвочки к запястью больной. Как того хотела почившая старшая мико.

***

Кагоме проснулась с трудом, не сразу понимая, что жар отступил и слабость, сковывающая тело, исчезла. Рядом спала Каэде, обнимая её ладонь. Девушка не стала её будить и постаралась подняться. Получилось не сразу, но почти успешно. Солнце еще не поднялось, но сквозь занавесь на окнах пробивалось робкий свет. Светало. Но в хижине все равно можно было едва разглядеть хоть что-то, отчего даже собственная кожа казалась Кагоме серой. Мико решила сначала найти старшую сестру, что должна была заканчивать медитацию в маленькой пристройке. Слегка пошатываясь и опираясь на стены, Кагоме приметила мешочек на запястье. Но узел был таким сложным, что девушка не смогла с ним сладить. Ну, и пусть. Она еще успеет расспросить об этом Кикио или Каэде. Глубоко вдохнув, святая дева отодвинула занавеску, проходя в святую святых, готовясь поприветствовать родственницу. Но слова застыли на губах. Окна были слегка приоткрыты, но занавешены. Горели ароматические свечи, наполняя помещение сладким дымом, и десять восковых. Кагоме замерла, с трудом вспоминая, что Кикио что-то спрашивала о йокае, когда лихорадка ненадолго уступила. Но лук старшей сестры был здесь же, почти у ног Кагоме. Как и колчан, туго набитый стрелам. Девушка совсем ничего не понимала. Но когда поднялся ветер, затушивший пламя свечей, Кагоме испугалась. Страх. Липкий необъяснимый страх затуманил сознание. Первым же делом она схватила лук и выдернула из колчана стрелу, готовясь выстрелить. Неужели йокай посмел пробраться в дом мико? Так стремиться исчезнуть со свету? Всюду мерещилась гладкая черная чешуя, поглощающая даже тончайший луч света. Девушка бросилась к занавеске, ведущей к жилой комнате, но отпрянула, заслышав скрип половиц и скрежет когтей. Стоит твари только показаться и Кагоме выстрелит. Она силилась успокоить гулко стучащее в груди сердце. Дух, что метался раненой птичкой в клетке, не давая наполнить стрелу духовной силой. Мешочек на её запястье слабо загорелся, отозвавшись на её беззвучный зов, ровным розовым сиянием. И когда разбуженная громкими причитаниями Каэде вступила на порог, сияние окутало пылкую мико, что была готова выстелить в родную кровь. Под едва различимый смех. Каэде прикрыла глаза руками от слепящего света. Когда померкло сияние, и она осмелилась отнять ладони от лица, сердце девочки рухнуло в пятки. И снова видение из её сна обратилось страшной действительностью. Кагоме, вскинувшая лук Кикио, обратилась в статую. Крик и рыдания оглушили и саму Каэде. Девочка упала у ног сестры, уснувшей каменным сном, и свернулась, утыкаясь носом в колени. Эти два дня в её воспоминаниях стали ужасающим кошмаром, который долгие годы не даст ей спокойно спать.